За шепотом листвы

а

По поверхности коры расползались трещины, бесстрастной сухости, превращая клетки в тлеющие угли. Селиан смотрел на мониторе в микроскоп, сужал глаза, устало-одиноко наблюдая, как тянется, ветвится, тяжестью тропа без жизни, и до сих пор не понимал, что происходит с тканями Масала’я’Мотемы: даже в герметичном стеклянном куполе напротив, в лабораторных условиях, способных веками удерживать клетки в консервации, – даже так кора потерянного дерева рассыпаясь засыпала (или наоборот?).

Живот зарычал. Юноша оторвался на секунду от монитора, заглянул в экран дополненной реальности, экзокортекса, чтобы заказать домой сушеные бананы, а после задержался: на реальном столе стояла голография, сделанная крестным.

Эта была своего рода панорама невольной жизни болотной совы. Склонившись над компьютером, Селиан видел только конец, но не хотел смотреть. Со скрипом откатился на кресле назад. Теперь: крохотная Афина, но уже с победоносным белым ликом в виде буквы «ви», хотя она еще не могла видеть из-за дефекта, – в руках у юного выпускника. Он проклинал тогда весь мир: первый день на работе, и уже исправление генома; как говорил куратор, нежелательно, чтобы, если вдруг ее отпустят из зоопарка, слепота передалась вольному потомству (не звучало ли излишне утилитарно? Хотел думать о всей Земле, но…).

Затем – Селиан пролетел дальше по голографии – Афина впервые посмотрела в душу. В отражении ее огромных зрачков, с тушью вокруг, он впервые в жизни увидел благодарность, не только на своем лице. Да, в тот день он еще благодарил сову за прозрение, чтобы куратор похвалил, но позже, когда именно на него свалили кормежку, воспитание…

Селиан пододвинулся к последнему моменту, на который мог смотреть. Афина, после долгих месяцев абилитации (помнилось, у нее одно крыло было на три сантиметра уже, чем надо), наконец слетела сама с искусственной веточки в вольере и приземлилась на плечо Селиана. Он от радости улыбнулся до боли в мышцах, пальцем пробрался под эгиду бежевых перьев и почесал под подбородком впервые. Ей так понравилось, что она отвела смущенно клювик и погладила его окрепшим крылом. После этого Афина подросла, и вокруг ее пухленького лика вырос пальмовый венок из белых перьев.

Селиан не стал досматривать. Помассировал глаза и с сожалением вернулся к монитору. Как всегда, ненавистная кора находилась на поздней стадии: иссыхала серея. Юноша клавиатурой ввел команды и добавил немного водного раствора на препарат. Потянулся к контроллеру микроскопа, чтобы увеличить масштаб. Пустой халат зашуршал, отвлекая, и юноша попытался сесть поудобнее, но кресло слишком прогибалось от напора: даже через одежду ощутил холод железа. Микроскоп моргнул пару раз. Общинный план коры сменился единичной клеткой. Вода подтекала к ее стенке. И малое сияние вспыхнуло на самой границе монитора. Капля, стягивая пепельной пленкой клетку, испарялась от жара. Селиан направил манипулятором окуляры к месту сияния, но не мог поймать: оно оставалось на грани, как далеко бы не заглядывали глаза микроскопа.

Тень накрыла монитор. Потемнела та непостижимая грань, и сияние внезапно исчезло. Селиан, едва погруженный в свои исследования, повернулся, с досадой уткнулся в одну из каменных нашивок на плече человека, лису с двумя хвостами, покрывшую всё белое плечо халата. А подняв чуть выше глаза, Селиана передернуло от взгляда крестного, холодного, как искусственные льды Антарктиды. За очками (он их носил не по здоровью) на его носу, льды увеличивались и казались более иллюзорными.

– Как твои достижения в этот раз? – Спросил мужчина и поправил нарощенные, слегка поседевшие, волосы в месте, где незнакомый человек не заметил бы залысины.

Селиан бросил безнадежный взгляд на монитор. Черная, выжженная кора, как всегда, вопреки законам природы, – мертва.

– Ты и сам можешь видеть. Опять… – Голос юноши прорезался, надорвался, как скрипка, от усталости.

Он резко встал – передвинул в компьютере на доске канбан свою задачу – фактически выбросил в мусор: опять неизвестность, опять неудача (кто вообще отслеживает эти спринты проектов, менеджеров нет же? Только вот этот, стоит, представитель круга, но он и сам всё видит…) – выключил монитор и побежал к выходу.

– О, и я вижу такой потенциал! Такой карьерный рост! Только тебе бы поторопиться, видишь ли, мы не укладываемся в план…

О, Селиан бежал как можно быстрее, перепрыгивая стыки стерильных, отполированных плит и не смотрел вниз, а мужчина в тени не поспевал: отражение ламп ослепляло, и он даже снял очки, потому что в комнате они одни, и открыл портсигар, который носил вместо часов, а вместо сигарет там красовалось зеркало – мужчина оценивал себя.

– Роткив! – Селиан бросил халат на вешалку у двери и развернулся. – Какой план! У нас заканчиваются запасы. Передай еще раз… Да сколько угодно раз!.. Совету директоров, что нам нужна экспедиция за город. Я не смогу узнать, если…

Селиан тяжело выдохнул. Мысли об этой компании, всего лишь клетке в механизме кейрецу, раздражали. Прикрыл и помассировал глаза.

– Хорошо-хорошо, но не надейся только на них… – Он, довольный, закрыл портсигар. – Или меня.

Заметив, как подопечный возмущенно поморщился, Роткив подбежал поближе. Его всегда смущали эти слабые впадины на неясном лице Селиана: совсем не подходили легкой расплывчатости, как у незавершенной скульптуры, нарушали необычайное ощущение сопричастности к творческому процессу; и пусть кого-то (они Роткиву индифферентны) может пугать такая неполнота, пустота даже, напоминание о смертности, но эта мягкость – величайшая привлекательность.

– Хэй, посмотри!

Совенок открыл глаза, непонятного, за узкоскостью, цвета, грустные, потерянные, – грустные глаза. И Роткив провел рукой перед лицом – появилась монетка.

– Ты сможешь справиться сам. – Хоп, хоп, хоп, переходя с одного пальца на другой, взяла и – Роткив сомнул саму реальность в кулак, а потом показал пустую ладонь – монетка исчезла. – Даже если мир пытается раздавить… – тогда он потянулся к белым глиняным волосам Селиана – хоп, достал серебро из кортекса, показал, улыбаясь, – ты найдешь путь: ты истинно умен…

Хоп, монетка опять исчезла; потянулся к сердцу и – совенок перехватил руку, достал спрятанное в рукаве волшебство, ловко пожонглировал и подбросил щелчком обратно Роткиву.

– Я не… Ребенок. Уже. Есть вещи, которые нельзя просто взять и…

– Ты видишь это так? – Роткив убрал монетку в карман и надел очки, когда юноша повернулся и мыслью в префронтальной коре открыл механическую дверь, намереваясь сбежать. – Не забывай: если мы не вырастим это дерево, не выделим молекулы (или чем оно там с Сомниум Меморией борется), то болезнь может нас много лишить: выручки, клиентов… Карьеры… – Селиан со вздохом «Нас» вышел из комнаты, а Роткив опомнился и постарался уцепить: – Я рассказывал тебе, как бросил курить?

Юноша, к сожалению, помнил всё, поэтому бежал по освещенному коридору дальше, со скукой кивая тени позади.

б

Из-за тени угла, как вспышка, девушка осветила коридор. Кажется, ее звали Муэко – журналистка от журнала Лисы, пахнущая свежестью редкой бумажной книги, черные на белых дреды дополняли аромат. Ее африканский плащ – пурпурный бисер, нанизанный на нити, – вписывался тонко в яркий топ (отсвечивающий темную кожу), и когда она повернулась в сторону Селиана – резко дернулся, затрепетал, зашуршал листами, сопровождая шаги в тишине лаборатории. Селиан замедлился. Присмотрелся, прикрывая глаза. Да, наряд затмевал не только лампы снаружи, но и ее внутри, однако что-то в силуэте изменилось с прошлого интервью; юноша не мог понять, что именно (или это его восприятие изменилось?).

– Доктор Корп, – она лучами растянула губы и вытянула руку, по привычке, как будто протягивала микрофон, – как с Матема? Ты уже закончил?

– И нет и да… А до доктора… – Селиан заметил, как на свету ее золотистые глаза таяли: от ожидания, подумал он, хотя, на удивление, не припоминал нового допроса (что ей иначе нужно? Виделись только пару раз вне рабочих ролей), и ускорился в сторону лифта. – У нас разве назначено?..

– Нет, я просто с поручением босса закончила, а тут ты! Подумала, может, расскажешь что-нибудь, разве ничего интересного не обнаружилось?

Муэко перегоняла ученого, только когда переходила через тень, посматривала в глаза: читалось, что она недостаточна умна.

– Растение как растение. – Сказал он знакомо апатично.

– Но почему лечит Сомниум? Исключительно одно. Ты слышал: столько людей считает это каким-то… Вымыслом что-ли… Мол, не может же болезнь спать десятки лет… Тех, кто умирает – единицы. Но какая разница? Закрывать глаза или думать, что тебя не коснется – наивно! Да и люди умирают! И что что единицы? И лекарства нет!

Селиан не поспевал за ее речью, но почувствовал укор со стороны. Тревожил сиреневую цепочку с крестом, что служит браслетом, ловко избегая острых краев, боясь порезаться. К счастью, за новым поворотом бесконечного коридора показался автомат со снеками.

– Я… Мы работаем над этим. Не так-то просто воскрешать…

– Ох, прости, я не имела в виду такое! – Она в настоящем ужасе прикрыла рот и добавила: – Я знаю, тяжело соответствовать ожиданиям чужим… Спасибо, что пытаешься!

«Думаю, мы по-разному понимаем соответствовать, – подумал Селиан, – она же гениальна». – Смущен, ведь голос ее пел слишком приятно, почти как мажор гармонично, недоступно, очень, очень тихо; опустил крест-браслет, и остановился у старой (еще с кнопками) машины, выбирая снеки. – «Скорее всего, по крайней мере такое впечатление, судя по ее расследованиям».

Юноша не помнил, разве тут не расплачиваются токенами Лисы? Из-за того, что на машину еле нагромоздили оплату по экзокортексу, на ней не высвечивалось меню с конвертацией на общие, фракталы. Селиан перевел не зная сколько – но это его не волновало, – со скрипом нажал «шесть», и ме-е-едленно спираль раскручивалась, освобождая пачку сушеных бананов.

– Твои поиски?.. – Спросил Селиан, ожидая.

Она тцыкнула, как створ фотоаппарата:

– Я пока отвлекаюсь на просьбы босса, но, знаешь, подумала… Может, Сомниум, прион передается через мух? Я недавно разговаривала с кое-кем из племен (не то чтобы они были приятны, даже со мной…). – Она почти незаметно прикрыла топом свою кожу; спираль так и не отпускала бананы. – В общем, они рассказывают, как люди не могут спать, теряют память, как духи вселяются в них, оживают тени, и в конце концов умирают. Что-то напоминает, да? – Селиан заинтересованно и вопросительно поднял порезанную бровь. – Так вот, а духов они в своих историях представляют окруженными мухами. И мы знаем, что первый зараженный в Городе – мальчик из племен, Кокасита… – Муэко затихала, касаясь родного сердца, но спряталась в тени прошлого от автомата, и глаза заискрили, – который… который в свою очередь должен был стать шаманом и съесть мозг так называемого духа! Моя гипотеза – прион у «духов», а еще может передаваться через мух!

Жух – упала пачка. Селиан мигом схватил, разорвал, пустив сладковатый, но не слишком дикий аромат бананов, жадно стал жевать. Упоминание духов разожгло страсть, пусть ее логика и казалась странной, – юноша еще быстрее побежал к лифту.

– Духи? Ватото-ва-нзи что ли?..

– Да, они так их называют, но я думаю, что это просто миф, на самом деле всё реалистичнее, сложнее и… Даже интереснее!

– Нет. – Селиан смял пачку, выискивая остатки внутри. – Этот миф и есть реальность, я…

Муэко ждала продолжения, но Селиан решил, что и так слишком много сказал, как обычно, поэтому продолжал молчать, когда они завернули за сотый угол и на горизонте из одинаковых лабораторных стен показался лифт.

– Хочешь я покажу тебе карту? На ней, по видео и показаниям очевидцев, собран путь людей, с измененным геномом, из Китая, после третьей мировой, их еще байи называют. Знаешь почему? У них развилась мутация из-за которой, судя по рассказам (учитывая, что многие государственные тайны были уничтожены – это единственный источник)…

– Стареют в два раза быстрее. Пьют кровь. Я слушал. И это не объясняет…

– Что ватото как зверей упоминают? Это, вероятно, просто смешение с памятью о приматах, они ведь тоже были как люди? – Она подняла остывающие глаза на Селиана, когда встала под тень пальмы у лифта и мыслью вызвала.

– Были, но вымерли не так давно. Племена же не настолько дикие, что не различили бы людей и…

– Но они могут верить. Как люди когда-то верили, что по соседству живут великаны, орки, тролли, людоеды.

– Какая-то вера тут не причем! Я знаю, что они видят…

Дзинь. Лифт раскрылся, приглашая в узкую, обитую мягким плюшем, кабину с зеркалом посередине. Они зашли и затихли. Диалог зашел в никуда, и Муэко мыслью отправила лифт вниз. А Селиан увидел в зеркале, что от внутреннего раздражения заметно сдавил между зубами последний кусочек банана: разговоры о ватото напоминали ему о детстве, о том, как чуть не умер, и о той тяге вдаль, для благодарности, за чёрту реки, что отделяет Город от неизведанного леса, и он хотел поделиться с Муэко тайной (и почему–то только с ней [такая теплая, светлая, притягательная аура, что даже спорить почти приятно]), выплюнуть весь хаос из себя, но не мог – проглотил банан, выдохнул, подался спиной на плюш и вслушался в нелепую песню. Удары акустического барабана, едва слышимые за ревом древней, противной рок-гитары, должны успокаивать?

– Моя любимая песня. – Сказала Муэко. – Смотри, – она вытянула вперед топ, – я сама запринтила.

Посреди бисерных лучей плаща, на шелковистой ткани топа, у самого сердца стояла группа в масках, некогда мексиканских, с яркими узорами, но менее светлыми, чем сам образ Муэко. Только сейчас Селиан смог лучше и ближе всмотреться в девушку, не в прожектор на поверхности, а в приглушенную, потерянную красоту, подчеркнутую вдоль шеи ожерельем (спрятавшимся под маской [респиратором]) – закрытой, необработанной ракушкой, внутри которой жемчужина билась в такт сердцу и барабанам песни. Девушка, заметив удивленный взгляд, затушевалась. И Селиан почувствовал дискомфорт от стояния на одном месте и забытый комфорт из-за ее близости в узкости кабинки.

– Да, яркая группа. Редко слушаю на плеере, но сложно забыть. Подходит… – Он кивнул на сердце Муэко, и она…

Улыбнулась, как двери лифта, раскрываясь светом вечера (прикрывая рукой блики алого неона на металлике губ), который проникал сквозь прозрачность панорамных окон. Освежающий ветерок поманил из узкости в обширный холл, переполненный диалогами, не связанными одним языком, суетой роботов, в центре – с голограммой персидской саламандры Зоро (всё, что осталось от зоопарка после закрытия?), которая в вечности сидит на задних лапах и будто понимающе, сквозь четвертую стену, смотрит на подпись под собой, ярлык, словно девиз Лисы: «Я питаю хорошее и уничтожаю плохое», – а за наностеклом на своих людей смотрел и оценивал скидками на рекламных билбордах, на веренице дронов, неспящий Баомбо.

– А плеер, прям старый, с кнопками? – Селиан в ответ кивнул. – Покажешь?

Он достал на ходу раритетного монстра с маленьким экраном, маленьким динамиком и двумя змеями, что оплетали корпус, как жезл Гермеса.

– Ого! Вероятно, дорогой… Можно сфоткаю?

Селиану показалось странным, но он согласился. У правого глаза Муэко, вместо стрелок макияжа, имплантирована серебристая камера – немного неприятно смотреть в бездну объектива, запоминающего любые перемены в мимике, – Селиан сглотнул. Девушка сложила пальцы рамкой – щелк, створ чуть слышно моргнул, и она, довольная диковинкой, улыбнулась.

– А почему тогда редко слушаешь, тебе не жалко?

– Я не думаю, что ему скучно… – Ее, казалось, искренний интерес воспитал искру внутри, и Селиан, скорее всего, впервые в жизни пошутил – Муэко, на удивление, улыбнулась. – Я имел в виду, не слушаю только «Богов Болливуда», а не в целом, но…

Свои слова Селиан почти уже не слышал: они остановились у выхода, прямо под приоткрытым окном. С улицы, вместе с ветром, проникал шум летающих машин, маркетинговых лозунгов, смеха, – ветреный шум растрепал бисер плаща Муэко, но ее дреды были мощнее – замерли в ожидании. И ставни, должно быть в ответ на прогнозы ИИ, автоматически с холодным хлопком закрылись, чтобы не напустить пыли перед бурей ночи.

Селиану тяжело было стоять вот так, как незавершенная скульптура, под плавящим взглядом девушки, но тяжелее было бы прервать разговор. Уйти.

– Это не мой плеер. Его друг подарил, со своим грузом плейлиста. Я пытался найти подходящую карту памяти, но время…

– Знаешь, что? Дай-ка мне свои контакты. Не какую-то корпоративную почту. Личные. – Она загадочно улыбнулась.

Селиан поднял бровь, но послушно открыл, через панель дополненной реальности, приложение мессенджера, нажал найти поблизости и поделился с аватаркой сирени и книги, которая в метре от него стояла приоткрытая.

Она сказала, что будет на связи, но, надевая маску, задела цепь, что держала ожерелье – дзинь. Звенья сломились. Ракушка полетела к полу, растягивая время. Селиан среагировал – подхватил и спас створки от раскрытия, а жемчужное сердце от потери.

– Ой! Спасибо чистейшее. – Она взяла протянутое сердце и согрела теплом благодарной руки. – Цепи почему-то постоянно на мне ломаются. Проклятье какое-то! – Как знак сломленная цепь спала с шеи, но и ее Селиан поймал, однако та уже была вне восстановления. – Ты жонглер?

– Скорее Кербер… Возьми…

Селиан снял сиреневую цепочку с креста – с изображением Спасителя, который смотрел осуждением поколений, – и протянул Муэко.

– Ты уверен?

– Да, я не очень верующий…

Девушка со смущением кивнула и попросила помочь надеть. Разве сама не могла бы? Не хотелось бы настолько сближаться, но Селиан согласился. Продел сирень в кольцо над ракушкой. Навис тенью над Муэко, над настолько тонкой шеей, что почти чувствовал пульс внутри яремной впадины. Хотелось ближе. Пальцем юноша задержался у артерий, почуял прилив крови – и резко, но постарался нежно, отошел. Муэко улыбнулась – поблагодарила. В который раз? Селиан в жизни столько не слышал этих забытых в темноте слов, как с ней за сегодня. В темноте… Он ощущал: сумерки наружи проникают в сердце.

А Муэко что-то непонятное намекнула про плеер и попрощалась, выходя из офиса, в очередной раз поблагодарив – за встречу?! Селиан спрятал щёки за маской и понадеялся, что девушка не разожжет благодарность еще ярче, иначе он не сможет выдержать внутри.

в

Как только Селиан зашел в квартиру, включился полусвет, успокаивая уставшие глаза и освещая маленькими овалами почти пустую комнату в виде птичьей лапы, с закоулком справа, где должно было хотя бы что-то стоять, но не стояло, оставляя пространство для ходьбы, – один овал падал на барную стойку-стол с потертостью от единственной тарелки, а второй – на полутораместный диван в дальней части, ну а до телевизора у окна свет не доставал.

В экзокортексе высветилось уведомление, что пора пройти полный чек-ап организма. Селиан снял слегка запыленную маску и положил на одинокую тумбу рядом. Сбросил натянутую до предела куртку туда же. И прошел в спальню, где в углу, вместо напольного зеркала, занимая половину пространства, стояла новейшая капсула, со сколом на стекле, купленная на последние деньги.

Селиан забрался. Через экзокортекс запустил сканирование – мягкие водянистые огни осветили тело. И, не слушая просьбу стоять смирно, Селиан достал крест из кармана, перебирал пальцами, не касаясь остроты. Он думал о пути за город, за реку, который распланировал еще год назад, сразу как компания перевела на этот проект. Там он в последний раз видел Масала. У теперь заброшенного научного центра, где работала мама. Там он в последний раз видел ватото. Но этот путь слишком…

«Опасно низкая нагрузка на сердце. Повышение веса на тринадцать процентов – Вы на грани выхода из оптимума. Согласно данным МРТ, ЭЭГ, биомаркерам метаболитов серотонина, кортизола, нейротрофическому фактору мозга, повышен риск рецидива депрессии. Если Вы испытываете симптомы такие как: подавленное настроение («дыру в груди»), потерю удовольствия, усталость, дефицит внимания («туман в голове») или даже галлюцинации – рекомендовано повторно провести магнитную стимуляцию. Желаете начать?» Разве не удалял приложение? Осталась подписка? Платил годами и не замечал… А если бы другие импланты, на правах доверительного залога Договора, не на страховке были бы?!

Селиан, пытаясь избавиться от тяжести «если», потряс головой: почему-то вновь вспомнилась мать. Последние месяцы, когда она не хотела платить по счетам, складывая под подушку, чтобы потратить на… Когда она в искусственном бреду разговаривала с отцом, которой уже никогда не смог бы вернуться домой. Такая разбитая, раздавленная, бессильная и со стороны жалкая даже. «Человеческое сознание такое хрупкое», – подумал Селиан, и нажал мысленно «Напомнить позже» в экзокортексе, и выбрался в темноту. Чувствовал он себя обычно, ничего нового.

Юноша достал крестильную золотую цепь, зарытую под кроватью, продел крест и намотал на запястье так, чтобы лицо Спасителя смотрело под кожу. Чтобы спаситель не смотрел на него, ведь нет спасения от тягости томления (или просто больно без сил идти на поиски?)

Селиан вышел из комнаты и направился по прямой к закоулку, а попутно включил новости: сам не знал зачем, искал хотя бы что-то, чтобы… (чтобы что?). В мыслях чужим послышался репортаж: что-то о засухе в следующем году, о том что интенсивность, частота пылевых бурь будет неуклонно подниматься – помогут ли искусственные системы болот? Жертва Афиной не будет напрасной? Селиана объяли тени. В пустоте ударился пальцем о тумбу под телевизором. И, сжав глаза, слезами которых отпустил свою собственную богиню (но всего лишь актив компании!), проклинал мир за недальновидность, за слепоту, почему он должен жертвовать за тех, кто высушил?

Он переключил канал и с тяжестью взглянул на голографическую доску на стене. Не нужно было и читать, что на ней: помнил наизусть все выписки из статей, все фотографии и фотофейки, все описания, догадки, слухи – всё, что могло быть связано с ватото. Хотя в этот раз почему-то всё было по-другому. Как-то размыто, и выплывали новые детали. Глаза как адские огни; зубы как кинжалы; лапы как хватка великанов, троллей, Аримана; демон, джинн (марид) во плоти, чей рык срывает ветви, а сам быстр как ветер: успевает схватить и утащить на дерево, потом – под землю так, что не заметишь; и лишь пара про Вельзевула, но вместо саранчи, грызущей души, – мухи; но почему-то ни одного упоминания тумана, густого как судьба и такого же сухого, насколько помнил Селиан. Ни одного упоминания о доброте. Нет, не могут быть обезьяны, не могут быть байи.