Ностальгия, или Необъявленный визит

Глава 9

«…Грусть напрасна, потому что жизнь прекрасна!» – буквально ворвался в палату в распахнутом больничном халате вихрь. Красавчик-метис, черноволосый, с серыми, почти голубыми выразительными глазами, с виду тридцати – тридцати пяти лет, исполнил чистым тенором припев знакомой популярной песни.

С Георгием Константиновичем тепло расстались накануне – его выписали. Он сам, «малым ходом», спустился вниз, там его ждала черная представительская «Волга». С тротуара он обернулся, неуклюже, по-сталински, помахал мне рукой. Я долго провожал глазами прошлое, ставшее моим неотъемлемым. Машина скрылась за густой шапкой отливающих лаком магнолий, а я все не мог снять оцепенение. Острая тревога от наступившего вакуума «жевала» меня всю ночь. И вот явление!..

– Говорят, ты помогаешь всем алчущим и страждущим? Анзор Квантришвили – будем дружить! – представился на идеальном русском красавчик.

Я пожал протянутую цепкую руку. И впоследствии Анзор оставался таким же, каким предстал в первые минуты общения: веселым, взрывным, открытым. В щель двери протиснулась Этери – красная, с потупленными в пол глазами. Она, ничего не говоря, подошла к заправленной кровати моего соседа, расправила постельные атрибуты и показала приглашающим жестом. Анзор благодарно приобнял ее за плечи – жестом иллюзиониста откуда-то зашуршал шоколадкой.

– Мадлобт[2], – еле слышно вымолвила Этери, еще ниже опустила голову, протиснувшись мышкой назад.

Грузинки этой формации начисто лишены иронии и игры – она выдала себя с головой. Хотелось бы, чтобы и сегодня ничего не изменилось. Вековые традиции в крови у этого замечательного, гордого, красивого народа – Анзор понравился ей.

Глава 10

Пришло лето, знойное и сухое. Васька сдал летнюю сессию. Значительный, возмужавший, с пробившимся баском, он продолжал навещать меня. Всякий раз я провожал его на первый этаж до самого выхода. Долго толкаясь у двери, порой мешая движению, мы расставались с потугами. Он никогда не решался первым подать инициативу – обычно «выпроваживал» его я. В этом году, согласно учебному плану, будущий судоводитель отправлялся с курсом на плавпрактику на парусный барк «Товарищ». За практикой – месяц отпуска.

После времени долгой зависимости делалось жутковато от мысли, что рано или поздно придется выйти отсюда в открытый мир. Я чувствовал себя незащищенным, более того – несчастным, пугала возможность повторения обострения. Скованность и внутреннее противостояние все еще подкрадывались в ночные часы. Своими опасениями я поделился с врачом. Она общалась со мной, как общалась бы с сыном. С Васькиной подачи она посоветовалась с его отцом – после нескольких компромиссов меня решено было отпустить к ним домой на две-три недели, думаю, они хотели таким образом постепенно приобщить меня к самостоятельности в новом качестве.

Васька раньше делился своими планами на отпуск, только из-за меня он не поехал в этот раз никуда: уступил мне свою кровать, поселившись на раскладушке рядом. Целый месяц мы вспоминали с ним все в шутку называемые «довоенные шалости», облазив заново одичавшие без нас окрестности.

Зараженный мнительностью, я нет-нет, да и прислушивался к ритму сердца, заглядывал в безоблачное небо, ждал своего облачка. Сердце громко отзывалось в груди, отдавалось в шее, в кончиках пальцев, но его четким ритмом зачастую я оставался удовлетворен.

По истечении времени отпуска Васька облачился в форму – его ждал второй курс, меня же – продолжение лечения с серыми буднями.

Глава 11

С опаской подошел к ставшей родной палате, не надеясь увидеть знакомое лицо, а тут такая радость, хотя она и оказалась преждевременной. При встрече с Анзором мы обнялись, как старые добрые друзья. За прошедший месяц рядом с ним выписалось два пациента. Анзор продолжал сыпать прибаутками. И все же внешне он неузнаваемо изменился: в его глазах застыла затаенная, но печать больного человека.

Еще я приметил более чем теплые отношения с Этери. В свободную минутку она заходила в палату, садилась у двери на краешек стула, скорбно сложив на животе руки, она всегда молчала – покорная улыбка не покидала ее горящего румянцем лица. Мне становилось понятно: она стесняется меня, и я под разными предлогами выходил в коридор, оставляя их наедине. Не раз заставал ее сидящей у него на кровати, но это позже, когда он больше лежал. Ее рабочие руки тонули в его нежных объемных ладонях.

Красавицей, даже под большим нажимом, назвать Этери было невозможно: краснощекая пышка маленького росточка, – но сколько природного обаяния, сколько сострадания к боли других. Никогда позже мне не довелось встретить в одном человеке столько искренности и великодушия. Не из праздного судачества, уверен, из сострадания к ней, немного и от скудности больничного обихода, ее историю пересказывали из уст в уста. Поведали мне ее еще тогда, когда первые два месяца надо мной «экспериментировали» и я больше лежал, чем ходил, когда переживал тяжелый кризис. Она сама рассказала мне в общем знакомую, классическую трагедию. Улучшением морального состояния, появившимся желанием бороться и жить я во многом обязан этой девушке из затерянного высоко в горах грузинского села. Она пострадала за свою доверчивость. Над ней надругался парень из ее же села – одноклассник, приехавший из города на побывку к родителям. На родной земле его бы нашли, но он позорно сбежал в неизвестность. Непреложность законов в глубинных корнях этого народа – редкие отклонения в поведении отщепенцев не дадут вам иной картины. От позора она уехала в город. По обычаю горцев, жизнь на родине для нее была окончена. В этом обаятельном человечке живое сострадание лежало на поверхности. Неумолимая статистика именно таким людям не сулит ничего многообещающего – им больше других не везет в сердечных вопросах.

Глава 12

Через некоторое время меня позвали в ординаторскую. Лечащий врач писал – она тут же отложила ручку, встала и присела на кушетку рядом. Внешне она выглядела всегда сосредоточенной, если не суровой. Сегодня, с высоты своего холма, я представляю, как молода она была тогда в свои тридцать пять. Уже в то время, имея обширную практику, она тянула лямку заведующего отделением. В ней сочетались две силы: неприступная суровость боролась в ней с цветущей молодостью.

Она села рядом совсем близко, настолько, что больничные запахи затмились ее своеобразным женским ароматом. Мне стало неловко от такой близости, но вместе с тем мне хотелось прикоснуться к ее руке. Трудно объяснить тот первый юношеский порыв. В нее можно было влюбиться за внешность, и я не знал, как вместить ее в сочетание с деловыми качествами. Она сидела рядом – я ощущал всеми порами ее трепетность, видел на расстоянии легкого наклона ее вздымающуюся дыханием грудь. Некоторое время она молчала, ладонью руки взяла мою голову и прижала к плечу. Эти мгновения стали лучшей терапией из всех прочих. Много позже, очень далеко от того места, когда мне становилось трудно, я вспоминал эти мгновения, и все плохое улетало эхом, растворялось, как весенний снег. В ординаторскую вошел терапевт. Всегда оптимистичный – он вел соседнюю палату, как-то слишком сосредоточенно посмотрел на нас, сморщил высокий лоб, осененный внезапной мыслью, вышел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

С грузинского: «Как дела, уважаемый?»

2

С грузинского: «Спасибо».