Клетка для огня

Я останавливаюсь. Смотрю на его спину. На его идеально сидящий пиджак. На его холодное, равнодушное лицо, которое он поднимает только для того, чтобы унизить меня.

— Позор, — повторяю я тихо. — Ты называешь это позором, отец? Ты продал меня, чтобы спасти свою шкуру. Ты продал меня, как мешок муки. И ты говоришь мне не позорить тебя?

Он поворачивается. Его глаза — карие, холодные, жестокие.

— Ты — моя дочь. Ты делаешь то, что я говорю. Это единственное, что от тебя требуется.

Я смотрю на него. Внутри меня — холодная ярость. Но я не позволяю ей вырваться. Я не буду кричать. Я не буду давать ему эмоций, которыми он сможет питаться.

— Ты прав, — говорю я тихо. — Я твоя дочь. По документам. Но сегодня я ухожу в дом другого мужчины. И с этого дня ты больше не сможешь решать, что мне делать. Ты продал меня, отец. И я запомню это.

Он сжимает челюсть. Я вижу, как его рука сжимается в кулак. Он хочет ударить меня. Прямо здесь, в холле, перед слугами. Но он не решается. Потому что знает — если он оставит синяк, Савелий Соколов увидит его.

— Ты думаешь, он будет защищать тебя? — шипит он. — Ты думаешь, он будет заботиться о тебе? Ты для него — игрушка. Такая же, как для меня. Только он может сломать тебя быстрее.

— Может быть, — говорю я. — Но я готова рискнуть. Потому что даже его холодный дом лучше, чем твой. Прощай, отец.

Я беру чемодан и выхожу из дома.

Солнце бьёт в глаза. Холодный ветер касается лица. Я делаю шаг вперёд, навстречу новой жизни.

Я не оглядываюсь.

Потому что знаю — если оглянусь, увижу его лицо. И, возможно, сломаюсь.

А я не хочу ломаться.

Я хочу выжить.

Я выхожу за ворота. Чёрный внедорожник стоит у обочины, двигатель тихо урчит. Мужчина в чёрном костюме открывает заднюю дверь и молча ждёт.

Я подхожу ближе. Делаю глубокий вдох.

И замираю.

Потому что на заднем сиденье сидит она.

Девушка. Светлые волосы распущены по плечам, на ней — смешной растянутый свитер с оленем и джинсы с дырками на коленях. Она улыбается мне так широко, будто мы знакомы сто лет.

— Привет! — говорит она звонко. — Я Алиса. Садись, не стой.

Я смотрю на неё. Потом на водителя. Тот пожимает плечами — мол, я здесь ничего не решаю.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не двигаясь с места.

Мой голос звучит холоднее, чем я хотела. Но я не умею иначе. Я не привыкла, чтобы кто-то вот так врывался в моё пространство с улыбкой, будто мы давно знакомы.

— Хочу познакомиться с тобой, конечно! — она хлопает ладонью по сиденью рядом с собой. — Ты же будешь жить с нами. Я должна знать, кто поселился в нашем доме.

Я всё ещё стою. Сжимаю ручку чемодана. Внутри — растерянность. Она такая... громкая. Живая. Слишком близкая. Я не знаю, что с этим делать.

— Твой брат знает, что ты здесь? — спрашиваю я. Осторожно. Я пытаюсь понять правила этой игры.

Алиса фыркает.

— Сава? Конечно нет. Он сказал мне сидеть дома и не лезть. Но я же не собака, чтобы слушаться. Я хотела встретить тебя. Познакомиться.

Я смотрю на неё. Она улыбается. Искренне. Без подвоха. Я пытаюсь найти в ней что-то знакомое — холод, расчёт, скрытую угрозу. Но нет. Только тепло.

Это пугает меня больше, чем холод Савелия.

— Ты всегда делаешь, что хочешь? — спрашиваю я.

— Всегда, — она подмигивает. — И ты тоже так сможешь. Если захочешь. Ну что, сядешь или будешь стоять и рассматривать меня, как экспонат?

Я не знаю, что ответить. В моём мире люди не говорят так. Не смеются так. Не приглашают в машину с улыбкой, будто мы подруги.

Но я делаю шаг. Потом ещё один. И сажусь рядом с ней.

Машина трогается. За окном проплывает мой старый дом, мой забор, мои пики. Я смотрю на них и чувствую, как внутри отпускает. Словно я выдохнула то, что держала в себе годами.

Алиса поворачивается ко мне. Её глаза — мятные, как у Савелия, но в них нет холода. Только живое, озорное любопытство.

— Ты такая серьёзная, — говорит она, рассматривая меня. — Как Сава. Вы, наверное, будете отлично ссориться.

— Я не знаю, — говорю я. — Я вообще ничего не знаю о вашей семье.

— А я тебе всё расскажу, — она откидывается на сиденье и болтает ногами. — Только не сейчас. Сейчас ты должна привыкнуть. К нам. Ко мне. К тому, что здесь можно дышать.

Я смотрю на неё. И чувствую, как внутри меня медленно, очень медленно тает лёд.

— Ты всегда такая? — спрашиваю я.

— Какая?

— Громкая. Яркая. Слишком живая.

Она смеётся.

— Всегда. И ты привыкнешь. Обещаю.

Я не верю в обещания. Я никогда не верила.

Но в её голосе есть что-то, что заставляет меня почти улыбнуться.

Почти.

Машина сворачивает с основной дороги на узкую аллею. Я смотрю в окно, и сердце начинает биться быстрее. Деревья расступаются, и между ними появляется он.

Особняк Соколовых.

Огромный, тёмный, с высокими колоннами и острыми шпилями на крыше. Он выглядит как крепость. Как замок из старых сказок, где живут чудовища. Но я уже знаю, что чудовища живут не только в замках. Чудовища живут внутри людей.

— Ну как? — спрашивает Алиса, выглядывая из-за моего плеча. — Красиво, да? Немного мрачновато, но я люблю его. Особенно когда осень, всё в золоте. Сава говорит, что дом похож на него. Холодный и неприступный.

— А ты как думаешь? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от здания.

— Я думаю, что Сава просто боится, что кто-то увидит, какой он на самом деле, — говорит она, и в её голосе появляется что-то тёплое, почти нежное. — Но я не скажу тебе, какой он на самом деле. Ты должна узнать сама.

Машина останавливается у массивных дверей из тёмного дерева. Водитель выходит, открывает мне дверь. Я беру чемодан и выхожу, чувствуя, как холодный ветер касается лица.

Алиса выпрыгивает следом, даже не дожидаясь, пока ей откроют.

— Ну, пошли! — она тянет меня за руку, но я не двигаюсь. Я смотрю на двери. На этот дом. На мою новую клетку.

Я делаю шаг.

И в этот момент двери открываются.

Он стоит на пороге.

Савелий.

Чёрная футболка обтягивает его широкие плечи. Рукава закатаны, и я вижу татуировки, которые поднимаются от запястий к локтям. Его лицо — непроницаемое, как всегда, но я замечаю, как дёргается его челюсть. Он зол.

— Алиса, — говорит он, и его голос низкий, ровный, но в нём звучит предупреждение.

— Привет, Сава! — она улыбается, как ни в чём не бывало. — Я привезла твою гостью. Не благодари.

Он не смотрит на неё. Его взгляд устремлён на меня. Я смотрю в его мятные глаза и чувствую, как внутри всё замирает. Он смотрит на меня так, будто хочет сказать что-то важное. Или предупредить.

— Ты должна была ждать дома, — говорит он сестре. Голос становится жёстче. — Я сказал тебе не лезть.

— Но я же полезла, — пожимает плечами Алиса. — И что ты сделаешь? Отправишь меня в университет? Я уже перевелась. Запрешь в комнате? Я взломаю замок. Сава, я хочу познакомиться с ней. И я познакомилась. Ты злишься, но это ничего не меняет.

Я стою и смотрю на них. Они не кричат, но напряжение между ними ощущается, как электрический разряд. Савелий переводит взгляд на меня, и я чувствую себя так, будто он сканирует меня, проверяет, не ранила ли меня его сестра.

— Виолетта, — говорит он, и теперь его голос становится мягче. Немного. Почти неуловимо. — Как прошла дорога?

— Нормально, — отвечаю я. — Спасибо.

Он кивает, не сводя с меня глаз. Потом поворачивается к Алисе.

— Мы поговорим позже.

Алиса улыбается и заходит в дом, оставляя нас на пороге. Я остаюсь стоять с Савелием, чувствуя его взгляд на себе.

— Она всегда такая? — спрашиваю я тихо. — Безрассудная?

— Всегда, — отвечает он, и в его голосе я слышу что-то похожее на усталость. — Она — мой самый сложный враг и самый верный союзник одновременно.

— Я заметила.

Я хочу что-то сказать ещё, но он опережает меня:

— Ты устала. Я покажу тебе твою комнату. Можешь отдохнуть и освоиться. В час я жду тебя к обеду. Познакомишься с домом.

Я смотрю на него. В его глазах — холод. Но я чувствую, что это не холод ко мне. Это холод, которым он защищается.

— Хорошо, — говорю я.

Он кивает и открывает дверь шире, пропуская меня внутрь. Я делаю шаг.

И вхожу в его дом.

Я переступаю порог его дома.

Внутри — просторно, темно и дорого. Высокие потолки, массивные деревянные балки, каменные стены. Здесь пахнет старым деревом, кожей и чем-то ещё — чем-то, что я не могу определить. Возможно, это запах власти. Или одиночества.

Савелий идёт впереди, не оборачиваясь. Я следую за ним, чувствуя себя маленькой и чужой в этом огромном пространстве. Мои кроссовки тихо ступают по каменному полу. Его тяжёлые шаги эхом раздаются в тишине.

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж. Длинный коридор, стены увешаны картинами. Я замечаю одну — тёмный лес, луна, одинокая фигура на фоне деревьев. Холодно. Пусто. Красиво.

Савелий останавливается перед дверью.

— Твоя комната, — говорит он, открывая её.

Я заглядываю внутрь и замираю.

Светлая, просторная комната с большим окном, выходящим в сад. Высокая кровать с тёмным балдахином. Мягкий ковёр на полу. Ничего лишнего. Простота и элегантность.

И вдруг я замечаю её. В углу комнаты стоит мольберт. А рядом — ящик с красками, кистями, палитрой. Акварель, масло, пастель. Всё новое, нетронутое, будто купленное специально для меня.

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на мольберт. На краски. На кисти. И внутри меня всё переворачивается. Я чувствую, как воздух уходит из лёгких, как руки начинают дрожать.

— Убери это, — говорю я, и мой голос звучит ровно, слишком ровно. — Пожалуйста.

Савелий останавливается у входа, смотрит на мольберт, потом на меня. Я не знаю, что он видит в моём лице, но что-то в его глазах меняется.

— Я подумал... это поможет тебе освоиться, — говорит он медленно. — Я знаю, что ты училась на художника. Я подумал, что тебе может понравиться.

— Нет, — говорю я тихо. — Не понравится.

Я не смотрю на него. Я смотрю на мольберт и чувствую, как внутри поднимается паника. Я сглатываю, пытаясь держать себя в руках. Я не позволю ему увидеть меня слабой. Я не позволю себе развалиться на части в первый же час в этом доме.

— Убери это, — повторяю я. — Пожалуйста. Я не хочу видеть это.

Савелий смотрит на меня. Долго. Я знаю, что он пытается прочитать меня, разгадать, что скрывается за моей просьбой. Но я не даю ему ничего. Я смотрю в пустой угол, сжимаю руки в кулаки и жду.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Я уберу.

Он подходит к мольберту, берёт его и выходит из комнаты, не говоря ни слова. Через минуту он возвращается и забирает краски и кисти. Я не слежу за ним. Я смотрю в окно, пока он забирает остатки.

— Я пришлю кого-то за этим, — говорит он, кивая на ящик, который остался стоять у стены.

Я молчу.

Он стоит в дверях, и я чувствую его взгляд на своём затылке.

— Виолетта.

Я не оборачиваюсь.

— Я пытался сделать так, чтобы тебе было комфортнее, — говорит он. — Я не знал, что это вызовет такую реакцию.

Я сжимаю зубы. Комфортнее. Он думает, что краски и мольберт сделают меня счастливее. Он думает, что я хочу вспоминать. Что я хочу возвращаться к тому, что было.

— Теперь ты знаешь, — говорю я холодно. — И запомни: я не хочу говорить об этом. Никогда.

Тишина. Потом шаги — он уходит. Дверь тихо закрывается, и я остаюсь одна.

Я стою у окна и смотрю на сад. Голые деревья, серое небо, пустота. За этим окном — другой мир. Мир, где я больше не дочь Валентина Савельева. Мир, где я — никто. Просто гостья. Заложница. Или что-то среднее.

Я слышу, как за дверью стихают шаги Савелия. Он ушёл. Оставил меня одну в этой светлой, просторной комнате, которая пахнет чужим домом. Я смотрю на стены, на кровать с балдахином, на пустой угол, где только что стоял мольберт.

Почему он это сделал? Откуда он знает про искусство? Про факультет, который я бросила?

Я провожу рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. Я не хочу думать об этом. Не хочу вспоминать. Но воспоминания накатывают, как волны, и я не могу их остановить.

Кисти. Краски. Холст. Я помню, как пахнет масляная краска — густая, терпкая. Помню, как смешивала цвета на палитре, пытаясь поймать нужный оттенок. Помню, как впервые взяла в руки кисть... и как в последний раз.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Нет. Не сейчас.

Я открываю глаза и смотрю на чемодан, который остался стоять у двери. Нужно распаковать вещи. Разложить книги. Разобраться в этом новом пространстве, где нет отца, но есть Савелий, который смотрит на меня так, будто пытается прочитать мои мысли.

Интересно, что он думает обо мне? Что я — сложная? Проблемная? Сломанная? Наверное, все вместе.

Но я не хочу быть для него открытой книгой. Я не хочу, чтобы он знал, что у меня внутри. Пусть думает, что я холодная. Пусть думает, что я просто выполняю условия сделки. Это проще.

Я подхожу к кровати и сажусь на край. Матрас мягкий, простыни пахнут лавандой — свежо и успокаивающе. Всё здесь устроено так, чтобы я чувствовала себя комфортно. Но я не чувствую.

Я чувствую себя чужой.

Чужой в этом доме, в этом мире, в этой жизни, которую мне навязали.

Я смотрю в потолок и думаю о том, что сказал Савелий: «Я пытался сделать так, чтобы тебе было комфортнее». Он прав. Он не знал. Но эта мысль не успокаивает меня. Потому что он попытался задеть то, что я похоронила глубоко внутри.

Я не буду рисовать. Никогда.

Я подхожу к чемодану, открываю его и начинаю доставать вещи. Книги, блокноты, одежду. Я раскладываю всё аккуратно, как будто этот порядок может дать мне контроль над тем, что происходит.

Но внутри я чувствую пустоту.

И страх.

Потому что я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, чего ждать от Савелия, от его братьев, от этой жизни. Я не знаю, смогу ли я выжить здесь или сломаюсь, как сломалась тогда, в университете.

Но я знаю одно: я не покажу им свою слабость.

Я не покажу им, что они сломали меня.

Я буду сильной. Я должна быть сильной.

Потому что если я перестану быть сильной — я упаду.

А я не хочу падать.

Я закрываю глаза и делаю ещё один вдох.

Час. У меня есть час до обеда. Час, чтобы взять себя в руки и приготовиться к тому, что ждёт меня внизу.

Савелий Соколов и его семья.

Моя новая клетка.

Моя новая жизнь.