Клетка для огня

Глава 1

Пролог

Виолетта

Мне семь лет.

Я бегу по мокрой после дождя траве, босиком. Под ногами хлюпает земля, и я чувствую, как грязь забивается между пальцами — противно и весело одновременно. В руках — старая кукла, которую мама когда-то хотела выбросить, но я отстояла. У неё оторван глаз, и я приклеила его на место пластилином. Теперь она смотрит немного косо, но мне так даже больше нравится.

Я смеюсь.

Почему-то я всегда смеюсь, когда делаю что-то запретное.

Забор. Высокий, кованый, с острыми пиками наверху, как зубы чудовища. Я знаю, что за ним — лес. Я никогда там не была. Отец сказал: «За забор — ни ногой». Мама сказала: «Не смей даже думать». Но там, за чёрными прутьями, растут колокольчики. Я вижу их из окна своей комнаты. Белые, нежные, они качаются на ветру, и мне кажется, что они зовут меня.

Я подбегаю к калитке. Она закрыта на тяжёлый замок, но есть щель. Я худая, маленькая — я пролезу.

Кукла выпадает из рук, когда я протискиваюсь между прутьев. Железо царапает плечи, но мне не больно. Я выдыхаю. Свобода.

Колокольчики — прямо передо мной. Я срываю один, подношу к носу. Они пахнут мёдом и чем-то горьким. Я вдыхаю и улыбаюсь.

А потом слышу шаги.

Голос отца.

— Виолетта.

Я оборачиваюсь. Он стоит в трёх метрах от меня. В руках — ремень. Я не помню, откуда он взялся. Мне кажется, он всегда у него в руках.

Я открываю рот, чтобы объяснить, что я просто хотела цветы, что я не убегала, что я хотела подарить их маме, но слова застревают в горле. Я знаю: он не слушает. Он никогда не слушает.

Всё что он видит — это непослушание.

— За забор, — говорит он тихо, и этот тихий голос страшнее крика. — Ты знаешь правила, девочка.

Колокольчик падает на землю. Я хочу убежать, но ноги приросли к месту. Я вижу, как он подходит ближе. Ближе. Ремень свисает с его пальцев, и солнечный свет отражается от пряжки. Я закрываю глаза. Я знаю, что будет.

Я знаю, что мне семь лет, и я не должна плакать.

Но я плачу.

Я просыпаюсь.

Сердце колотится так, что я слышу его в ушах. Я лежу неподвижно несколько секунд, глядя в белый потолок. На нём — тонкая трещина от прошлогоднего потопа. Я знаю её форму наизусть: она похожа на молнию. Всегда напоминает мне, что даже небо может ломаться.

Я медленно выдыхаю. Сон. Просто сон.

Сажусь на кровати, сбрасывая лёгкое одеяло. Комната залита серым утренним светом. За окном — всё тот же особняк, всё те же пики на заборе. Я смотрю на свои руки. Сначала — тыльная сторона ладоней. Потом — запястья. Поворачиваю их, проверяя. Сегодня на них нет новых синяков. Только старые, бледные желтоватые пятна. Те, что держатся неделями. Я привыкла.

Встаю, подхожу к зеркалу.

Длинные светлые волосы растрёпаны, на щеках — следы от подушки и веснушки. Я снимаю очки с тумбочки и надеваю их. Мир становится чётким. Я вижу себя: хрупкую, слишком бледную, с синяками под глазами, которых не скрыть даже тональным кремом. В свои двадцать два я выгляжу как подросток, который слишком много плакал.

Я провожу пальцами по рёбрам. Там, под тканью футболки, — старые следы от ударов отца. Сломанное ребро в пятнадцать, трещина в девятнадцать. Я помню каждую кость, которую он ломал.

Каждую — я выжила.

Утренняя рутина.

Я умываюсь холодной водой, стараясь не смотреть в зеркало слишком долго. Чищу зубы, расчёсываю волосы — сто раз левой рукой, сто раз правой. Мама научила. Говорит, так волосы блестят. Иногда я думаю, что она просто хотела, чтобы я выглядела прилично. Как она. Светская львица, которая никогда не показывает синяков под макияжем.

Я одеваюсь в тонкую чёрную водолазку с длинным рукавом и свободные брюки антрацитового оттенка. Ткань плотно облегает шею, закрывая ключицы. Удобно. Безопасно. Отец не любит, когда я показываю кожу — говорит, это выглядит дешево. На самом деле он просто не хочет, чтобы кто-то видел следы его воспитания.

Я смотрю на себя в зеркало. Водолазка скрывает всё, что нужно. Брюки скрывают ноги. Я похожа на тень — серую, незаметную. Так меня не трогают.

Но иногда я хочу, чтобы меня заметили. Чтобы увидели не просто дочь Савельева, а меня. Виолетту. Со всеми её шрамами, с её огнём, который я прячу за очками и веснушками.

Спускаюсь в столовую.

За длинным столом уже сидят они. Отец — во главе. Он смотрит в телефон, не поднимая головы, но я знаю: он меня видит. Он всегда меня видит. Мама сидит напротив, поправляя идеально лежащий воротничок платья. Ей сорок семь, но она выглядит на тридцать пять. Дорогой уход, диеты и ни одной лишней эмоции на лице. Она улыбается мне — но это улыбка, которой она улыбается прислуге. Формально.

— Доброе утро, — говорю я тихо, садясь на своё место.

— Опаздываешь на три минуты, — говорит отец, не поднимая глаз. — Небрежно.

Я не отвечаю. Я знаю: он ждёт оправданий, чтобы начать. Я молчу. Лучшая защита — быть невидимой.

Завтрак подают. Яйца пашот, тосты, эспрессо. Я беру ложку и начинаю есть, не чувствуя вкуса. В голове — колокольчики. Семь лет. Трава. Ремень.

Отец откладывает телефон и смотрит на меня. Впервые. Его взгляд тяжелый, как свинец. Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Сегодня вечером, — говорит он. — У нас встреча. В ресторане «Панорама». Ты будешь выглядеть прилично. Я имею в виду — прилично. Не как обычно.

Я поднимаю глаза.

— С кем встреча?

— Не твоего ума дело. Ты будешь сидеть, молчать и улыбаться. Я говорю — ты делаешь.

Я сжимаю вилку.

— Я поняла.

— Я сомневаюсь, — усмехается он, и его глаза сужаются. — Ты всегда думаешь, что знаешь больше, чем говоришь. Сегодня ты будешь просто декорацией. Хорошей. Элегантной. Поняла?

Мама мягко касается моей руки под столом. Осторожно, как будто я взрывоопасна. Я знаю, что она хочет сказать: «Не перечь ему». Я знаю, она права. Я не перечу.

— Поняла, — повторяю я, и в голосе — ни капли эмоций. Пластмасса.

Отец кивает, снова берёт телефон и выходит из-за стола. Его шаги стихают в коридоре. Я остаюсь с матерью и пустыми тарелками.

— Виола... — начинает она.

— Не надо, — говорю я, не глядя на неё. — Я знаю, что должна быть паинькой.

Она вздыхает. Молчит. Я тоже молчу.

Я смотрю в окно. За забором — деревья. Я не вижу колокольчиков — их давно нет. Отец приказал вырубить все цветы в радиусе ста метров.

Никакой свободы. Даже во сне.

Я поднимаюсь в свою комнату и открываю шкаф. Взгляд скользит по рядам платьев — мама настаивает, чтобы я носила то, что она выбирает. Шелк, кружево, пастельные тона. Всё это не моё.

Но сегодня я хочу выбрать сама.

Мой взгляд останавливается на дальнем конце шкафа. Там висит платье, которое я купила год назад в тайне от всех. Тёмно-вишнёвое. Бархатное. С длинным рукавом и закрытым воротом, но с разрезом до середины бедра. Строгое. Дорогое. Опасное.

Я достаю его и смотрю на себя в зеркало. Бледная кожа на фоне вишнёвого бархата кажется почти фарфоровой, веснушки — ярче, глаза коньячного оттенка — глубже. Очки придают мне вид университетской отличницы, которая случайно забрела на опасную вечеринку. Именно такой образ мне и нужен.

Я не знаю, с кем сегодня будет встреча. Отец не сказал. Сказал только: «Выгляди прилично». Но я чувствую — сегодня что-то изменится. Сегодня вечером будет не просто ужин с деловым партнёром. Сегодня будет что-то, что перевернёт мою клетку.

Я смотрю на свой силуэт в зеркале. Он хрупкий, но внутри — сталь. Та, которую мой отец так и не смог сломать.

Я не красавица.

Но у меня есть то, чего мой отец не видит. То, чего тот, с кем мы сегодня встретимся, ещё не знает.

У меня есть внутри — холодный, расчётливый огонь.

И сегодня вечером я его покажу.

Я сажусь на заднее сиденье чёрного внедорожника. Отец — спереди, рядом с водителем. Мама — рядом со мной, её духи заполняют салон — приторный, тяжелый запах, от которого у меня начинает кружиться голова. Она поправляет мои волосы, и я позволяю, хотя внутри всё сжимается от её прикосновений. Такие нежные пальцы, но они никогда не защищали меня.

— Волосы собери, — говорит мама, доставая из сумочки заколку. — Распущенные — это для девочек. Собранные — для женщин.

Я молча беру заколку и собираю светлые волосы в низкий пучок. Она права — так я выгляжу старше. Строже. Но мои глаза всё равно выдают меня. В них — неуемный огонь, который не спрятать за очками.

— Зачем я там нужна? — спрашиваю я, глядя в окно. За стеклом проплывает чужой город. Огни, люди, жизнь. Всё то, чего у меня нет.

— Ты нужна, чтобы сидеть и молчать, — отвечает отец, не оборачиваясь. Его голос режет воздух, как лезвие. — Это деловая встреча. Я сказал, что возьму дочь. Вот и всё.

— Деловая? — я медленно поворачиваю голову к нему, даже если он не видит моего лица в зеркале заднего вида. — И для деловой встречи нужно, чтобы я одевалась как на бал?

Отец замолкает на несколько секунд. Это опасная пауза. Я чувствую, как мама рядом становится стеклянной — замирает, боится дышать.

— Ты будешь украшением, Виолетта, — наконец говорит он. — Аксессуаром. Таким же, как запонки на моей рубашке. Ты должна выглядеть хорошо, сидеть тихо и, если я попрошу, улыбнуться. Всё. Остальное не твоё дело.

Я сжимаю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть. Мои пальцы впиваются в бархат платья, и я чувствую, как ткань мнётся под ними. Хочется сказать что-то резкое. Что-то такое, что заставит его обернуться. Что-то, что разобьёт его чёртово спокойствие.

Но я молчу. Я знаю: если я заговорю, он ударит. Не сейчас, в машине — он не станет при водителе. Потом. Дома. В моей комнате, где никто не увидит, никто не услышит. Я буду лежать на полу и считать до десяти, чтобы не кричать.

— Виола, — тихо произносит мама, и её голос дрожит, как струна. — Послушай папу.

Я смотрю на неё. В её карих глазах — страх. Она тоже боится. Но она — его тень, его отражение. Она выбрала быть с ним, даже когда я была маленькой, даже когда он поднимал на неё руку. Она выбрала не уходить. И теперь я понимаю: она боится потерять это всё — деньги, статус, дом, себя.

Она не спасёт меня. Никогда не спасала.

— Я послушаю, — говорю я ровно, без эмоций. Пластмасса. Игрушка, которая умеет говорить.

Отец удовлетворённо хмыкает и отворачивается. Мама выдыхает, и я чувствую, как её плечи опускаются. Она гладит меня по руке — легонько, почти незаметно. Я не отстраняюсь. Мне всё равно.

Машина поворачивает на широкую улицу. Вдалеке загорается вывеска — «Панорама». Стеклянный ресторан на верхнем этаже, с видом на весь город. Место, куда водят только важных гостей.

Я смотрю на своё отражение в тонированном стекле. Чёрный контур, вишнёвое платье, очки, строгий пучок. Я выгляжу так, как будто родилась в этом мире — в мире денег, власти и холодных глаз.

Но внутри я — не здесь. Внутри я всё та девочка, которая бегала босиком по траве и рвала колокольчики.

И никто — даже этот таинственный деловой партнёр, ради которого меня привезли сюда, — не сможет этого отнять.

— Приехали, — говорит водитель.

Дверь открывается, и я впускаю в себя ночной воздух. Холодный, резкий, с запахом дождя и свободы. Я делаю шаг на тротуар, поправляя подол вишнёвого бархата. За стеклянными дверьми ресторана — свет, шепот, музыка. Там, наверху, решается моя судьба.

Отец проходит мимо меня, не глядя. Мама берёт меня под руку, но это не поддержка — это контроль. Она хочет, чтобы я не убежала. Как будто я могу. Как будто у меня есть куда бежать.

— Кто он? — тихо спрашиваю я у неё, пока мы идём к входу. — Человек, с которым мы встречаемся.

Мама бледнеет. Всего на секунду, но я вижу. Она сжимает мою руку чуть крепче.

— Тебе лучше не знать, — шепчет она. — Просто делай, что скажет отец.

Я смотрю на стеклянные двери, которые открываются перед нами. Там — свет. Там — улыбки официантов и запах дорогого вина. Там — встреча, которая изменит всё.

Внутри меня просыпается холодный, расчётливый огонь.

Я не знаю, кто ждёт меня наверху. Но я знаю одно: кто бы это ни был, он ещё не готов к тому, что увидит.

Я делаю шаг вперёд.

Глава 2

Глава 1

Виолетта

Лифт поднимается медленно, слишком медленно. Я стою между отцом и матерью, чувствуя, как бархат платья липнет к вспотевшей коже. В груди — тяжесть, будто я не на ужин иду, а на собственную казнь.

Отец молчит. Мать молчит. Я тоже молчу.

Цифры на табло загораются одна за другой. Третий этаж. Четвёртый. Пятый. Я смотрю на своё отражение в полированных дверях лифта — и почти не узнаю себя. Вишнёвое платье, строгий пучок, очки, за которыми блестят коньячные глаза. Я выгляжу как чужая. Как кукла, которую нарядили для продажи.

Лифт останавливается. Двери открываются, выпуская нас в просторный холл ресторана «Панорама».

Я делаю шаг вперёд и замираю.

Здесь пахнет деньгами. Дорогим парфюмом, деревом, вином. Тихая музыка льётся откуда-то сверху, смешиваясь с приглушённым звоном бокалов и шёпотом голосов. Огромные панорамные окна открывают вид на город — огни, сотни огней, которые мерцают, как маленькие звёзды. Красиво. Холодно. Чуждо.

— Идём, — бросает отец, даже не обернувшись. — Нас ждут.

Он движется к дальнему столику, и я вижу, как его спина напрягается — он приосанивается, прихорашивается перед кем-то, кого я пока не вижу. Мать идёт рядом, её рука всё ещё сжимает мой локоть, но я почти не чувствую этого.

Моё внимание — там.

За столом в самом конце зала сидят мужчины. Трое. Двое — по бокам, третий — в центре, как будто командует этой маленькой армией. Я вижу их ещё издалека, и даже на расстоянии чувствую: эти люди не из моего мира. Нет, они из мира отца — но даже страшнее.

Они — хищники. Я узнаю хищников. Я жила с одним.

Отец подходит к столу и улыбается — той самой фальшивой улыбкой, которую я ненавижу.

— Савелий, — говорит он, протягивая руку. — Рад видеть.

Савелий.

Я слышу имя и чувствую, как по спине пробегает холод.

Он поднимает голову, и я впервые вижу его лицо.

Тёмные волосы, чуть длиннее, чем у деловых людей, — небрежные, как будто ему плевать на причёски. Но взгляд — глаза мятного оттенка, холодные, как лёд. Они смотрят не на отца. Они смотрят на меня. И я чувствую это кожей.

Он не встаёт. Он не улыбается. Он просто сидит, откинувшись на спинку стула, и рассматривает меня так, будто я — экспонат. Будто я уже принадлежу ему.

Я хочу отвести взгляд. Не могу.

В нём есть что-то, что заставляет меня замереть, задержать дыхание. Шрамы — я вижу их на его руках, на костяшках пальцев, на шее, чуть выше ворота рубашки. Они тянутся по коже, как линии на карте, и я понимаю: этот мужчина знает боль. Он не просто причиняет её — он живёт с ней. Татуировки — чёрные линии, переплетающиеся, как змеи, — выходят из-под манжета его пиджака и прячутся в рукаве.

Он крупный. Массивный. Я никогда не была рядом с настолько большим человеком — он почти на голову выше отца, и плечи у него такие широкие, что я представляю, как он перекрывает собой свет.

Он смотрит на меня.

Он смотрит на меня, и я чувствую, как внутри всё переворачивается. Это не страх. Я привыкла к страху. Это что-то другое — что-то опасное, что просыпается где-то глубоко в груди и начинает тихо, едва слышно рычать.

— Валентин, — голос Савелия низкий, тягучий, как виски, который стоит перед ним на столе. — А это?

Он кивает в мою сторону. Даже не спрашивая — утверждая. Как будто он знает, кто я, но хочет услышать, как отец назовёт меня.

— Моя дочь, Виолетта, — отвечает отец, и я слышу в его голосе нотку гордости. Не за меня. За то, что он может предложить.

— Виолетта, — медленно повторяет Савелий, пробуя моё имя на вкус. — Садитесь.

Это не приглашение. Это приказ.

Отец садится. Мать садится. Я остаюсь стоять ещё секунду, глядя на пустой стул напротив Савелия. Тот самый, который предназначен для меня.

Моё тело не слушается. Ноги отказываются двигаться. Но я заставляю себя — делаю шаг, сажусь, и чувствую, как подол бархата скользит по коже, открывая разрез.

Савелий смотрит на мои колени, которые мелькнули в разрезе. Всего на секунду. Но я вижу. Его глаза чуть темнеют, и в них загорается что-то — любопытство, интерес, опасность.

— У тебя красивая дочь, Валентин, — говорит он, и в его голосе нет комплимента. Это констатация факта.

Отец улыбается, обнажая зубы.

— Да, она у меня умница. Скромная, воспитанная, — он кладёт руку на стол, но я вижу, как его пальцы слегка подрагивают. Он нервничает. Мой отец нервничает перед этим человеком. — Я знаю, что ты ищешь, Савелий. Надёжных партнёров. Верных людей.

— Верных, — снова повторяет Савелий, и теперь в его голосе звучит насмешка. Он переводит взгляд на меня. — А она верная?

Я чувствую, как все взгляды скрещиваются на мне. Мать замирает. Отец сглатывает.

— Она делает, что я говорю, — отвечает отец.

Савелий слегка наклоняет голову, изучая меня.

— Ты делаешь, что говорит отец, Виолетта?

Я смотрю на него в упор. Я не должна. Он — опасность. Но я не могу отвести взгляд от его глаз — этих мятных, холодных, пронзительных глаз. Я чувствую, как внутри меня разгорается огонь. Тот самый. Холодный, расчётливый.

— Я делаю, что считаю нужным, — говорю я, и мой голос звучит удивительно ровно. — Но пока что это совпадает.

Наступает тишина. Мать перестаёт дышать. Отец смотрит на меня так, будто я только что подписала себе смертный приговор.

Савелий улыбается.

Это не улыбка. Это оскал, который говорит: «Интересно».

— Необычная у тебя дочь, Валентин, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Мне это нравится.

Я чувствую, как по спине пробегает холод.

И понимаю: эта встреча — не про бизнес.

Это про меня.

Я всё ещё чувствую на себе его взгляд, когда Савелий медленно отводит глаза и кивает в сторону мужчин, сидящих по бокам от него.

— Мои братья, — говорит он, и в его голосе появляется что-то, чего я не ожидала. Почти гордость. — Артур. Марк.

Тот, что сидит справа, — Артур. Я сразу узнаю в нём что-то более мягкое, чем в Савелии. Тёмные волосы, голубые глаза, но в них нет той ледяной стали, что я видела у старшего брата. Он улыбается — легко, расслабленно, как будто мы встретились на вечеринке, а не на деловой встрече мафиозных кланов.

— Рад познакомиться, Виолетта, — говорит он, и его голос действительно звучит дружелюбно. — Савелий много о вас слышал.

Я смотрю на Савелия. Тот не моргает.

— Правда? — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И что же?

Артур открывает рот, но Савелий обрывает его коротким взглядом. Брат мгновенно замолкает.

— Твой отец хорошо о тебе отзывался, — говорит Савелий. — Хвалил твой ум. Твою выдержку. Сказал, что ты идеальная дочь.

Он произносит это так, будто цитирует что-то смешное. Я чувствую, как отца передёргивает.

— Я действительно считаю, что Виолетта — моя гордость, — вставляет отец, пытаясь вернуть контроль над разговором.

Я сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Моя гордость. Он называет меня своей гордостью, а сам ломал мне рёбра в пятнадцать лет. Но я молчу. Пока молчу.

Второй брат — Марк — не улыбается. Он смотрит на меня с подозрением, и в его голубых глазах, таких же, как у Артура, но более тёмных, я читаю предупреждение. Он — тот, кто не доверяет чужакам. Он — волк, который чует опасность.

— Ты не похожа на них, — говорит Марк, кивая на отца и мать. — На родителей.

Я смотрю на него в ответ.

— Я знаю.

Он усмехается — коротко, одними губами. Удовлетворённо. Как будто я прошла какой-то тест.

Савелий берёт бокал с виски, делает глоток. Я замечаю, как татуировки на его пальцах переливаются в свете свечей — чёрные линии, узоры, которые я не могу разобрать.

— Валентин, — говорит он, ставя бокал на стол. — Перейдём к делу. Ты знаешь, зачем я тебя позвал.

Отец сглатывает. Я вижу, как его рука слегка дрожит, когда он поправляет запонку на рубашке.

— Знаю, — коротко кивает он.

— Ты должен мне. И ты знаешь, сколько.

Я чувствую, как напряжённость за столом становится осязаемой. Мать замирает. Артур перестаёт улыбаться. Марк, наоборот, подаётся чуть вперёд, как пёс, готовый броситься.

— Я помню, — говорит отец тихо. — Но я предлагаю тебе не просто деньги, Савелий. Я предлагаю тебе больше.

— Больше, — повторяет Савелий. В его голосе звучит насмешка. — Что может быть больше денег, Валентин?

Отец медленно поворачивается ко мне.

Я чувствую это до того, как он открывает рот. Я знаю этот взгляд. Я знаю, что сейчас произойдёт. Моё тело покрывается мурашками, внутри всё сжимается в тугой узел.

— Она, — говорит отец, кивая на меня. — Моя дочь. Я отдаю её тебе.

Он выдерживает паузу, облизывая пересохшие губы. Я вижу, как он лихорадочно подбирает слова — он знает, что ставки высоки, что Савелий не тот человек, которого можно обмануть или недодать.

— Я знаю, что тебе нужна жена, Савелий, — продолжает отец, и в его голосе появляются сладкие, вкрадчивые нотки. — Ты строишь империю. Одинокий босс вызывает вопросы. У тебя должны быть наследники. Жена — это статус. Это стабильность. Это сигнал твоим партнёрам, что ты здесь всерьёз и надолго. Моя дочь — из хорошей семьи. Она молода, здорова, неглупа. Я могу предложить её тебе в жёны. И тогда мой долг будет прощён, а наши кланы станут одной семьёй.

Я слушаю, как он торгует мной, словно я — партия товара с хорошей упаковкой. Мои пальцы сжимаются под столом в кулаки, но на лице — ни единой эмоции. Я не доставлю ему удовольствия видеть мою боль.

Савелий молчит несколько долгих секунд. В его мятных глазах я вижу, как он прокручивает в голове слова отца. Обдумывает. Взвешивает. Жена — для статуса. Для наследников. Для того, чтобы закрыть рот тем, кто шепчется у него за спиной.

Интересно, ему тоже противно это слышать?

Он медленно переводит взгляд на меня.

Я не отворачиваюсь. Я смотрю на него в упор, и внутри меня разгорается огонь — тот самый, холодный, расчётливый. Я не позволю им сделать из меня игрушку. Даже если цена за это — моя свобода.

Я буду играть по своим правилам.

Савелий молчит. Его пальцы — длинные, покрытые татуировками — медленно постукивают по столу. Тик-так. Тик-так. Я не свожу с них глаз, и мне кажется, что этот ритм отбивает секунды до моего приговора.

— Жена, — наконец произносит он, пробуя слово на вкус, как дорогое вино. — Я думал, ты предложишь мне деньги, Валентин. Или земли. Или долю в твоём бизнесе. А ты предлагаешь мне дочь.

Отец сглатывает. Я вижу, как под его глазами дёргается жилка.

— Деньги, земли, бизнес — всё это будет твоим, Савелий. Через неё. Я не просто отдаю тебе дочь. Я отдаю тебе будущее. Она — моя наследница. Всё, что есть у меня, после моей смерти станет её. А значит, и твоим.

Я чувствую, как мать напрягается рядом со мной. Она знает. Она всегда знала, что отец видит во мне не дочь, а актив. Но сейчас, сидя за этим столом, слушая, как он торгует мной, она выглядит так, будто её ударили.

Отец вытирает пот со лба. Мать сидит неподвижно. Никто не смотрит на меня. Никому нет дела до того, что я думаю.

Савелий изучает меня с ног до головы. От лица до колен, от колен до лица. Я чувствую, как его взгляд сдирает с меня одежду, проникает под кожу. Но в нём нет похоти — это оценка. Осмотр. Он решает, сколько я стою.

— Она хорошо воспитана? — спрашивает он у отца, будто я не сижу напротив. — Не скандалит?

— Она делает, что говорят, — быстро отвечает отец.

— Она умеет молчать?

— Она умеет, — отец кивает, и его лицо расплывается в угодливой улыбке. — Идеальная жена для делового человека.

Савелий кивает. Довольно. Как будто на рынке выбрал хорошую вещь.

— Хорошо. Тогда договорились. Завтра, в десять утра, я присылаю за ней машину. Я хочу, чтобы она была готова. Документы, вещи, всё необходимое.

Он даже не смотрит на меня, когда это говорит. Я для него — мебель. Часть интерьера, которую он забирает вместе с домом.

Я сжимаю пальцы под столом в кулак. Мои ногти впиваются в ладонь, и острая боль отрезвляет. Внутри — кипяток. Они обсуждают меня, как неодушевлённый предмет, и никто не спросит, что я думаю.

Я откидываюсь на спинку стула и беру бокал. Делаю глоток вина — терпкого, тёмного. Оно обжигает горло, и я чувствую, как огонь разливается по груди.