То, что помню

1. Игрушки на елке

Не люблю стильных елок! Однотонные шарики одного и того же цвета и размера, того же цвета одинаковые бантики из шелковой ленты одной и той же ширины – напоминает магазин, в котором сотрудники, наряжая к Новому году елку, повесили на нее одинаковые игрушки, которые у них никто не купил. Нет, в пестрой и разнообразной елке что-то есть! Особенно если игрушки не куплены в один день набором, а собирались много лет. Мои игрушки, правда, начинались именно с набора – в основном они были немецкие, часть советские. Я помню их столько же, сколько себя. В возрасте года я опрокинула елку, но что интересно, тогда разбилось только штуки две, хотя все игрушки были стеклянные. Теперь их только четырнадцать штук, у некоторых потемнели бусины, но шарик с синими цветами прожил пятьдесят восемь лет. Вот он, еще не разбит.

Потом игрушки были самые простые – в шестидесятые годы в моде было все простое, но неинтересное – от тех времен только вот этот шар остался – простой, зато с кулак величиной.

Позже, в восьмидесятые годы, были тоже простые, но уже с росписями и узорами. Их три – маленький набор, купленный, когда я только начинала работать. Я покупала такой набор для подарочной лотереи на работе, была у нас такая игра перед Новым годом. Каждый покупал небольшой подарок, подарки запечатывали, надписывали номера и разыгрывали. И вот мои шарики достались одному солидных лет уже сотруднику, который неожиданно очень обрадовался. Оказалось, у него были очень педагогичные и прогрессивные родители, которые считали во времена его детства, что елка – это мещанство и глупость. А он елку очень любил, и когда стал взрослым, обязательно ставил ее каждый год. Вот и пришлись ему эти шарики кстати. А я как послушала, так и себе купила такие же – ну действительно, ведь это же замечательно, елка и шарики! Вот один из них.

А потом, когда у меня уже у самой рос дошкольник-сын, были девяностые годы, и не хватало ни елочных игрушек, ни денег на них. Делали с сыном игрушки из яичных скорлупок, расписанных гуашью, вырезали из бумаги – но это все не сохранилось, слишком уж хрупко. От тех времен остались только покупные пластиковые китайские шарики с бантами и ангелочками, помню, я радовалась – дешево и сердито!

Прошло время, игрушек у нас как-то не прибавлялось, и вот лет десять или двенадцать назад мне самой на работе смежники подарили елочные игрушки – особенные, фирменные, ручной работы. Игрушки были австрийские, а потому это были музыкальные инструменты из стекла: рояль, аккордеон и ударная установка. Я всегда вешаю их пониже, чтобы не разбились, если упадут – они довольно тяжелые.

Синий шарик с зимним пейзажем подарили мне сотрудники еще одной смежной организации лет семь назад. Теперь и самой организации уже нет, и с людьми теми практически не вижусь, а люди хорошие, и вспомнить их приятно.

А теперь я стараюсь каждый год покупать хотя бы одну интересную елочную игрушку. Львенка я привезла в две тысячи девятом году из немецкого города Ротенбурга-на – Таубе. Город этот живет туризмом, поэтому поддерживает в образцовом немецком порядке старинную крепость, фахверковые домики и Музей Нового года. Там в любое время стоит наряженная елка и продаются елочные игрушки.

Венецианская туфелька с тесьмой и бусами была куплена тоже в девятом году, но поздней осенью и уже в Москве.

Бисерная сумочка – годом моложе. Помнится, настроение было перед Новым годом паршивое, а сумочка как-то порадовала.

Корзинка с клубникой впервые встречала со мной две тысячи двенадцатый год, сделана она была где-то на Украине.

Этот "бельевой" шарик появился годом позже.

А золотой красавец павлин появился перед две тысячи пятнадцатым годом.

Идет время, добавляются каждый год игрушки, и со временем становится понятно, почему так хороша елка со старыми пестрыми игрушками, не вписанными ни в какой стиль. Просто потому, что в каждой игрушке живет воспоминание о том времени, когда она появилась в доме, в ней осталась часть нашей жизни. Жизнь – очень интересная штука, и пусть елочные игрушки раз в год напоминают о том, что было.

2. Ха-ца-ца!

"Ха-ца-ца!" много лет лежит у меня в большой папке с нотами. Ноты старые, сохранились еще с дореволюционных времен, когда мой дедушка закончил, как он выражался, "учительскую семинарию" и начал работать учителем. Ну, насчет "семинарии" не знаю – то ли это было официальное название этого учебного заведения, то ли в переносном смысле говорилось, но это было что-то вроде педагогического училища, которое готовило учителей для сельских школ. Дедушка мой так всю жизнь и проработал учителем начальных классов, а кроме того преподавал пение – человек он был музыкальный и музыку любил, хотя специально никогда не учился (потому много лет спустя и настоял, чтобы и дочери, и внуки учились в музыкальной школе).

И вот начиная где-то с 1911 года и, наверное, до Первой мировой, когда его призвали в армию, он покупал книги и ноты. Осталось, конечно, немного – полтора десятка тоненьких выпусков популярных песен и пьес да огромный растрепанный Ганнон. Если кто не знает, Ганнон – это фамилия автора известного сборника мучительно сложных упражнений для пианистов, я когда-то попробовала играть этюды оттуда – настоящий кошмар! А вот популярная музыка из дедушкиных нот вполне понятна и довольно примечательна.

Ну, во-первых, веселая полька под экзотическим названием "Ой!ра-Ой!ра". До сих пор помню ее мелодию, которой мама меня развлекала в дошкольном возрасте. Вот она.

А еще – очень печальные вальсы

И патриотический "Русско-славянский салонный танец", тогда в моде был патриотизм – не квасной, так художественный и музыкальный.

И, наконец, просто уникальное произведение искусства на музыку Кальмана – типично кальмановская мелодия, напоминающая венгерский чардаш, "Сильву" и "Марицу". Она похожа на многие его мелодии из оперетт, но, кажется, именно ее я нигде не слышала – возможно, эта мелодия была сочинена специально для танца.

Но каков текст, однако!

Читается или поется по ролям – Он и Она, я выделила реплики персонажей разными шрифтами.

Начинает Он.

Она отвечает.

А дальше припев поется вдвоем.

Следующий куплет, опять начинает Он.

Она вступает.

И снова замечательный припев, вызывающий в памяти шедевры вроде "О боже, какой мужчина!" или "Вали отсюда, муха!". А кто-то еще говорит, что современная эстрада глуповата… Нет, до классических образцов современной попсе далеко, хотя Кальман, конечно, не виноват, всё сие – на совести господина Соболева.

3. 12.04.61

Надо же, какая я старая – помню полет Гагарина!

И помню именно этот день. Возможно потому, что мне было пять лет, и я впервые лишилась молочного зуба. То есть я должна была его лишиться, но зуб качался несколько дней, а выпадать не желал. Мама отвела меня к врачу, зуб удалили, и потом мы с мамой пошли по Садовому кольцу домой.

И вот я смотрю – со столба на столб по всему Садовому развешаны гирлянды цветных лампочек, как будто к празднику. Начали с мамой гадать – может, это уже к 1 Мая? Но до него почти три недели… Или от Нового года остались? Но еще вчера их не было.

В те времена по всей Москве каждый день расклеивали газеты на фанерных щитах. И вот около высотки – здания Министерства Путей Сообщения – мы нашли такой щит с новой газетой. Смотрю – внизу страницы (выше посмотреть мне роста не хватало) фотография человека в комбинезоне и шлеме, я вспомнила картинку из книжки – в таком шлеме летчики летают, и этот летчик стоит где-то на траве. А мама говорит: "Смотри-ка, человек в космос полетел!". Что такое космос мне было непонятно – оказалось, что это еще выше, чем небо, где самолеты летают (про самолеты я знала – летом над дачей каждый день пролетали самолеты из Быково).

Мама тут же нашла газетную палатку и купила штук пять разных газет, включая "Пионерскую правду" – на память о таком дне. А потом мы скорее пошли домой смотреть телевизор. Не помню, в тот же день или на следующий, по телевидению показывали ту самую знаменитую встречу Гагарина, и мама говорила про развязанный шнурок на гагаринском ботинке, но я шнурка не заметила. Да и зачем, это же такая мелочь, и Гагарин все-таки дошел и не споткнулся, и отрапортовал Хрущеву, как надо.

Многие тогда, наверное, покупали газеты и смотрели эту встречу, и полет Гагарина был для взрослых и не взрослых жителей страны торжеством науки и славой отечества. И для меня тоже. И наверное, поэтому я до сих пор не могу считать космические исследования бессмысленной тратой денег, и не люблю книгу "Омон Ра". А "Пионерская правда" с портретом Гагарина до сих пор у меня.

4. Дом напротив "Форума"

"Форум" – это кинотеатр на Садовом кольце. когда-то он считался вполне приличным, потом его закрыли, потом хотели сделать в нем театр песни, а потом снесли. Что на его месте сейчас – вот хоть убейте, не помню, потому что когда я бываю на этом месте, я никогда не смотрю на место, где был "Форум", а только на дом напротив. Потому что это – мой дом, мой двор, первое, что я помню вообще.

Дом был по тем временам очень солидный, он и сейчас солидно выглядит. Мои родители еще до моего рождения переехали в него из барака, так что четырнадцатиметровая комната с высоким потолком и большим трехстворчатым окном показалась тогда раем земным. По рассказам мамы, отец, когда на эту комнату ему дали ордер, схватил его и сразу туда поехал и не выходил, пока мама с вещами не приехала. Даже ночью спал на полу на газетке – бывали случаи, что и два ордера на одну комнату давали, и всякие могли быть неприятности.

Мы жили с еще двумя соседями в "общей квартире", так это тогда называлось. Брезгливое "коммуналка" тогда у нас еще не звучало. Общие квартиры были в нашем, первом подъезде, в других квартиры были отдельные – об этом взрослые говорили с уважением. Действительно, многие жильцы в нашем доме были необычные – дом построился в пятьдесят третьем году, и потом туда въехали реабилитированные государственные люди или их родственники, которые тоже пострадали во времена репрессий. Насколько помню, в разговорах взрослых упоминались какие-то "родственники Фрунзе" и "сестра Якира". В дошкольном возрасте я не знала ни про Фрунзе, ни про Якира, да и родители не обсуждали при мне этих деятелей. А вот Бернеса – это да! Помню, стоит мама у окна (в воскресенье, видимо, потому что и отец дома) и говорит:

– Смотри, вон Бернес к машине пошел, едет куда-то!

Я не знала тогда, почему так важен человек по имени Бернес, знала только, что это хозяин большой длинной черной машины, к которой, когда я гуляю во дворе, ни в коем случае нельзя прикасаться (к другим машинам тоже было нельзя, но к этой особенно). Потом уже я узнала, что машина называется "Чайка", что на таких ездят самые важные и известные люди, и что Бернес поет песни по радио – например, "Темную ночь". Еще позже, уже взрослой, я услышала и другие его песни, и поразилась – как можно с таким простым, обыкновенным, не певческим голосом, так выразительно петь! Но вот так уж у него получалось. И я до сих пор немного важничаю – я когда-то была соседкой самого Бернеса!

На первом этаже нашего дома всегда были магазины – и обувной, и хозяйственный, и каких-то "предметов стильного интерьера". А во времена моего детства там был мебельный магазин, и продавали там не стильные, а самые обыкновенные кровати на "панцирной сетке", как тогда это называлась. Эти "панцирные", в мелкую сеточку, как старинные кольчуги, сооружения были сложены у служебного входа в магазин высокими стопками, по четыре-пять штук, и отлично пружинили. Мы забирались на них и прыгали, как на батуте. Потом обычно выбегал из магазина грузчик и кричал, что поймает и все скажет родителям. Всерьез ловить пяти-шестилетнюю малышню он, конечно, не собирался, но мы-то этого не знали, и каждый раз очень пугались. Но прыгать было все равно интересно.

Была у нас еще горка. Горки сейчас в каждом дворе есть, да и тогда бывали в некоторых. Но наша горка была необычная. В нашем доме была котельная, и первое время она работала на угле. Уголь привозили на самосвалах, ввозили по длинному склону (взрослые называли его пандусом) на высоту метров трех от земли и высыпали в специальный ящик. Потом нашу котельную, как и все котельные Москвы, перевели на газ. Ящик для угля снесли, а вот пандус остался. Из него получилась отличная горка – длинная, метров пятнадцать и не слишком крутая, но скорость получалась хорошая. Мама не разрешала мне кататься, сидя на картонке (пластиковых сидений тогда не было), потому что тогда я приходила вся в мокром снегу, но я довольно скоро научилась кататься стоя, как старшие. Некоторые мальчишки еще ухитрялись ездить сидя верхом на хоккейной клюшке, как на лошади – столкнуться с таким всадником было опасно, но мне везло, ни разу не получила клюшкой по голове.

Из этого дома мы уехали, когда я пошла в первый класс. Потом, когда мне было четырнадцать лет, я зашла в свой старый двор, думая, что сейчас вспомню все, что там было, и получу удовольствие. Ничего подобного! Двор был весь перекопан, потому что там клали трубы теплосети, нашей горки-пандуса уже не было, и все было совсем не похоже на то, что оставалось у меня в памяти. Это был чужой двор, совсем другой двор на том же месте. Было обидно, и я решила больше никогда не возвращаться туда.

Уже взрослой я поняла: это была не случайность, освежить старые воспоминания новыми впечатлениями нельзя. Мы помним места, где мы были когда-то счастливы, но сами места здесь ни при чем. На тех местах живут другие люди, туда приходит другое время, и место становится другим. Оно другое, а то место, которое мы помним, – оно только в нас, в нашей памяти. И пусть остается там. Всегда.

5. Сквер

Что такое Екатерининский сквер? Спроси сейчас даже у коренного москвича – не вспомнит. А если сквер Советской Армии? Наверное, самые старые вспомнят название, но не сразу вспомнят, где это. Да и я до последнего времени не знала, как он называется. Для меня это всегда был просто Сквер.

Начинается он от Садового кольца, как продолжение Цветного бульвара, и тянется до театра Советской Армии. Ну, теперь, конечно, Российской, но если уж скверу возвратили историческое название – Екатерининский, то и театру, без оглядки на декоммунизацию и десоветизацию, надо быть тем, чем он был исторически, с самого начала.

С самого начала, то есть во времена моего детства, сквер был такой, как теперь. Только у входа, где теперь свободное место, торжественно возвышалось нечто мемориально-триумфальное, большая арка в классическом стиле, напоминающая ту, что на Кутузовском проспекте. Вокруг нее была небольшая площадь, побольше, чем теперь, потому что Садовое кольцо теперь стало намного шире. Первого мая (девятое тогда еще не было выходным) на этой площади было гулянье, торговля мороженым, шариками и кустарными игрушками. Игрушками торговали мастера из кооперативов (тогда тоже были кооперативы, но мало), которые их делали, и были это искалеченные войной люди – без ног, с одной рукой, сидящие на самодельных креслах с колесиками или тележках. Отец всегда покупал мне какие-нибудь игрушки у них: прыгающий шарик на резиночке, обтянутый разноцветной фольгой, или бегающую мышку с катушкой и резинкой внутри – вытянешь сверху ниточку с катушки, и катушка закрутит резинку, а отпустишь, и резинка раскручивается, втягивает нитку и катится, а мышка бежит, как живая. Фотографий арки у меня не осталось, и в интернете я не нашла.

Собственно, арка простояла не так уж долго, года до шестьдесят восьмого, не дольше, потому что тогда Садовое начали расширять и построили поднятую над бульварами часть дороги, которую в то время называли эстакадой, а теперь даже не знаю как. Строили ее года два, а я в то время училась в музыкальной школе напротив, и из окна на втором этаже было видно, как растет и строится эстакада, отливают бетонные опоры, как кладут покрытие и даже чистят поверхность пескоструйкой.

Теперь музыкальной школы на том месте нет, в этом здании какие-то офисы, да и из окна видны только бегущие машины. Но все-таки вот этот дом, на снимке справа.

Площадь перед сквером стала слишком тесной, а поднятая над дорогой эстакада вообще заслонила арку, и ее снесли. но в остальном сквер остался все тем же. Помню, как после выпускного экзамена в музыкальной школе мы с девочками ходили гулять в сквер – ждали результатов. И тогда я, как и все последующие пятьдесят лет удивилась – ну совсем не меняется! Все такая же черная чугунная решетка, все так же ее красят кузбасслаком к Первому мая, и даже деревья, кажется, остались те же, что росли там во времена моего детства.

И скамейки стоят если не на тех же точно местах, что в шестьдесят третьем году, но на очень похожих. Вот весна шестьдесят третьего года.

Кстати, у меня в руке именно такой бегающий мышонок, как я рассказывала.

А вот это место теперь.

В детстве, когда мне было лет пять-шесть, меня часто водили гулять в сквер, но туда надо было именно водить – по пути было два перекрестка, да и идти надо было минут десять, мама не хотела рисковать.

Вот этот снимок тоже сделан в сквере, достаточно посмотреть за наши с подружкой спины и спинку скамейки. Это зима шестьдесят первого года, на заднем плане тогдашняя детская коляска, низенькая, чтобы дитя не выпало с высоты.

Помню с тех времен, как готовили место под памятник маршалу Толбухину – сначала насыпали холмик на том месте, где теперь клумба, и оставили на зиму. Взрослые гадали в разговорах, что бы это могло быть – клумба, основание для беседки или что-то еще. А мы катались с холмика на санках всю зиму, пока весной не поставили на это место памятник маршалу. Меня, помню, очень удивляло, что в руке у него перчатки – мне казалось, что в руке у него должно быть, как у всех других памятников военным, либо оружие, либо вообще ничего. Но автор распорядился именно так. Потом, как мне кажется, памятник сдвинули, и постамент у него, хоть и приподнятый, но намного ниже, чем был, а клумба теперь плоская.

Следующей зимой кататься с горки около маршала уже было нельзя, зато я стала старше, и папа по выходным разрешал мне кататься с другой горки, настоящей и высокой. Она тоже сохранилась практически в неприкосновенности.

А это теперь.

Тогда эта горка была куда опаснее, чем теперь. На склонах росли молодые деревья, которых теперь нет, ни в выросшем состоянии, ни в виде пней. Их срубили, потому что многие врезались на санках в стволы. Со мной такое тоже как-то произошло, но я отделалась легким испугом и шишкой на лбу, но насколько помню, я даже не испугалась. Плакать и пугаться я стала уже потом, когда мама ругала меня за то, что не смотрю, куда еду, а отца – за то, что не следил за ребенком. Впрочем, если бы знать все заранее, я все равно бы каталась. Как и до сих пор катаются дети из дома рядом.

6. Зрительная память

У каждого человека, наверное, было такое. Откуда-то из глубин памяти, из какого-то раннего, почти незнакомого детства то и дело всплывает воспоминание – смутное, странное, то ли правда, то ли сон. С годами оно не уходит, но чем дальше, тем больше становится сомнений – а было ли это со мной вообще? Или я так часто вспоминаю свой сон или чей-то рассказ, что помню его как будто правду?

И у меня такое было. Когда мы жили на Первой Мещанской (теперь это улица Щепкина), иногда мама водила меня гулять в ботанический сад. Старый ботанический сад тогда мы не знали под именем Аптекарского Огорода, он был просто ботанический сад, однако была жива легенда, что самую большую, самую толстую и развесистую ветлу на берегу пруда в свое время посадил прутиком сам Петр Первый. Ветла (или ива, точно никто из знакомых мне взрослых не знал, а я в шесть лет – тем более) была коренастой, развесистой, метра полтора в обхвате и состояла из десятка толстых, перекрученных, покрытых толстой рубчатой корой, стволов. Ее было видно еще с дорожки, ведущей к пруду, и мне всегда хотелось на нее залезть, но, разумеется, мама не разрешала. Это было отчетливое, обыкновенное воспоминание, о котором я точно знала – это было. Но когда однажды, когда я стояла под ветлой и смотрела на тихий заросший зеленью пруд, я услышала далекую музыку. Была весна, и я подумала – у кого-то окно открыто и радио играет. Я посмотрела – откуда же окна и радио здесь, в ботаническом саду? Посмотрела выше, над деревьями в зеленоватой дымке, и увидела золотисто-розовый дом с темными окнами, который будто плыл в голубом небе с облаками над ботаническим садом. Это было странно и таинственно – деревья, листва, облака – и этот дом, будто парящий в воздухе.