Катарсис

Глава 1

Я застегнула ремень безопасности и посмотрела в окно – улицы родного города исчезали, как кадры фотоплёнки. Хоть воспоминаний о здешних местах не осталось, что-то неуверенно скребло в душе. Может, сердце помнит больше, чем разум?

Закрыв глаза, я постаралась прогнать тревожные мысли. Всё правильно. Оставаться в Пристоне нельзя – здесь не хватает воздуха. Десятки глаз каждый день прожигают меня, то ли с жалостью, то ли с презрением, а друзья сводят с ума одним существованием. Ведь у меня друзей нет, и я не знаю девушку, с которой эти люди были близки. Видимо, та Ева была открытой и дружелюбной, очень нравилась людям. Все следы её присутствия пусть остаются в Пристоне – фотографией на школьной доске почёта, парным кулоном на шее некогда близкой подруги, подписанными открытками, первым поцелуем и свиданием, эхом музыки с громких вечеринок и яркими мазками в воспоминаниях окружающих. Я устала от попыток удерживать равновесие на тлеющем пепле её образа.

В конце концов, врачи рекомендовали избегать стресса. Жизнь в Пристоне после аварии – один сплошной стресс. Все, кроме меня, знают, что я за человек, и считают своим долгом об этом поведать. В большом городе удастся затеряться. Новая жизнь будет принадлежать только мне: никаких больше тайн.

— Простите, — вырвалось неожиданно.

Папа молча вёл машину. Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида.

— Я знаю, что вы не хотели уезжать. Вам и не нужно было, так что, спасибо. И простите.

— Ева, — с опечаленным вздохом обернулась мама, – Но это не так. Если переезд всё-таки пойдёт тебе на пользу — он совсем не проблема. Мы готовы на всё ради тебя, — она протянула руку и приободряющее сжала мою ладонь. — Тем более, в Нью-Йорке есть хороший доктор, много наших знакомых и партнёров… И Пристон всё ещё очень близко.

Мамин взгляд проскользнул по моему лицу — с надеждой искал что-то, напоминающее её ребёнка. Стало не по себе.

— Послушаем музыку? — предложила я и опустила стекло, чтобы согнать приступ тошноты.

Папа переключал песни, пока не услышал одну конкретную.

— Ой, Ева, это же твоя любимая, — улыбнувшись, мама снова обернулась, и я улыбнулась в ответ, не упоминая о том, что первый раз в жизни слышу этот трек.

Родители меня не узнавали. Их слова, действия, взгляды — так ведут себя только рядом с малознакомыми людьми.

Большую часть времени эти двое вообще не говорили друг с другом, но стоило мне уйти спать, как с кухни начинали доноситься обвинения и оскорбления, летала посуда. Стала ли моя амнезия катализатором затянувшейся семейной драмы, или, наоборот, сплотила двух несчастливых людей у общей проблемы — я не знала. Хотелось надеяться на второе. Хватит с меня и одного пострадавшего человека.

Дом в Нью-Йорке оказался не просто маленьким — это был фасад из красного кирпича, плотно зажатый между такими же. Рядом немного зелени, ненадёжный низкий заборчик и бетонные ступени, ведущие ко входу. Нас окружал характерный шум мегаполиса. Папа прокрутил ключ и дверь со скрипом отворилась, пропуская в тень и относительную тишину прохладного здания.

—Мебель привезут вечером, -– он уже бывал здесь, сам нашёл это место, так что особых чувств либо не испытывал, либо не показывал. А вот на маму как ведро холодной воды вылили. Оно и понятно — в Пристоне мы жили в огромном особняке с бассейном и просторным задним двором, а теперь будем тесниться здесь.

Родители поставили на пол небольшие коробки из машины.

— Поеду разберусь с документами, — папа положил дубликат ключей от дома на кухонный гарнитур — единственное, что было в этих стенах, - и вышел на улицу. Я проводила его взглядом. Хотелось что-то сказать, а может, услышать, но дверь закрылась, и мы с мамой остались одни.

— Ну что? — натянула улыбку она. — Пробежимся по магазинам? Если собираешься завтра в школу, надо обязательно что-то прикупить.

— Конечно, — было бы жестоко не поддержать эту заранее обречённую попытку делать вид, что всё хорошо. Кажется, только на таких попытках до сих пор держалась наша семья.

Город встретил изобилием чёрных и белых оттенков. По дорогам выстроенных в прямоугольную сетку улиц расползался хищный туман.

Когда-то я хорошо ориентировалась в здешних проспектах и линиях метро, сейчас же торопливо шагала возле мамы, стараясь не пялиться на прохожих. От спящих на картонках бездомных, до обличённых в бренды обладателей люксовых авто — в Нью-Йорке умещалось всё. Я думала о том, что стать частью этого хаоса будет непросто, но когда это произойдёт, ноющая в груди дыра заполнится. У меня появится дом.

День для прогулок, и правда, выдался не лучшим, но мама выглядела спокойной, и было совсем не сложно ей подражать. Она указала на вывеску магазина и воодушевленно ускорила шаг. Внутри тихо играла попса, горел больнично-белый свет, а всё свободное пространство, напоминающее огромный производственный цех, оказалось заставлено вешалками с дешёвой одеждой.

Как знаток своего дела, мама проходила по рядам, цепляла приглянувшиеся вещи и вручала мне. Я смиренно плелась следом. Вскоре стопка безвкусных тканей стала грозить свалиться на пол, и меня милосердно отпустили в примерочную.

Плотно закрыв дверцу, я положила одежду на пуфик и посмотрела в зеркало. Точнее, в зеркала. Они имелись на каждой стенке примерочной: отражали и анфас, и профиль, и даже спину так, чтобы одновременно видеть себя со всех сторон.

От характерного запаха секонд-хенда разболелась голова. Сверху горы вещей лежал облегающий лонгслив со смелым декольте. Боже мой, неужели это выбиралось для меня? Расстраивать маму не хотелось, в конце концов, просто померить не так уж и сложно. Я расстегнула молнию худи и, сняв его, замерла.

В отражении на моей спине была татуировка. Насыщенные чернила ярко выделялись на бледной коже.

Какого чёрта?!

Я вытянула шею, пытаясь рассмотреть спину, затем обернулась, ища ракурс, где будет видно лучше — все отражения беспорядочно суетились, повторяя за мной.

Вдоль позвоночника развевались и распылялись неоднозначные образы, тени, линии, крапинки, и красовалась вертикальная надпись на иностранном языке.

Когда я набила её?! За два месяца после аварии, все, кто знал меня в Пристоне, выболтали в подробностях о моей личной и публичной жизни. Как никто не удосужился рассказать о татуировке? Неужели, никто не знал? И почему я сама не замечала?

— Нет...

В больнице обещали, что большая часть случаев амнезии обратимы, что с восстановлением проблем не будет.

Мне обещали, что даже если прошлое исчезло навсегда, все новые воспоминания останутся со мной.

От размышлений быстро отвлёк приступ мигрени. Я сжала зубы и закрыла глаза, медленно опускаясь на корточки.

Спустя час, предложенные мамой вещи были успешно померены и высоко оценены. Она выбирала яркие, подчёркивающие фигуру фасоны. Наверняка, именно такую одежду носила Ева. И ей, конечно, шло. То есть, мне шло.

Мама не скоро, но считала унылую атмосферу, и положила ладонь мне на плечо – я не увидела обручального кольца.

- Тебе так идёт, Ева.

- Мне немного неудобно в этом, прости.

- Ты красивая девочка, нужно подчёркивать свою красоту.

Мы с мамой были очень похожи – чертами лица, а в прошлом, наверняка, чертами характера. Она была молодой и стройной, всегда делала тяжёлый макияж и длинный маникюр. Ярко одевалась, не любила поднимать что-либо тяжелее банковской карты. С любопытными соседями вела себя грубо, а с моими бывшими подругами слишком уж мило. Больше я об этой женщине ничего и не знала. Ну, кроме ещё того, что она очень сильно меня любила. Или ту, кем я была.

— Давай купим то, что ты хочешь.

Я облегчённо кивнула.

Домой вернулись с пакетами чёрной, объёмной одежды и бытовой мелочёвки. Оказалось, что мебель уже доставили, и начали разгружать. Папа командовал одними грузчиками, мама другими, а я стояла на улице, прислонившись к забору, и куталась в большую тёплую кофту. Улицы потемнели, но тише не стали. Ветер хулиганил с моими волосами без конца скидывая светлые кудри на глаза.

Задние фары грузовика мигали оранжевым светом – постепенно он опустел. Вот так просто перевезти свою жизнь в другое место. Обставиться той же мебелью и жить с теми же людьми. Разве могут возникнуть какие-то проблемы?

—Ева.

Я повернулась на папин голос. Он подошёл ближе и достал пачку сигарет.

— Чего ты стоишь на холоде?

Грузовика уже и не было. Папа щелкнул зажигалкой и сделал затяжку. У него были густые седые волосы, зачёсанные назад, и совсем не портящие внешность, благородные морщины.

— Пап, а ты продал дом в Пристоне?

— Уже хочешь вернуться? — он выдохнул дым в сторону. – Я в курсе, что Нью-Йорк не самый красивый город, но что-то ты быстро.

— Нет! Просто интересно, — смутилась я. Тишина затянулась, но уходить не хотелось. — Вы так долго не хотели переезжать, а потом, вдруг, сами предложили…

— Не думай об этом, Ева. Займись учёбой. С остальным разберутся родители.

Я опустила взгляд. Мама с папой не обсуждали со мной вообще ничего. Ни счета за лечение, ни разбитую машину, ни переезд. Они не позволяли себе выражать эмоций, а я не позволяла себе.

— Этот учебный год важнее всех предыдущих. У тебя были и есть все шансы поступить в престижный университет. Не упусти их.

— Хорошо, конечно.

К полночи все вещи были разобраны. Дом больше не выглядел пустым, но и уютным назвать его было сложно: наша дорогая массивная мебель из дерева смотрелась чуждо на истёртом паркете, среди выкрашенных в кремовый цвет стен.

Уснуть долго нет получалось. Я боролась с собой, но проиграла – разблокировала телефон и написала сообщение бывшей лучшей подруге. Та сразу позвонила.

— Приветик, Ева. Не спится?

Я согласно промычала, и выпутавшись из одеяла села у окна – оно выходило на красный кирпичный дом с кучей пожарных лестниц, дорогу, и перекрывающие друг друга огромные бетонные здания.

— На новом месте всегда так. Кстати, когда будешь засыпать, попроси, чтобы тебе приснился твой будущий жених.

У Кэтрин был интересный акцент, так и не выветрившийся за годы жизни в Штатах. Не удивительно, ведь вся её большая семья постоянно говорила на разных языках, и мне хватило одного похода в гости, чтобы понять: энергия и позитив у них в крови.

— Нет, ну серьёзно. Нью-Йорк — это самое крутое место в мире. Можно жить, как в сериале «Секс в большом городе», или «Сплетница», или «Пятьдесят оттенков…».

— Пожалуйста, перестань, — я смутилась.

Голос Кэтрин, даже искаженный динамиком телефона, был намного более весёлым, чем реальная обстановка вокруг. Она смеялась, и от этого звука в груди разливалось тепло.

— Ладно тебе. Ты же не станешь затворничать из-за Алекса?

Видимо, я слишком долго подбирала ответ. Кэтрин стояла где-то на улице: слышались обрывки чужих голосов и приглушенная музыка вдалеке.

– Ева! Не смей ставить свою жизнь на паузу из-за него.

— Это из-за меня его жизнь на паузе…

— Стоп! Мы ещё точно не знаем, кто и в чём виноват. А истеричные припадки Кристофера не бери в голову, он просто псих.

— Он имеет право злиться.

— Пусть злится на того, кто в вас врезался.

В большинстве квартир напротив уже погас свет. Вдалеке слышался вой сирены. Я открыла окно, впуская прохладный воздух – кожа мгновенно покрылась мурашками.

— С Алексом ничего не случится. Лежит и лежит себе. Считай, отсыпается. Я слышала его поместили в дорогущую больницу.

— Ну, не надо так…

– А как? Я его ненавижу. Ты просто не помнишь, что это за человек. И очень жаль, потому что я бы хотела получить подробные объяснения, желательно изложенные на бумаге, о том, какого чёрта ты оказалась в одной машине со своим неадекватным бывшим.

Я прикрыла глаза.

— Я же говорила…

— Да-да, ты не помнишь. Как вспомнишь, дай знать. Девочки тоже с ума сходят от злости и любопытства. Им, кстати, что про твой переезд сказать?

– Скажи, что ничего не знаешь ладно? Пожалуйста, Кэтрин.

Она протяжно выдохнула.

— Ладно. Постараюсь не разболтать. Хотя я всё ещё не совсем понимаю, как Нью-Йорк поможет тебе вспомнить свою жизнь в Пристоне.

— Может, я не хочу ничего вспоминать.

— Ауч. Это больно, знаешь ли.

Я поджала губы. Тяжело было представить, какого Кэтрин общаться со своей лучшей подругой, напрочь забывшей об их многолетней дружбе. Не желая принимать такую реальность, после аварии Кэт всегда пыталась помочь и вела себя по-родительски снисходительно, не понимая, что обижает меня. Ведь мне не нужны были опека и внимание, как ребёнку. Её искренние намерения сильно давили, я отдалялась дальше и дальше, пока Кэтрин не поняла — как раньше уже не будет. Теперь наша дружба — её личный тайник. Но она всё ещё готова схватиться за любую возможность открыть его.

— А на счёт татуировки, честно, первый раз слышу. Мне ты точно такого не говорила, а значит никому другому тоже. С чего бы вдруг ты решила что-то набить?

— Я не решила. Всё уже набито.

—Что-о?! С ума сойти, — её пробрал истеричный смех.

— Без понятия, как так вышло.

- Ну ты даёшь. Скинь фото. Можем вместе поикать в аккаунтах тату-салонов Пристона. Хотя, тот, кто набил несовершеннолетней татуировку, вряд ли станет хвастаться.

Хорошая идея.

Кто-то звал её танцевать.

— Спасибо, Кэтрин.

— Ещё не за что.

—Нет, есть за что. Спасибо. И спокойной ночи.

Она отвлеклась, и я уже хотела завершить звонок.

— Сладких снов, Ева. Не пропадай, или я приеду к тебе сама.

Мне приснился скользящий по медным волосам луч солнечного света. Веснушки, тёплый взгляд карих глаз. Кто-то крепко держал мою ладонь, и от этого внутри порхали бабочки.

Утром, умываясь холодной водой, я узнала в парне из сна Алекса, и меня тошнило до боли в животе.