- -
- 100%
- +
Глава 1
С первыми днями весны асфальт «сходил» с улиц их города вместе со снегом. Выйдя по «еле живо»й дорожке между двух убогих панельных пятиэтажек, которые родители и их поколение называли «хрущевками», Мил подошёл к перекрестку с пешеходным переходом. Сделав вид, что смотрит, не едут ли машины, он внимательно осмотрел все пространство, спрятав лицо под капюшоном толстовки. Нигде никого не было видно, он быстро перешел двухполосную дорогу, взлетел ко входу, махом преодолев пять ступенек, не оглядываясь, и зашел в библиотеку. Если пацаны увидят, капец, засмеют. Такого, как в младших классах, конечно, не будет. После того, как в кино прогремела слава, ставшая из слова пацана, все мелкие разделились на два лагеря – «пацаны» и «чушпаны».
Они с родителями не так давно переехали в этот город, район и школа были обычными и он довольно быстро стал своим в классе. Он умел за себя постоять, да к нему особо и не лез никто. В классе и среди учителей он слыл за умного, но «ботаном» не был. В стаю к Сереге он не лез, тот его зазывал, и точно недолюбливал, но поскольку Мил на лидерство и авторитет его не претендовал, то они делали вид, что типа друзья. Мать, подсиропила ему с именем, что за имя она придумала – Мил? Полное было Милокентий, но они все сошлись на коротком. Вечно у нее были свои непредсказуемые творческие порывы. Но он как-то со временем пообвыкся, да и батя тоже смирился, и молчал по этому поводу, не подкалывал. Родители были довольно странной парой, в их доме не бывало ссор, ругани и криков. Батя был простым, упертым и рукодельным технарем-электриком и работал на заводе. Мать перебрала, казалось все гуманитарные профессии, откуда-то сразу уходила, где-то задерживалась подольше. Много читала, иногда рисовала. И никогда не готовила. В их семье готовил отец, он приходил домой, включал телевизор, наливал себе рюмочку, и отключался от всего, медитировал. Все знали, когда батя готовит, на кухню лучше не заходить и его не трогать. Что в принципе есть, им с матерью было пофиг. Главное – самим не готовить. Но Мил всегда снимал «пробу» и с умным видом говорил бате – что в блюде было так или не так, соли там добавить, или еще мясо потомить. У всех троих была общая черта, но каким-то чудесным образом, они ни разу не пересекалась с друг другом, это была упертость. Если мать или отца замыкало на чем-то, то сдвинуть его или ее с этого было нельзя, это случалось довольно редко, но могло быть метко. Как, например, с именем – мать решила и сказала это так, что отец, при всей его любви к порядку, простоте, правилам и понятности, даже слова ей не возразил. Как и с готовкой, они рассказывали, что она еще до свадьбы ему сказала, что готовить не умеет и не будет. И оказалось, что для бати это не вопрос. Хотя все вокруг, в том числе и бабушка, мать матери, закатывали глаза от такой расстановки обязанностей. Но им троим было нормально. Так и жили.
Это библиотеку он заприметил давно, когда ходил мимо гаражей, по мостику через речушку, в большой торговый центр. Мил любил гулять в одиночестве. Думать, слушать музыку, размышлять, когда дорога шла под ногами, мысли так не тревожили, – «как жить, что делать?», получалось находиться «здесь и сейчас».
Сначала она была неказистой, а потом козырек и кирпичи покрасили, нарисовали лиса, обыграли слова «литература и семья», внутри сделали ремонт, разбили пространство на зоны, и там стало уютно, тихо и спокойно, самое то, чтобы побыть одному. правда иногда там собирались пенсионеры, их учили компьютерной грамотности, или дети бегали и орали по кругу в его лисьей норе. Он обычно садился в желтое кресло во взрослом зале, приходил в понедельник, когда народу было меньше всего. Две девчонки не намного старше его, беленькая и черненькая, давно уже привыкли к тому, что он узурпировал то полутемное отделение, давали ему книгу и не трогали, милые как Беляночка и Розочка, из старой сказки. Они же дразнили его Маленьким принцем, и говорили, что его нарисовали в нише на входе. Там был мальчик сидящий спиной на стопке книг и рыжий лис. Все так. Вот только сказки не было. У Мила была своя комната, но мать в последнее время работала удаленно из дома, и хоть они и редко пересекались днем, каждый занимался своими делами, все равно – дома было не то.
«Давай покинем эту вечеринку прямо сейчас
Нам никогда не нравились эти люди.
Ковбои и безнадежные короны
Кружатся вокруг нас
Смотрят на нас сверху вниз» – иногда его замыкало на какой-то дурацкой вроде бы песне. Вот и сейчас, на эту песню он наткнулся случайно, мать утром тоже «по-кругу» гоняла незамысловатую – Aly & AJ 78violet «Potential Breakup Song» , а он с детства вырос на ее музыке, когда таскал ее плеер, на которой был странный микс песен от классической музыки, бардов, до матерного рока, и откровенной попсы. Он включил у себя эту песню, а следующая включилась эта «Personal Cathedrals». Включилась и пошла на репите. К тому же и девчонки были симпатичные, в том их первом клипе две блондинки с гитарами в черных джинсах и майках, Эли и Эл Джей, тоже сокращенные имена, как у и него.
Он мысленно приложил свою ладонь к лисьей лапе на стене и пошел искать укромное местечко.
Он хотел уехать из этого города, вырваться на свободу, расправить крылья. Все эти слова звучали как-то пафосно, и никто его не душил, и никто не бил и не давил. Однако, словно ему здесь воздуха и простора не хватало. На сердце и душе всё время было тревожно и неспокойно, словно он не здесь должен быть и жить не этой тихой затрапезной жизнью обычного паренька в обычном провинциальном городе. Ему было не интересно бухать, бегать за девчонками и тискаться на вписках, его не тянуло пробовать запрещенные вещества, курить вейп, он не любил зависимости и потерю контроля над собой и ситуациями. Он любил придумывать, но пока ни с кем не делился ни одной своей идеей, большинство из них он просто забывал. Все они были настолько оторваны от реальности, и маловероятно, что применимы в деле. А может и были. Но не сейчас. И не здесь.
В детстве он любил сказки про Муми-троллев, Волшебника изумрудного города, Малахитовую шкатулку, читать Булгакова. Он еще в начальной школе перечитал всю мамину Библиотеку приключений, любил слушать пластинки со сказками «Голубой щенок» и «Кот в сапогах». И про гадкого утенка тоже любил. Только он в лебедя вырос, а лебединой стаи все не было видно. Так он и не знал, то ли он не лебедь, то ли тот пруд и дерево где-то очень отсюда далеко.
Ему надо было подумать. Просто посидеть и подумать в одиночестве и тишине, чтобы никто не дергал, и не приставал с вопросами или предложениями, не тащил его куда-то и не зудел в голову. Вчера родители впервые друг на друга рявкнули, он, как обычно, сидел в ноуте и слушал ролики, но этот всплеск эмоций и напряжения услышал. Он вырубил звук, но разговор снова стал нервный, но в интонации пришли в нормальную амплитуду. Утром на кухне мать сидела за столом с чаем, она снова заварила себе черный крупнолистовой накидав туда ягод клюквы, можжевельника, облепихи и бросив маленькую веточку розмарина. Она любила смешивать разное, а чай пила всегда добавляя в чашку дольку свежего лимона, апельсина и имбиря. Как и сейчас.
– Тут такое дело – спокойно сказала она. Все хорошо, все нормально, не волнуйся, ну в общем, у меня не очень хорошие анализы, до нового года я сдавала кровь, и результаты пришли ровно в батин день рождения, ну и ничего толком не понятно было в этой портянке, поэтому я не стала ничего никому говорить, решила подождать, когда врач скажет. Ну и месяц я ждала приёма, полезла в интернет, прочитала, что с аутоиммунным заболеванием живут 6-7 месяцев, головой все понимаю, что не надо такому верить, пока врач все точно не сказал, но меня, честно говоря накрыло. Вчера я сходила к ревматологу, и она сказала, что все нормально, я не умираю, титры там какие-то антинуклеарного фактора повышены, будут диагностировать и наблюдать. В общем все хорошо, не волнуйся, но я сейчас быстро устаю, так что буду чаще работать из дома. Чмокнула его в лоб, и пошла к себе в комнату.
Новость его ошарашила, и он не знал, что думать и что делать. Мать выглядела нормально, как обычно в последнее время. Сильно изменилась она несколько лет назад, после того как поскользнулась и упала, и снова повредила колено, да еще и в тот год, когда свирепствовала пандемия короновируса. Она почти год восстанавливалась, снова училась ходить, сильно поправилась. В общем раз все прошло не так гладко, как в прошлый. С ней уже такое было, лет десять назад, тогда она неудачно попрыгала на батуте и повредила переднюю крестообразную связку в колене, восемь месяцев в гипсе, на костылях и в ортезе, он помнил это. Тогда все прошло и забылось и их, и ее жизнь не изменилась. Во второй раз изменилось все. Мать перестала ходить гулять с девочками, как она это называла, стала сидеть дома, почти со всеми перестала общаться. Часто лежала в больницах, но говорила, что это просто реабилитация. Но они как-то перестроились, привыкли и жизнь вошла снова и в эту колею. И вот что-то случилось опять. Вечером пришел отец, приготовил ужин. И снова все было по-прежнему.
Иногда ему казалось, что их город это какая-то отдельная планета на задворках цивилизации. Или время у них течет по другому, он не мог понять. Да соц.сети, интернет, интерактив, смартфоны, повсюду, все всегда в них. Но смотрят видосы из Тик-тока, или геймят в клубах, кто-то стримит, потому, что дома предки не дают, мозг выносят со школой и учебой, причем это, такое чувство, что тоже не поменялось. Какой-то зависший взрыв из прошлого, а не город. Он заходил в телефон и там словно была другая жизнь, люди говорили об экзопланетах и приливном захвате, разбирали эстетику крика в веризме в опере по книге «Сельская честь» Маскани, крипта, нейросети, виары это все было на этой планете сейчас, но вокруг него были все те же бухло, гаражи и брехня. Никому не было интересно то, что было интересно ему. Поговорить об этом тоже было не с кем, не с родителями же. Учителя в школе учили еще ровесников его родителей, молодые преподаватели в школы не шли, они старались уехать подальше от этой «прелестной старины». Город был уже давно банкрот, и 70 % его населения были нетрудоспособные старики пенсионеры и дети, причем детей с каждым годом становилось как-будто меньше, а стариков больше. И в автобусах скоро на одного сидящего школьника собиралось по пять бабок наклоняющихся ему в лицо и шипящих – а ну пустиии, учить их надо, родители то видать не научили. Да учить-то они учили, только как бодрым боевым бабкам объяснить, что ты в автобусах и очередях в любой момент в обморок можешь грохнуться, а уж в переполненных в давке в час пик, почти сто процентов гарантированно. Одноклассники привычно хвастались новостями и достижениями, только всё чьими-то, а не своими, или врали и выдавали чужие за свои. Делать никто ничего не умел и не хотел. Все просто хотели бабла, которое им кто-то должен был дать, или, если судить по рекламе – «фонбет ставки на спорт большие выигрыши надежный букмекер!», тьфу-ты, вот ж загрузилось в голову, фиг сотрешь. Из телефона не поднимали голову, чтобы не видеть то, что творится вокруг. а вокруг как была разруха, так и была. Нет, что-то делалось и менялось. Но это ощущение. Того, что ничего не изменится, словно витало в воздухе, где-то поднывая как тихая сирена воздушной тревоги. Опять хандра. Приступы случались у него метко, но редко, словно накрывала невидимая удушливая простыня и все становилось серым и дышать было трудно. Было трудно двигаться, идти, сосредотачиваться, видеть, слышать, словно он брел в каком-то полном тумане чувств наощупь. Надо было срочно сесть, и дышать. И сумрак отступал. И он вставал и снова шел дальше, как будто ничего не случилось. Снег то таял, то снова обнаруживался внезапно утром, и тогда брызги его летели на голые торчащие из под закатанных джинс лодыжки. Ребятня во дворе увлеченно тащила в огромную лужу у дома какой-то грязно-голубой коврик, что они собирались с ним делать, он даже думать не собирался. Всё это как-будто было с ним и не с ним. Окружающим мир существовал для него словно за стенками скафандра. Иногда стенки эти были тоньше и звуки и запахи становились яснее слышны, иногда будто всё отодвигалось и затихало и было видно и слышно будто каким-то неясным гулом.
Он все думал про новый ремонт в библиотеке, и как она преобразилась, и как стало хотеться в ней быть, сидеть и читать, даже автоматы поставили с кофе и вкусняхами. Ремонт сделали выиграв грант, и он полез узнавать, что это такое, и на что еще их дают. Нашел национальные проекты, инициативы, конкурсы, и подумал. «А почему бы и да? Что он теряет? Не получится, ну не получится. Но только если он попробует, то шанс всё же есть. Шанса нет только в том случае, если он не станет делать. Тогда точно ничего не будет и не изменится. Он не был таким технарем до мозга костей, как отец, и таким гуманитарием как мать, тоже не был, умеющим витиевато мыслить и говорить. В нём было намешано от обоих понемногу. Как, куда и в какой теме он может это и свои знания применить?
Да, он использовал чат GPT, чтобы делать брифы, но потом их правил сам, ему же можно будет поручит написать часть кода, он пробовал кодить, зарегился на гитхабе как резиновый утенок, блок-схемы и алгоритмы он понимал, но дойдя до, казалось бы самых азов, работы с удаленными репозиториями и контролем версий, пушить ещё у него нормально получалось, форк репозитория вроде создал, коммиты сделал, но pull request ни в какую не делался. Крутым программистом быть хотелось, крутую компьютерную игру сделать тоже, но надо было адекватно воспринимать реальность. Одному ему, с тем, что у него есть, ему не потянуть.
Мил вернулся домой, открыл дверь, прошёл темный коридор не снимая наушников, вечерело, свет не горел. Он выключил звук, дома было тихо. Заглянул в комнату, мать сидела за столом у окна, он бросил: «Ма, привет!», и пошёл к себе.
Так в один из дней мамы не стало. Она была, но её не было. Словно она куда-то ушла и больше не вернулась. Он сидел, смотрел на нее и бесконечно прокручивал в голове, как всё было. Он вернулся домой. Она сидела за своим столом в кресле. Голова лежала на подголовнике. Рядом лежали книги и карандашные наброски. Она словно смотрела за окно. Он окрикнул ее раз или два, она не шевелилась. Тогда он подошел к ней и посмотрел в ее глаза. В них не было ничего. И он понял, что в этот раз она осталась где-то там, куда в последнее время часто мысленно уходила. В одном из тех миров, в которых ей было место. В котором ей было правильно и она была правильной, и всё было как надо. С этим миром и реальностью они никак не могли сойтись и реальность оказалась сильнее. А мама устала ломаться, столько переломов, она шутила, что вроде не титан и не кариатида, и не держит небесный свод. Она наконец там где ей хорошо, там где она дома. А здесь она не смогла. У нее не получилось. Играла её любимая « If you go away» в исполнении Helen Merrill and Stan Getz. Она любила это исполнение.
Мать всегда умела выбирать исключительно лучшее, как она это делала она и сама не знала. Она словно слышала или видела музыку, вещи или людей по своему, словно какие-то фильтры гениальной уникальности. Систему она ненавидела, она об нее ломалась и не вписывалась, хотя и пыталась, поскольку никогда не любила воевать и нападать. Пока ее не вынуждали.
Но как она говорила, самое главное, мир и дом в котором она могла бы быть счастливой, творить и жить она найти и выбрать так и не смогла. Но зато в этом мире у нее есть он, и у него, у Мила с этим миром больше связей и общего через отца. Пусть у тебя всё получится, мальчик мой, всё что ты хочешь. Будь пожалуйста счастлив, сынок, не смотря или смотря на то, что я не смогла, у меня не получилось. Может, я мало старалась, не знаю. У меня тут так и не получилось жить так как я хочу, а так как я не хочу, я больше не могу. Кажется в этот раз я совсем разрушилась и больше не могу строить себя заново.
Пожалуйста, если я уйду, сдай книги в библиотеку – было написано на листочке, лежащем на столе перед ней.
Если ты уйдешь.
Глава 2
И она ушла
Он позвонил отцу, тот приехал, вызвал, кажется скорую, они оба молчали. Да и что тут сказать, словами такое не изменить. Когда он увидел ее пустые безжизненные глаза он словно отключился от всего.
Не ме китте па («Ne me quitte pas») – ещё одна ее любимая версия этой песни, написанная и исполненная Жаком Брелем (Jacques Brel).
Снова Ее любимая Франция и Париж, увидеть который и умереть, но она видела его не один раз, а умерла вот не в нем.
Хотя сопор это не смерть и даже не кома. Что с ней толком не понятно, – вегетативное состояние, на раздражители она слабо, но реагирует, сказали врачи, и поскольку травмы не было, первый месяц-три будут критическими. И увезли ее в больницу.
Он молча сгреб книги в рюкзак, взял ее читательский и пошел в библиотеку, выполнять ее просьбу.
Когда он сдавал книги, пришла какая-то девчонка с забранными в хвост рыжими волосами. Увидела «Книги, легенды и мифы Древнего Востока», розовенькую «Японские мифы от кицунэ и ёкаев до звонка и Наруто», и Японские сказки в пересказе Нисона Ходза. Молча уставилась на него своими медовыми глазами, потом перевела взгляд на названия, и снова уставилась на него.
– Интересная подборка, хмыкнув дерзко и резко бросила в него слова.
–Не твоего ума дело, отрезал он. И зачем то добавил.
–Это матери.
Она открыла одну из них и указала пальцем на дату, в этот же день два года назад было написано на вкладыше – это я ее брала. И пожав плечами ушла.
А Мил завалился в угол в кресло. Взял наугад с полки какую-то книгу, прочитал зачем то вслух название задом наперед, потом наугад открыл и сделал вид будто читает. На странице был нарисован старинный гироскоп, который он сначала принял за астролябию.
–Кхм-кхм донеслось с дивана напротив.
Он даже не поднял головы.
–Кхм-кхм! Раздалось громче.
Мил поднял глаза и уставился чуть не открыв от изумления рот.
На диване, напротив него раскрыв книгу, сидел среди вращающихся колец такого же, как в его книге гироскопа, сурок.
Мил оглянулся, вокруг никого не было, зал был пустой.
–Итак, молодой человек, разрешите представиться, Сэр Амадеус Бранцато. Почётный церемониймейстер и престидижитатор Ордена Каури Лапита, розового песка и летучих лисиц. Можно просто Ван. – Скромно опустив маленькие блестящие глазки, молвил он.
– С кем имею честь?
–Ммил.
– Отлично Ван и Мил, звучит как начало удивительного приключения, вы ведь, досточтимый сэр являетесь ценителем приключений?
– Несомненно.
– Несомненно! Так я и думал. Итак. Куда отправимся? Раз уж вы произнесли заклинание и изволили вызвать меня.
–Ничего я не произносил!
Мил отчаянно пытался переварить мысль, что он разговаривает в библиотеке с сурком байбаком, и убедить себя что он не сошёл с ума.
–Ну как же, как же.
Вперёд-назад
И ткнув страницу наугад
Открыв и вот
Победа ждет
Всё как завещано великим заклинателем бусинковых янтарных сурков Ордена Каури Лапита, розового песка и летучих лисиц. Нашего племени немного осталось, и время мое дорого, так что поторопись.
– С чем торопиться?
Как с чем? С приключениями, подвигами, спасением принцессы от драконов, получением короны и царства, несметных богатств. Драконов убивать – не советую заказывать, извели их всех давно, жаль красавцев, хороши были, теперь оставшиеся из них в вулканах попрятались и извержения изображают.
Пробовали по озёрам прятаться, да разве сейчас утаишь шило в мешке.
В общем, вижу, мой любезный друг, что ты пока не готов. Ну как будешь, дай знать. И сурок растворился в воздухе, исчез словно его и не было. И книга с гироскопом-маховиком тоже исчезла. Ну делаа.
Он почему-то вспомнил, как однажды, Ма обняла его за плечо, и крепко сжав его ладонью, сказала: «Знаешь. Свои настоящие моменты ты никогда не перепутаешь. Если они чужие или твои, но не совсем, тебя может метать туда-сюда. Но когда это твоё, ты ощутишь каждой клеточкой. Не пропускай их. Творцы по-настоящему живут только ими. Это их вдох диафрагмой. Всё золото уже в тебе».
Встряхнув головой, Мил решил взять почитать книги с собой. Тут сегодня он не сможет сосредоточиться.
Выйдя на крыльцо он зажмурился от весеннего солнышка, инстинктивно подставил его теплым лучам лицо, закрыл глаза и шумно выдохнул.
– Бжжжжж.
–Тааак. Мил медленно открыл глаза. Видимо, на сегодня странности и не собирались заканчиваться, прямо перед ним висел и жужжал маленький белый дрон, снизу к нему была прицеплена свернутая бумажка, с помощью нехитрого устройства, в виде красной шерстяной нитки.
– Ну гулять, так гулять. Страннее того, что было, уже не будет, решил Мил, и отвязал нитку. на бумажке было написано кв.37. Пока Мил изумленно вертел ее в руках, дрон полетел к стоящему напротив белому кирпичному дому с мансардной крышей. Он проследил за ним взглядом и увидел в открытом окне верхнего этажа ту рыжую девчонку с пультом управления в руках. Она ловко посадила дрона на подоконник и помахала ему рукой. Так вот кто приглашал его в гости, помахав и кивнув в ответ. Мил поправив рюкзах и запихав руки в карманы, пошел.
Поднявшись он увидел на двери составленный из мозаик, матовых, блестящих, зеркальных кусочков, стеклянных красных яблочек, сердечек, триктверов и всяких штук, номерной знак. Постучался, дверь открыла она.
–Заходи. Сказал отступив на шаг в квартиру. Чай будешь? И не дождавшись ответа пошла на кухню.
– Буду. Мил скинул обувь и пошел за ней.
В колонке играла какая-то музыка, шумел закипающий чайник.
– Садись. Сказала она.
Он сел за тёмно-синий стол, весь потёртый и с какими-то вживлёнными контурами рисунков.
– Вживление – хмыкнул он.
– Верно, откуда знаешь?
– Мама такое делала. У нас тоже разная мебель, которую она переделывала, перекрашивала, делала под интерьер и под себя.
– Почему делала, надоело, перестала?
– Перестала.
И тут у Мила предательски защипало глаза. Ещё не хватало расплакаться перед этой дерзкой девчонкой, да ещё и совершенно незнакомой. И чего только он попёрся в гости, нашёлся тоже Дон-Жуан, герой-любовник. Он резко вскочил.
– Я пожалуй пойду.
Она и бровью не повела. – Иди мой руки, ванна там.
– Ты вроде не Мальвина, а я не Буратино. Он хмыкнул, но слезы отступили, и даже получилось улыбнуться.
– Конечно не Мальвина, скорее Лиса Алиса, – улыбнувшись и перекинув из-за спины через плечо рыжий хвост подразнила в ответ она, – а ты стало быть тогда Кот Базилио.
Я – Мил.
А я – Даймё, правда бабушка и дедушка называют меня Даима.
– Даймё это вроде элита самураев в Древней Японии.
– Верно. а Даима это – всегда, вечно, навеки в переводе с чеченского и турецкого.
– Ну, что, любитель книг, проныра озорник – руки мыть пойдёшь, или так и будешь стоять, глазеть?
– Возможно ловкач, игрок, но злобный гений и жизнь между строк, это не по адресу. а вот у лисы точно глаза медовые.
И наконец нехотя пошёл.
– Уоу, она ещё и КиШа знает, ну и девчонка! Думал Мил намыливая руки. Хотя сегодня уже удивляться вроде было нечему. Так и влюбиться недолго. улыбнулся он сам себе глядя в зеркало.
Потом они о чем-то болтали, она тоже любила игрушки, пообсуждали разные темы и Мил откланялся.
По дороге домой, он включил КиШа и всю дорогу шел еле сдерживаясь чтоб не пританцовывать под – танец злобного гения.
Увидя дом, он вспомнил всё. Снова накрыло холодом и мраком неизвестности и невохможности ничего изменить и сделать. Он поднялся. Батя хмурый сидел на кухне.
– Будешь есть?
– Буду.
– Как мать? Без изменений. Сказали, что нужно ее как можно чаще навещать, разговаривать, читать, говорят, что это помогает.
Отец растерянно взглянул на него.
– Бать. я сделаю.
– Хорошо. Ну, я спать.
Они разошлись по комнатам. В доме было тихо, пусто и неуютно.
На следующий день, Мил после школы снова пошел в библиотеку. Крадучись заглянул за деревянные панели в виде елочек, горчичные кресла были пустые. С облегчение плюхнулся, в свое угловое сразу за стенкой с прорезями, сидишь там, и все тебе видно, а тебя – нет. Он выдохнул и решил поискать, что есть в их местной областной бюджетной системе про олимпиады, конкурсы, конференции, любые мероприятия. Хочешь думать как система, иди в систему, вот он и пошел. Открыл ноут и полез серфить. Так, конкурсы, гранты, соревнования, «Веселый медвежонок»…
– Так. Я не понял. – раздалось в правое ухо.
– А почему веселый медвежонок, а не веселый сурок?
Где конкурсы имени сурка?! Что за безобразие, я не понимаю. Медведь хищное животное, он не может быть веселым. Ты его берлогу видел? Мрачная нора. То ли дело у меня нора хозяйская, обустроенная. Вот в любимом твоей мамой Париже, целый музей имени меня – Мармоттан-Моне, голубая гостиная и вышитые шелка кресел, а какой там зал с кувшинками старика Клода! Закачаешься!