Пятьсот дней на Фрайкопе
- -
- 100%
- +
– Тебе вкусно, Оллибол?
– Да, спасибо.
И еще через пару минут.
– Еще кофе?
– Нет, спасибо.
И еще чуть погодя.
– Может, еще кофе?
Но Оллибол старалась не смотреть на Рин.
– Я вчера пропустила мамин звонок. Были проблемы за ужином… Мне нужно сходить на станцию связи. Хочу позвонить домой.
– Сходи, Рин. Я побуду со всеми.
– Оллибол, все в порядке?
Рин пришлось повторить вопрос, потому что Оллибол слишком погрузилась в неведомые мрачные мысли.
– Если все хорошо, я схожу на станцию после прогулки…
– Нет, иди прямо сейчас. После обеда обещали повышенную туманность.
Рассказать маме по телефону обо всем, что случилось, Рин не могла, но несколько раз, делая очень многозначительные паузы, повторила: «Мамочка, я напишу тебе письмо. Отправлю завтра же».
«Все будет хорошо, Рин! И голос у тебя очень радостный… Я буду ждать письма».
Ничто не воодушевляло на жизнь так, как разговор с мамой. И пятнадцати минут хватило, чтобы у Рин за спиной в очередной раз выросли крылья, сотканные из маминых предсказаний. И теперь ей было, куда на них лететь.
На обратном пути она забрала туфли для Оллибол, которые та, конечно, забыла захватить. Купила букет фиалок для Мэли (лучше поздравить поздно, чем никогда), захватила дополнительную порцию успокоительного.
Мама говорила, Рин встретит день рождения с лучшим другом, но Оллибол в тот день не было рядом. Рядом был Джироламо, а он пациент. Должно быть, предсказание было не совсем корректным.
Мау напророчила Рин, что к двадцати годам та потеряет все свои способности, а Рин наоборот узнала, что сможет стать настоящим магом и коснуться источника. Стало быть, предсказание Мау было абсолютно некорректным.
И хорошо, когда предсказания грешат неточностями. Иначе, что это за жизнь, если все идет по строгой схеме, на которую ты не в силах повлиять? И Рин, как могла, создавала в своей жизни собственные схемы. Сегодня, например, ее должен был ждать тихий вечер в кругу мирных пациентов, а ночью должен был случиться первый урок с Джироламо. Рин страстно хотелось управлять своей жизнью, ведь разве может маг, желающий коснуться источника, быть не в состоянии спланировать несчастный вечер пятницы?
Несчастный вечер пятницы.
– Оллибол, ты расскажешь, зачем тебя вызвали в департамент?
– Потом.
Рин всегда знала, когда приборы выходят из строя, еще до того, как поломка официально случалась. Она раньше других обнаружила проблему в хлеборезке. Все потому, что Рин четко знала количество секунд, за которое должно быть порезано определенное количество хлеба. Оллибол и Лью всегда удивлялись этой способности, но ведь на свете не было ничего проще. Как можно не заметить, что хлеб нарезается на один счет дольше обычного? А с пылесосом… Как можно не заметить, что в своем обычном «шшшшш» он стал выдавать шепелявое «шщшщшщшщ»? Мелочи говорят о грядущих поломках, но люди слишком заняты своими мыслями, планами, иначе говоря, жизнью, чтобы замечать такие глупости. Поэтому они понимают, что батарейка в пульте от телевизора села, лишь в тот момент, когда не могут переключиться на другой канал. И у них вечно не находится запасного комплекта, вот и мучаются несчастные, воруя батарейки из других приборов.
– Оллибол, – осторожно начала Рин, – что-то серьезное случилось?
– Все хорошо. Ты не видишь, я занята? – Оллибол не взглянула на подругу, смахнула крошки со стола.
Но на столе крошек не было, ведь Рин была здесь.
Поломки в отношениях с людьми тоже можно предсказать. Никогда и ничего не бывало у Оллибол «хорошо». Она бы сто раз прокляла департамент за то, что заставили ее тащиться «к тумановой матери ради какой-то нелепой дряни». Да. Именно так она бы и сказала. А еще она бы целый час рассказывала Рин о том, кого встретила по пути, о том, как дорого стоит такое-то платье в витрине такого-то магазина и что Оллибол обязательно на него накопит, потому что она, Оллибол, не собирается привыкать к жизни, где не может себе чего-то позволить.
Все на свете состоит из деталей: и хлеборезки, и людские отношения. И все выходит из строя, когда выпадает хотя бы одна мелочь, вроде винтика или привычки говорить о том, кого ты сегодня повстречал на пути к дому. Вот такая важная эта штука – деталь.
– Рин, ты уложишь всех, а я возьму на себя Джироламо. Тебе, наверное, было сложно все эти дни. Не беспокойся.
– Мне несложно, Оллибол, – в груди Рин зашевелилась тоска, или что-то подобное. – Я уложу Джироламо.
– Нет. Я сама с этим справлюсь.
Если бы Рин была экстравертом, все было бы иначе: гневный румянец окрасил бы ее щеки, глаза бы заблестели, и она бы четко и громко сказала, что забирать у нее самого сложного пациента в тот момент, когда он стал самым идеальным, благодаря ее, Рин, стараниям, видится ей крайне несправедливым. А говорить с ней таким тоном и вовсе неприлично. Ведь она, Рин, не просто сиделка при практикующем будущем враче. Она, Рин, вроде как считается подругой Оллибол. Друллегой! А с друллегами так не разговаривают.
Но Рин была интровертом.
– Хорошо, Оллибол.
И тряпкой.
Пятьсот сорок восемь, пятьсот сорок девять, пятьсот пятьдесят…
И снова мысли, вместо долгожданного сна.
Если бы Рин была министром образования на Кальсао, она бы ввела в школах обязательный предмет под названием: «Умение общаться с людьми и отстаивание личных границ». Этот предмет помог бы людям гораздо больше, чем лазание по обрывам и гадание по туману.
Предсказания все же часто сбивают с толку, а границы все же хотелось бы уметь защищать.
Шестьсот двадцать два, шестьсот двадцать три…
Все границы нуждаются в защите: и границы фрагментов, и личные. Сейчас нужно было срочно уснуть, а не мучиться, выдумывая тысячи ответов для Оллибол, которые Рин никогда не озвучит.
Агме встретила черной густотой. Джироламо в виде человека-сгустка уже был на пороге своей двери, рядом с тем местом, где открылась дверь Рин.
– Прости… Я долго не могла уснуть… Считала до пяти тысяч…
– Риииын.
– Да-да?
– Олллллоооолооооо, – промямлил сгусток.
Рин пристально посмотрела на сгусток. Он был темнее обычного и говорил так, будто ему к лицу прислонили подушку.
– Джироламо, попробуй еще разок, пожалуйста.
– Олллоолоооолоо.
Он снова только мычал. Рин молчала, вглядываясь в сгусток, а сама судорожно пыталась понять, что за слово он пытался ей сказать. Что-то связанное с тенью? Источником? Мостами?
– Ололооооо. Помоооо. Гхиии. Рииын.
Сгусток зашипел, заискрился и с треском исчез вместе с дверью.
Рин решила ждать. В прошлый раз было то же самое. Должно быть, Джироламо трудно перемещаться во сне, трудно удерживать себя в этом мире. Но ничего… Все будет хорошо, тем более так сказала мама. Вместе с Джироламо Рин построит мост прямо до источника, и Джироламо все починит. Тогда они отвоюют границы всех фрагментов. А потом она научится защищать и свои. И Оллибол она завтра же скажет…
Ололо… Не может же это быть «Оллибол»…
Дверь качнулась, Рин упала прямо внутрь тьмы, что скрывалась за ее спиной, дернула ногой, все тело пронзило щекотными и колючими иголками, и она резко открыла глаза.
Что делать, когда будильник не прозвенел и его не надо выключать, а провалиться в сон невозможно? Невозможно, потому что надо разобраться с тем, что… Что делать, если не понимаешь, надо ли заправить кровать, одеться, причесаться, поправить покрывало… Как вообще люди могут начинать свой день без списка действий?
Рин посмотрела в окно – туман.
Прислушалась к спящему дому. Другой бы на ее месте, может, и не заприметил лживой тишины, но не Рин. Что-то кралось.
Сердце отяжелело от страха и затрепыхалось, словно подстреленная птица в агонии. Что-то кралось человеческими шагами или же… Нет! что-то катилось мягко по полу. Или все вместе: и шло, и катилось!
Оллибол вставала по ночам и, не беспокоясь о сне других, топала на кухню за стаканом воды, а потом в туалет и возвращалась в комнату. Она никогда не кралась… По крайней мере, раньше, до того, как ее вызвали в департамент социальной помощи.
Рин едва слышно подобралась к двери, задержав дыхание, мягко опустила ручку, чтобы щелчок не спугнул крадущегося.
Крупная спина Оллибол загораживала того, кого она спускала по лестнице для колясок, но Рин не сомневалась: в коляске был Джироламо.
– Что ты делаешь, Оллибол?
Голос Рин ей самой показался чужим, словно в ней тоже что-то сломалось, но об этой поломке станет известно намного позже, прямо как с пультом, когда не будет ни запасных батареек, ни возможности переключить канал.
Оллибол остановилась и, не повернув головы, грубо ответила:
– Иди в комнату и не мешай.
И продолжила спуск.
Тогда Рин побежала к соседней лестнице, отсчитала пять ступеней вниз и снова окликнула Оллибол:
– Куда ты его везешь? Что происходит?
Рин бросила взгляд на Джироламо: оболочка без чувств, глаза которой смотрели безжизненно и отрешенно в неизвестном направлении. Он никогда не был таким!
– Что ты с ним сделала, Оллибол? И куда ты его везешь?
Оллибол снова остановилась, могла бы просто слегка повернуть голову, чтобы посмотреть Рин в лицо и ответить на вопрос, но она не сделала этого.
– Уйди и не мешай. Иначе убью.
Рин могла ожидать чего угодно, но только не подобного ответа. Все рухнуло в момент, нога оступилась, и Рин покатилась кубарем с лестницы. Целых семь ступеней. В другой раз она бы еще полежала на полу, заранее сокрушаясь о том, что, должно быть, переломала себе все конечности и теперь ко всему придется привыкать заново. А если сломались руки, как заправлять кровать? Но сейчас Рин вскочила на ноги и преградила путь Оллибол.
– Остановись. Давай поговорим. Что случилось? Что сказали в департаменте…
Но Рин не успела закончить, кулак Оллибол со всего размаху влетел прямо ей в нос. Раздался хруст, и в глазах заплясали молнии. Рин приземлилась на копчик. Словно спицу вонзили в позвоночник прямо до шеи.
Что-то бахнуло рядом с ней. Джироламо замычал едва слышно, будто его опоили приличной дозой запрещенного в доме милости невизгуна. Оллибол потянула пациента за шиворот, обхватила под мышки и постаралась затащить в коляску, с которой он скатился вниз. Другая бы не справилась на ее месте, но Оллибол была крупнее Джироламо. Она усадила его, привязав ремнем, и покатила к выходу.
Рин поднялась по стеночке, спина Оллибол качалась из стороны в сторону, словно маятник. Рисованный акварелью маятник, который от боли в носу слишком расплылся на фоне кухни.
С Оллибол что-то сделали в том проклятом департаменте, потому что она бы никогда так не поступила. Бежать было больно, а кидаться на спину Оллибол еще больнее, но Рин прыгнула на нее, обхватив руками и ногами.
– Оллибол! Пожалуйста, не надо! Это же я! А это наш Джироламо! Остановись!
Если бы великану докучала букашка, он бы через плечо дотянулся до нее, ухватил большущей ладонью, покрутил, повертел да прихлопнул. Оллибол сделала почти то же самое, стянула Рин с себя и швырнула спиной в закрытую дверь. Теперь Рин валялась на полу, преграждая путь к выходу.
– Мы тебя переедем. Да, Джироламо? Мы ее переедем прямо на твоей коляске, – сквозь зубы цедила Оллибол. – Раз, два, трииииии.
И Оллибол, упершись руками в поручни, побежала прямо на Рин. Джироламо пытался соскользнуть на пол, чтобы остановить коляску, но его держал ремень, а Рин все никак не могла подняться.
Последнее, что бросилось в глаза, – красные туфли, которые Рин забрала для Оллибол, мутные глаза Джироламо и зажатый в его руке фонарик.
Дверь за спиной внезапно исчезла, и Рин вывалилась на порог дома, а Оллибол, взвизгнув, остановилась. Дверь открыл Лью.
– Лью! – Рин и хотелось бы крикнуть, но вместо этого она прошептала его имя.
Лью перепрыгнул через Рин и бросился на Оллибол. Все закончилось быстро. От столкновения Оллибол грузно повалилась на пол.
Рин поднялась с пола, переводя взгляд с Джироламо, с которым, к счастью, все было хорошо, на Лью, который подозрительно вовремя оказался здесь. Лью еще мгновение смотрел прямо на Рин, а потом распался на сотни огненных крошек. Ойгоне.
Глава 9. Чайная ложка уксуса, зубчик чеснока и «специальный флакон».
Пока Рин собственными руками ограничивала свободу Оллибол ремнями для буйных, Лью-ойгоне нашел для Джироламо нейтрализатор. По полу заплясали световые круги-извинения.
– Нет-нет, ты ни в чем не виноват! Очень хорошо, что мы справились с Оллибол… Только что делать, когда она очнется…
Джироламо указал фонариком на дверь процедурной, и Рин поковыляла туда. Она, конечно, хотела покатить и Джироламо, но тот жестом показал, что поедет сам. И ехал он очень криво, будто снова потерял чувство направления. Поганый невизгун, должно быть, посадит мозговую активность, и что с этим теперь делать?
Рин, вытерев тыльной стороной ладони хлынувшую из носа кровь, схватила все, что осветил Джироламо: лед, ватные тампоны и обезболивающее – и развернулась, ожидая дальнейших указаний.
Свет от фонаря упал Рин на руки, а потом пополз к носу.
– Нет-нет, ты не понял. Со мной потом разберемся, сейчас нужно решить проблему с Оллибол.
Но Джироламо цокнул языком и снова осветил руки, а затем и нос Рин.
Спорить – только время терять.
Нужно действовать быстро: приложить лед, вкрутить в ноздрю ватный тампон, сдержав собственный скулеж, потому что истинные интроверты не скулят из-за какого-то там сломанного носа. И все же… это чертовски больно.
– Так лучше? Теперь к Оллибол!
Джироламо снова цокнул языком и резко направил фонарь на обезболивающее. Рин проглотила две таблетки.
– Что делать?
Казалось бы, это Рин должна была решать, что им сейчас делать, и уж никак не ждать распоряжений пациента.
Джироламо посветил на ящик.
– Открыть?
Она поочередно доставала медицинские колбочки и пробирки, подносила Джироламо, но он каждый раз водил фонарем слева направо, отвергая их, пока, наконец, она не наткнулась на бутылек с надписью «специальный флакон».
Свет от фонаря скользнул по полу в сторону кухни.
В кастрюлю Джироламо потребовал залить один литр воды, засыпать в него все содержимое «специального флакона». Рин несколько раз уточнила, действительно ли все нужно израсходовать на Оллибол, но Джироламо так многозначительно вздохнул, что Рин, молча кивнув, высыпала все. А затем он потребовал добавить зубчик чеснока, чайную ложку уксуса и все перемешать.
– Что теперь?
Джироламо осветил кухонные часы.
– Будем ждать?
Фонарик снизу вверх, а потом снова бесчисленные круги.
– Пожалуйста, не извиняйся. Ты ни в чем не виноват. Если бы я не успела, я бы себе не простила.
Рин вытащила турунду, чтобы заменить ее, и повторила.
– Я бы себе не простила… Зачем она тебя забрала? Ты предполагаешь?
Фонарик снизу вверх.
Когда Оллибол зашевелилась и зарычала одновременно, Рин была готова. Она влила ей в рот ложку приготовленной смеси, а за ней еще одну и еще. Оллибол плевалась, рычала и мычала, словно разучилась говорить, долбила ногами по полу, сбивая пятки любимых туфель. Но на седьмой ложке затихла и обмякла. Пару минут она лежала как неживая, а потом открыла глаза и уставилась на Рин, попыталась пошевелиться, осознала, что связана, и… испугалась.
– Что случилось, Рин? Что происходит…
Свет фонаря прыгнул на кастрюлю, а затем на Оллибол. Джироламо требовал продолжать поить ее, а Рин хотелось кинуться к подруге и развязать ее поскорее.
– Оллибол, я все тебе объясню, но ты должна кое-что выпить…
– Который час? Я не буду ничего пить!
– Оллибол, пей, пожалуйста.
Через пять ложек, три из которых она все же сплюнула, похитительница снова завела разговор:
– Отпусти меня. Зачем вы это сделали? – Оллибол покосилась на Джироламо.
И Рин тоже на него обернулась, но Джироламо был непреклонен. Фонарик на кастрюлю и на Оллибол.
– Прости… Тебе нужно еще…
И Рин снова залила в рот несчастной четыре ложки.
– Что у тебя с носом? Туманова мать, что здесь вообще творится?!
Свет от фонаря попал Рин на руки, а затем на ремни Оллибол. Джироламо разрешил, наконец, ее развязать.
Только когда туман за окном впитал в себя розоватые отсветы солнца, Оллибол пришла в себя от свалившегося на нее потока информации.
– Я до сих пор не могу поверить, что он разговаривает фонарем! И как ты могла скрывать? Какая ты после этого друллега?
– Оллибол, не начинай…
Рин была счастлива от того, что подруга вернулась, и счастлива, что теперь ничего не нужно от нее скрывать, а еще у нее не болел больше ни позвоночник, ни нос, потому что Оллибол вылечила их заклинаниями. Но было и то, что омрачало это и без того дикое утро. То, что в департаменте сделали с Оллибол, чтобы выкрасть Джироламо.
– Все как в тумане, Джироламо, – начала Оллибол. – Я бы никогда тебя никому не отдала, но они опутали нас своими мощными заклинаниями… Нас всех собрали в зале, всех, кто работает в домах милости… Много говорили о преобразованиях, о стажировках для инфамов, о трудоустройстве в самом департаменте. А потом одна из этих сплела в воздухе заклинание, и мы увидели тебя. Я не сразу тебя узнала… Сам понимаешь…
Оллибол виновато посмотрела на пациента, а потом посмотрела на Рин.
– Знаешь, Рин, он совсем другой, когда владеет телом и лицом. Такой… живой. И рот не такой косой, как сейчас. И взгляд у него острый, внимательный, немного строгий и немного хитрый. И немного теплый.
– Оллибол, хватит. У него и сейчас все в порядке, – громко сказала Рин и потом одними лишь губами, возмущенно глядя на подругу, дополнила: «Он же все понимает!».
– Да… Это… Так вот. Показали нам тебя и сообщили, что твои родственники тебя потеряли. Спросили, в каком доме милости ты находишься. Я хотела сказать, но подумала, что все это слишком странно, и промолчала. И пока все рассматривали твое здоровое изображение, ну то есть… тебя до того, как ты стал выжженным, я краем глаза уловила мелькнувшую сбоку сеть заклинания. Она вспыхнула на мгновение и исчезла. Нас распустили, но теперь я точно знаю: этим заклинанием они собирались заставить одного из нас привести тебя. Они не знают, где ты… Я не собиралась тебя сдавать, но, когда я шла по улице, что-то начало меняться в моей голове против моей воли. Мысли путались, воспоминания… А дальше все как в тумане… Прости меня, Рин.
– Все в порядке, Оллибол! Ты же не понимала, что делаешь.
– Хорошо, что я не поленилась и докупила в аптечку флакон. Он нейтрализует заклинание на некоторое время…
– В смысле на некоторое время?! – Рин с ужасом перевела взгляд с подруги на Джироламо.
– Вот так, Рин… Возможно, я снова буду пытаться выкрасть его… Чтобы снять с меня заклинание, нужен сильный маг. Они там, в департаменте, сильные… Я не могу распутать сама эту магию.
Какое-то время все трое сидели молча, а потом Джироламо включил фонарик и показал на себя, а затем на дверь.
– Ты хочешь уйти? – удрученно спросила Оллибол.
«Да».
– Это мне нужно срочно уехать отсюда, Джироламо. Я представляю для тебя опасность.
«Нет».
И снова Джироламо осветил себя, а потом дверь.
– Нет, нет и нет, – четко ответила Рин. – Куда ты пойдешь? Ты нигде не сможешь спрятаться… Боже! Это действительно катастрофа! Самая настоящая! Раз, два, три, четыре, – Рин принялась расчесывать грудную клетку, стараясь от подступившей паники не запутаться в числах до десяти.
– Он прав, Рин, – встряла Оллибол, – я буду пытаться его выкрасть, а, если я не смогу, они начнут искать его другими способами… Могут пойти проверки по всем домам милости. Его нужно спрятать. И от них, и от меня.
Джироламо посветил на Рин, а затем на потолок.
– На потолок залезть? – удивилась Оллибол.
Но Рин знала, что нужно делать. Он требовал карты.
Оллибол заварила чай и вплела в него заклинание забвения.
– Я забуду все, что увижу на картах Джироламо, – прошептала Оллибол и выпила кружку залпом.
Место, которое проявилось на одной из карт Джироламо, выглядело презентабельно, но очень мрачно.
– Это не центр, верно? – начала она.
«Нет».
– Севернее?
«Да».
– Рин, на севере Фрайкопа элитные районы…
– Это твой дом, Джироламо?
«Да».
– Но разве там тебя искать не будут?
«Нет». «Нет». «Нет».
– Одна проблема, в доме милости зарегистрировано тринадцать человек. И если пациентов не досчитаются… – Оллибол заелозила на стуле.
Джироламо посветил за окно.
– Ойгоне его заменит. Он в Лью превратился и спас нас… – начала объяснять Рин.
– Рин! Я помню… – сконфузилась Оллибол.
– Значит, сможет превратиться в любого другого пациента. И, Оллибол, мы найдем сильного мага, который снимет с тебя заклинание. А когда проверка закончится, когда заклинание с тебя будет снято, тогда мы сможем вернуться. И все снова будет хо-ро-шо!
Оллибол опустила глаза в стол, и Рин тоже стала рассматривать выглаженную накануне скатерть. Ни одной складочки.
– Когда вы должны выезжать? – наконец спросила Оллибол.
Джироламо долго смотрел в правое плечо Рин.
– Сейчас? – уточнила Рин, заранее понимая, каким будет ответ.
«Да».
Глава 10. Лестницы, платформы и этика дружбы.
Рин ненавидела изменения. И еще один переезд казался ей настоящей катастрофой. Во сколько теперь ей нужно будет вставать, из какого материала покрывала в доме Джироламо, есть ли там хлеборезка или нужно будет нарезать хлеб самой? Рин не против, просто ей хотелось бы знать заранее каждую мелочь. Чтобы хоть немного успокоиться.
– А если они не придут завтра? Те, кто его ищет? Если они будут тянуть? Если вообще вся эта неизвестность растянется на неделю?
– Не знаю, Рин… Не знаю…
– Как же ты справишься со всеми без моей помощи?
– Я всегда справлялась со всеми, помнишь? Им ничего не надо, они же выжженные.
Джироламо постучал основанием фонарика по ручке коляски, обращая внимание Рин и Оллибол.
– Он светит на карту с лестницей, Рин.
– И что это значит?
Оллибол закатила глаза.
– Туманова мать! Друллега, ты просто не от этого мира! Вот что значит никуда не ходить дальше одной единственной улицы. На Фрайкопе лестницы – один из способов передвижения. С тобой говорить бесполезно.
Оллибол присела на корточки напротив Джироламо.
– Если мы вызовем лестницу для людей с ограниченными возможностями – это рискованно?
«Да».
– Тогда как ты хочешь передвигаться по ним?
Джироламо снова посветил на карту: на ней четко прорисовывалась лестница, подвисшая посреди туманного кокона, с синей ковровой дорожкой и двенадцатью ступенями.
– Ты хочешь вызвать обычную лестницу? – засомневалась Оллибол. – Но как ты будешь передвигаться? Ты же не можешь ходить!
Джироламо посветил себе в грудь, а потом на Рин.
– Ты с ума сошел? Ты посмотри на нее! Она тебя не дотащит! В общем, сделаем так, – Оллибол решительно хлопнула в ладоши, – мы оставим Рин здесь, а я тебя провожу до дома и побуду с тобой до тех пор, пока опасность не…
– Оллибол! Ты пытаешься снова его забрать… – ошарашенно пробормотала Рин, цепляясь за ручки коляски.
– Точно… – Оллибол тряхнула головой и снова уставилась на Джироламо, – она же как соломинка. Как она будет тащить тебя?
Джироламо посветил на карту с ойгоне.
– Он поможет?
«Да».
– Тогда ладно.
И снова фонарик заплясал по картам, а Рин с Оллибол наперебой принялись угадывать то, что пытался сообщить Джироламо.
Через час все трое стояли у одного из обрывов неподалеку от дома милости. Точнее стояли только Рин и Оллибол, Джироламо сидел в коляске.
– Если сегодня придет проверка и если сегодня удастся найти сильного мага, завтра же мы вернемся, Оллибол.
Подруга неуклюже пожала плечами:
– Ты все запомнила, друллега? Вы ведете пьяного друга домой. Ты заканчиваешь стажировку в университете на медицинском факультете. Вы познакомились в одном из баров минувшей ночью…
Оллибол резко замолчала, и глаза ее расширились от удивления. В воздухе в трех метрах от Джироламо заплясали оранжевые огоньки. Пульсируя, они разрастались, приближались друг к другу, склеиваясь в тонкие нити сверкающих молний.
И пока Оллибол завороженно наблюдала за превращением ойгоне, Рин вдруг сделалось тоскливо. Ей показалось, что она очень нескоро вновь увидит подругу и очень нескоро сможет вернуться в дом милости, где все так привычно…
– А если эта неопределенность растянется на десять дней… – шепотом обратилась Рин к Оллибол, но та не ответила.
Между тем тонкие нити уже переплелись между собой и образовали контур человека. Теперь все сосредоточилось внутри контура. Огненные точки заплясали в броуновском движении, сталкиваясь и разлетаясь, ударяясь о стенки контура. Вскоре рисованный в воздухе эскиз человека заполнился паутиной дрожащих жилок, меняющих свой цвет в хаотичном порядке от красного до бледно-желтого. Раздался треск, все замерло, и прямо на глазах Оллибол и Рин материализовался молодой человек с копной непослушных волос кирпичного цвета, россыпью веснушек и задорной улыбкой.