Послезавтра Саша не пойдёт в школу

— Ты чего замер? — спросила бабушка.

— Ничего. Ступенька просто.

— Ступенька как ступенька. Трещина. Тут ей сто лет уже, этой трещине. Я ещё когда к вам в гости первый раз пришла — она была.

— Правда?

— Правда. Старые дома трескаются, как старые люди. Ничего, стоят.

Они спустились на первый этаж, и бабушка толкнула тяжёлую подъездную дверь. Та открылась с тем же протяжным скрипом, что и домашняя, будто все двери в этом доме были настроены на одну ноту.

Во дворе солнце уже поднялось над крышами. Двор-колодец, так его называл папа. Девятиэтажные дома стояли квадратом, серые, с облупившейся местами штукатуркой, и небо над ними было как синий платок, который натянули и закрепили по углам. По краям этого платка белели облака, тонкие и прозрачные, как марля. В центре двора детская площадка: качели, горка, песочница. Качели скрипели, даже когда на них никто не качался. Просто ветер трогал сиденье, и оно раскачивалось туда-сюда, как маятник.

— Ветер всё-таки есть, — заметила бабушка. — Мама твоя права была. Про шарф.

— Я не замёрзну, — сказал Саша. — Смотри, солнце.

— Солнце греет, ветер обдувает. Одно к одному, глядишь, и простуда. Ладно, идём.

Бабушка взяла Сашу за руку. Ладонь у неё была сухая и крепкая, с твёрдыми бугорками на пальцах — мозолями. Саша знал эти мозоли с самого раннего детства. Они появились от швейной машинки, на которой бабушка работала на фабрике, и от иголки, и от того, что она всю жизнь что-то шила, перешивала, штопала. Бугорки были твёрдые, как маленькие камешки, и Саша любил их трогать.

— Куда пойдём? — спросила бабушка, оглядывая двор. — На площадку или в соседний двор?

— В соседний! — тут же сказал Саша. — Там деревья! И Лёшка, наверное, уже там.

— Твой Лёшка уже, наверное, все ветки на том дубе пересчитал. Он раньше тебя выходит.

— Потому что у него будильник! — Саша подпрыгнул на ходу. — Ему мама купила будильник с петухом. Петух орёт в семь утра, и Лёшка просыпается.

— А ты бы хотел будильник с петухом?

— Нет. Я хочу с динозавром. Чтобы он рычал, как настоящий. И когти, чтобы вот так, — Саша отпустил бабушкину руку и начал размахивать ладонями в разные стороны, — Вжух-вжух-вжух.

— Ну, будильник с когтями — это ты загнул, — бабушка усмехнулась. — Таких не бывает.

— А вдруг бывают? Может, в Москве бывают.

— В Москве всё бывает. Только денег не напасёшься.

Они пошли через двор. Прошли мимо песочницы, где рылись два малыша с лопатками. Песок был влажный после вчерашнего дождя, и лопатки оставляли в нём чёткие следы. Малыши были заняты делом. Один копал яму, второй насыпал рядом горку. Оба чумазые, в одинаковых панамках, и Саша подумал, что это, наверное, братья-близнецы (Ванька и Гришка), которых он иногда видел на площадке. Прошли мимо лавок, на одной сидел кто-то в серой кепке, надвинутой на глаза, и Саша не разобрал, кто это. Кепка была низко, лицо скрыто, и торчал только подбородок с седой щетиной. Саше стало немного не по себе, и он прибавил шагу. Прошли мимо горки, с которой он съезжал прошлым летом и порвал штаны на попе. Мама потом зашивала джинсы синими нитками, и на попе остался шрам, похожий на зигзаг молнии. Горка блестела на солнце, металлический скат был отполирован до зеркального блеска сотнями детских штанов.

— Ба, а помнишь, как я штаны порвал? — спросил Саша.

— Такое разве забудешь. Ты ревел на весь двор, думал, мама заругает.

— А она не заругала.

— Потому что она у тебя добрая. А меня бы в твоём возрасте выпороли за такие дела. Штаны в послевоенное время — это ценность была, не то что сейчас. Сейчас пошёл в магазин, купил. А тогда

— А тогда что?

— А тогда сначала ткань достань, потом раскрои, потом сшей. И всё руками, машинка-то не у каждого была. Ладно, не отставай.

И тут Саша увидел фургон.

Он стоял у четвёртого подъезда. Белый, большой, с тупым носом. Припаркован криво, левые колёса заехали на бордюр, правые остались на асфальте, и весь фургон от этого казался перекошенным, как будто он присел на одно колено. На боку рыжее пятно, похожее на карту Австралии, которую папа показывал в атласе. Пятно было большое, с рваными краями, и вокруг него краска пошла пузырями. Номера грязные, заляпанные грязью так, что не прочитать. Только верхняя половинка буквы «А» торчала из-под слоя засохшей глины.

Саша остановился. Фургон был незнакомый. Он знал все машины во дворе, все до единой: красный «жигуль» дяди Бори с наклейкой «Дети» на заднем стекле, зелёную «шестёрку» тёти Гали с треснутым зеркалом, которое она замотала зелёной изолентой, синий «москвич» Степана из третьего подъезда, у которого всегда был открыт багажник, потому что замок сломался. А этот белый Откуда он? Саша наморщил лоб и попытался вспомнить, видел ли он его раньше. Нет, не видел. Он точно не видел.

— Ба, что это за машина? — спросил Саша и потянул бабушку за рукав.

Бабушка остановилась, прищурилась, разглядывая фургон. Она чуть подалась вперёд, будто хотела получше рассмотреть номер или водителя в кабине, но стёкла фургона были мутными, тонированными, и за ними ничего не угадывалось. Поджала губы, так она всегда делала, когда видела что-то, что ей не нравилось.

—Вот понаставили колымаг, ни пройти ни проехать. И откуда у людей деньги на такие машины? Понаехали.

— А что внутри? — Саша уже не тянул, а дёргал бабушку за руку.

— Да ничего хорошего, Сашенька. Барахло какое-нибудь. Может, мебель перевозят. А может, ещё что. Пойдём отсюда, тут бензином воняет.

— А почему бензином?

— Потому что машина на бензине ездит, вот и воняет. Ты что, не знал?

— Знал. Но другие машины так не пахнут.

И правда, вокруг фургона стоял запах бензина. Резкий, как будто кто-то вылил канистру прямо на асфальт. Саша наморщил нос. Бензин пах остро, щипал в горле, забирался в нос и оставался там, перебивая даже бабушкин валокордин. И к этому запаху примешивался ещё какой-то сладковатый, непонятный. Как клей или краска. Или как жидкость для снятия лака, которую мама держала на верхней полке в ванной и не разрешала трогать.

— Ба, а почему он белый? — спросил Саша.

— Потому что покрасили так, — бабушка уже тянула его за руку, уводя от фургона. — Машины красят в разные цвета. В красный, в синий, в белый. В жёлтый даже красят, видела я такси.

— А зачем? — Саша упирался, ему хотелось постоять ещё, посмотреть.

— Чтобы красиво было. Чтобы один от другого отличался. Вот ты же не хочешь, чтобы все люди были на одно лицо? Так и машины. Всё, Саш, пойдём. Ты же в соседний двор хотел.

— А этот фургон чей? — Саша всё ещё оглядывался.

— Понятия не имею. Может, приезжих каких-нибудь. Может, ремонтники. А может, и просто так стоит. Сейчас брошенных машин знаешь сколько? Бросают прямо во дворах, и никто их не забирает.

— Как это бросают? — Саша даже остановился. — Машину? Совсем?

— Совсем. Бывает, хозяин уезжает, а машину девать некуда. Или ломается она, а чинить дорого. Вот и стоят такие, ржавеют. Но эта не ржавая. У этой только пятно.

Саша оглянулся на фургон ещё раз. Тот стоял молча, тускло поблёскивая боком, и ржавое пятно на нём было как синяк. Как будто фургон ударился обо что-то, и теперь у него болит. Саша представил, что внутри коробки. Большие картонные коробки, перевязанные верёвками. А в коробках что? Может, игрушки. Может, целый ящик «биониклов». Тех, которых ему не купили на день рождения, потому что они дорогие. Или книжки с картинками. Или шоколадки в золотой фольге. В детстве все закрытые машины — сокровищницы.

— Ба, а может, там подарки? — спросил он с надеждой.

— Какие подарки? — бабушка даже не обернулась. Она целеустремлённо шла вперёд, и каблуки её туфель стучали по асфальту.

— Ну, внутри. Может, там целый фургон подарков.

— Скорее уж целый фургон чьих-то чужих вещей, — бабушка вздохнула. — Подарки, скажешь тоже. Если бы в фургонах подарки возили, они бы около каждого дома стояли. А этот стоит, и никого рядом. Не отставай.

— А почему чужих? — не унимался Саша. — Если чужих, то чьих?

— Ну, может, переезжает кто. Собрал вещи в коробки и уехал. Или наоборот, приехал. Не всё ли тебе равно? Чужие вещи — это чужие вещи. Трогать их нельзя. Запомни, Саша: чужие вещи трогать нельзя никогда. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что в них клад.

— Я и не собирался трогать, — обиделся Саша. — Я просто спросил.

— А я на всякий случай говорю. Всякое бывает. Дети любопытные, лезут куда не просят, а потом — раз! — и беда. Машина не игрушка. Особенно чужая машина.

— Почему?

— Потому. Потому что в чужой машине может быть всё что угодно. Может, там инструменты острые. Может, химия какая. Может, просто грязно. А может, и вовсе машина неисправная, бензином воняет или проводка искрит.

Саша представил, как внутри фургона вспыхивает синяя искра, пробегает по проводам, как змейка, и — бах! — фургон взрывается, как в кино. Красиво, но страшно. Нет, он точно не полезет внутрь. Он только посмотрит издалека. Ещё разок.

Он обернулся. Фургон стоял всё так же неподвижно, тень от него падала на асфальт длинным прямоугольником. В этой тени было что-то неуютное, и Саша поёжился, сам не зная почему. Фургон притворялся обычной машиной. Белый, грязный, с грязными номерами. Через несколько часов этот фургон перестанет быть машиной. Но сейчас Сейчас он был просто фургоном, который пах бензином и мешал нормально пройти.

Они вышли со двора через арку. В арке всегда было эхо, шаги отдавались от стен, и Саша с бабушкой шли как будто в сопровождении невидимого оркестра: тук-тук-тук сверху, тук-тук-тук сбоку. Стены арки были расписаны мелом. Кто-то нарисовал рожицу с кривыми рожками, кто-то написал слово из трёх букв, которое мама называла «нехорошим». Бабушка на это слово покосилась, но ничего не сказала. Саша нарочно топнул посильнее, и эхо ответило ему троекратным стуком.

— Не топай, — сказала бабушка. — Люди спят ещё.

— Уже десять часов! — возмутился Саша. — Кто спит в десять часов?

— Те, кто лёг поздно. Или те, у кого выходной. Ты в школе узнаешь, что люди живут по-разному. У каждого свой режим.

Режим — это было новое слово. Саша попробовал его на вкус: ре-жим. Похоже на «резинку», только без «инки». Интересно, в школе много таких слов? Он решил спросить, но они уже вышли из арки и оказались в соседнем дворе.

Здесь было больше деревьев. Тополя выстроились вдоль забора, высокие, с серебристой листвой, которая всё время дрожала, даже когда ветра не было. Берёзы стояли кружком, как хоровод, и их белые стволы блестели на солнце, будто их покрасили молоком. Даже один дуб был здесь. Старый, толстый, корявый, с ветками, которые свисали почти до земли. Кора на дубе была грубая, в трещинах, кое-где поросла мхом. Саша сразу увидел Лёшку, тот висел на нижней ветке вниз головой и болтал ногами. Штанина на левой ноге закатана до колена, на правой спущена до кроссовка. Как всегда. Кроссовки у Лёшки были красные, с чёрными полосками, и когда он болтал ногами, они мелькали в листве, как два пожарных огонька.

— Санька! — заорал Лёшка и свалился с ветки, приземлившись на четвереньки. Встал, отряхнул колени, поправил штанину. — Ты чего так долго? Я уже два раза слез и три раза залез!

— Я не долго, — обиделся Саша. — Я с бабушкой шёл. Она медленно ходит.

— Ничего я не медленно, — бабушка шлёпнула Сашу по макушке, но не больно, а так, для порядка. Ладонь у неё была лёгкая, как птица. — Это вы, молодёжь, быстро бегаете, а я в ваши годы тоже быстро бегала. От мальчишек не отставала, и мальчишки ещё обижались, что девчонка их обгоняет. Всё, идите играйте, я на лавочке посижу.

Бабушка отошла к ближайшей лавке. Лавка была зелёная, деревянная, краска на ней облупилась, и сквозь неё проглядывало серое дерево. Бабушка села, сложила руки на коленях, вздохнула и стала смотреть куда-то в сторону, на голубей, которые дрались за хлебную корку у мусорного бака.

Лёшка уже тянул Сашу за рукав к дубу.

— Я жука нашёл! — зашептал он, хотя вокруг никого не было. — Майского. Он сонный, но живой. Я его в коробок из под спичек посадил.

— Покажи! — Саша тоже перешёл на шёпот.

— Потом. Сначала на дерево. Кто первый до той ветки?

Лёшка показал на толстую ветку, которая росла горизонтально, как полка. Саша задрал голову: высоко, но не страшно. Ветка была старая, надёжная, с грубой корой. Он лазил на этот дуб сто раз. Кора шершавая, есть за что цепляться. Главное не смотреть вниз. И не думать о том, что ветка может обломиться. Но эта не обломится. Эта держит.

— Давай! — сказал он и первым ухватился за нижнюю ветку.

Лезть было хорошо. Кора царапала ладони, но приятно, как будто дерево держит тебя, помогает, подталкивает. Саша нашёл знакомую выемку в стволе, поставил ногу, подтянулся. Пахло сухими листьями, древесным соком и немного грибами, хотя грибов на дубе не росло. Он закинул ногу, перевалился на развилку, место, где ствол расходился надвое, как огромная рогатка. Отсюда, с высоты, двор казался игрушечным: лавочки как спичечные коробки, люди как фигурки из киндер-сюрприза. Бабушка сидела на лавке, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в сторону. Ветер шевелил её седые волосы, и они выбились из укладки, стали мягкими и пушистыми. О чём она думала? Может быть о войне. Бабушка редко про неё рассказывала, но иногда, когда гремел гром, она вздрагивала и говорила: «Как будто бомбят».

Лёшка вскарабкался следом, кряхтя и сопя. Одна его кроссовка скользнула по коре, и он чуть не упал, но вовремя ухватился за ветку.

— Фух, — выдохнул он. — Чуть не навернулся.

— Надо было за верёвку держаться, — сказал Саша. — Тут верёвка привязана, её кто-то из взрослых сделал.

— Знаю я эту верёвку. Её дядя Паша привязал, когда его сын с дуба свалился. А сын свалился, потому что верёвки не было. Вот такой парадокс.

— Чего? — Саша не понял слово.

— Парадокс. Это когда одно другому мешает. Или противоречит. Я в книжке вычитал, — Лёшка гордо задрал нос. — В энциклопедии. Там написано: «па-ра-докс». Красивое слово.

— Красивое, — согласился Саша. — Парадокс. Надо будет в школе спросить, что это точно значит.

— Спроси, спроси. Тебе учительница ответит. А может, и не ответит. Может, она сама не знает.

— Учительница всё знает, — уверенно сказал Саша.

— Ну да, конечно. Ладно, смотри.

Лёшка достал из кармана спичечный коробок. Коробок был старый, с этикеткой «Балабановские спички», и этикетка по краям обтрепалась. Лёшка приоткрыл его, и Саша заглянул внутрь. Внутри, на клочке ваты, лежал жук. Коричневый, блестящий, с усиками, которые еле заметно шевелились. Лапки поджаты к брюшку, как будто жук спал и видел жучиные сны. Хитиновый панцирь переливался на солнце, отливая медью.

— Он спит? — спросил Саша шёпотом.

— Ага. Скоро зима, все жуки заснут. А весной проснутся. Классно быть жуком, да? Поспал и весна. Никаких тебе уроков, никаких прописей.

— Не, не классно, — Саша помотал головой. — Я не хочу спать до весны. Я в школу хочу.

— Я тоже в школу хочу, — Лёшка захлопнул коробок и убрал в карман. — Слушай, Сань, а ты в какую школу пойдёшь?

— В двадцать третью.

— Я тоже в двадцать третью! — Лёшка чуть не свалился от радости, ветка под ним качнулась. — Мы с тобой за одной партой сидеть будем!

— Если нас не рассадят, — рассудительно сказал Саша. — Может, мальчиков с девочками сажают. Я не знаю.

— Мальчиков с девочками — это скучно. Девчонки вечно хихикают и ябедничают. Помнишь Ирку из пятого подъезда? Она на меня бабушке наябедничала, что я в песочнице машинку у неё отобрал. А я не отбирал, я просто посмотреть взял и сразу отдал. Но она всё равно наябедничала. Девчонки — они такие.

— Моя мама говорит, что девочек надо уважать, — сказал Саша.

— Уважать — это можно. Но сидеть с ними — это совсем другое. Мы с тобой должны вместе сидеть. Ты будешь рисовать в прописях, а я буду списывать.

— Списывать нехорошо, — сказал Саша, хотя сам не знал почему. Так мама говорила, и бабушка тоже.

— А я буду не всё списывать. Только крючочки. Ты крючочки лучше всех рисуешь.

— Откуда ты знаешь? Я ещё ни одного крючочка не нарисовал.

— Знаю, — загадочно сказал Лёшка. — У тебя талант.

Саша не знал, рисует ли он крючочки лучше всех, но от похвалы внутри стало тепло. Он хотел что-то сказать, может быть, тоже похвалить Лёшку, у него здорово получалось свистеть, и он умел пускать солнечные зайчики от стекла, но тут снизу раздался бабушкин голос:

— Саша! Лёша! Слезайте! Обедать пора!

— Уже? — закричал Лёшка, перегнувшись вниз. — Мы только залезли!

— Ничего не «только». Два часа уже сидите. Слезайте, кому говорю. Саша, домой!

Два часа? Саша удивился. Ему казалось, прошло минут пятнадцать, ну, двадцать. Неужели время на дереве летит по-другому? Может, это такой закон природы? Он посмотрел на солнце: когда они залезали, оно было над левой берёзой, а теперь переползло к дубу и светило прямо в глаза.

— Слышал, что бабушка сказала? — спросил Лёшка. — Слезаем?

— Ага, — Саша вздохнул. — Пора.

Саша начал спускаться. Он перекинул ногу через ветку, нащупал опору, оттолкнулся, и тут ладонь соскользнула. Кора была гладкая в этом месте, без трещин, отполированная десятками рук и ног, и пальцы не нашли, за что уцепиться. Саша проехал вниз, обдирая ладонь о шершавый ствол. Кожа слезла лоскутом, и выступила кровь. Маленькая красная капелька, похожая на божью коровку, выползла из-под кожи и задрожала на ладони.

— Больно? — спросил Лёшка сверху. Голос у него был испуганный.

— Не-а, — соврал Саша. Он сжал зубы и задышал носом, как дышал папа, когда ударялся.

На самом деле было больно. Ладонь горела, как будто её приложили к горячей плите, и кровь собиралась в каплю, которая вот-вот упадёт. Саша дунул на ладонь, так всегда делал папа, когда резался бумагой или обо что-то царапался. Дутьё помогало: боль становилась тише, как будто ветер уносил её прочь, маленькими порциями, с каждым выдохом. Саша дул и шёл к бабушке, стараясь не смотреть на ладонь.

Бабушка заметила его издалека. Она прищурилась, подалась вперёд, а когда Саша подошёл ближе, ахнула и встала с лавки.

— Что, ободрался? — она взяла его за запястье и повернула ладонь к свету. — Ну-ка, покажь. Ай-яй-яй. Вот тебе и дуб. Говорила я тебе: не лезь высоко. Нет, каждому надо на самую макушку залезть.

— Я не на макушку, — пробормотал Саша. — Я только до развилки.

— До развилки, до развилки. А если бы с развилки свалился? Что бы я маме сказала? Ну, ничего. Дома перекисью обработаем. Не плачь.

— Я не плачу, — сказал Саша, и это было почти правдой. Глаза щипало, но слезы не текли.

— Знаю, что не плачешь. Ты у нас уже взрослый, — бабушка погладила его по голове. — Взрослые не плачут. Даже когда больно. Пошли.

Бабушка взяла его за здоровую руку, и они пошли обратно к арке. Лёшка махал с дерева и кричал:

— Санька, до завтра! Завтра ещё приду! Ты руку залечи и приходи!

— До завтра! — крикнул Саша, обернувшись. — Я приду! Я всегда прихожу!

— Жду! — Лёшка уже перебрался на другую ветку и свесился вниз головой, совсем как обезьяна. — Вечером жука покормлю!

— Чем ты его кормить будешь? — крикнул Саша, но Лёшка уже не услышал, далеко.

— Жука, — сказала бабушка неодобрительно. — Нашли забаву, жука в коробке держать. Ему свобода нужна, а не коробок. Жук — он живой. В неволе чахнет.

— Лёшка его потом отпустит, — сказал Саша. — Он всегда отпускает. У него в прошлом году лягушка жила в банке, а потом он её в пруд отпустил.

— Лягушка тоже живая душа. Хоть и холодная. Ладно, не отставай.

Они вошли в арку, и эхо опять застучало со всех сторон. Саша на этот раз не топал, настроение было уже не то. Ладонь щипало, и он думал о перекиси. Перекись шипела и пузырилась, когда мама лила её на ранку, и это было и страшно, и интересно одновременно.

Скоро он будет дома. Мама обработает ладонь, наклеит пластырь, и Саша сможет попробовать нарисовать крючочки, о которых говорил Лёшка. А завтра опять двор, опять дуб, опять Лёшка. И может быть, новый жук. А может, что-то ещё. Впереди было столько всего, что Саша даже улыбнулся, забыв на секунду о ссадине. Завтра будет хороший день. Обязательно будет.

Он не знал, что «завтра» будет совсем не таким, каким они его ждали. Что Лёшка погибнет сегодня ночью от стекла, которое разобьётся над его кроватью, и осколок вонзится ему в шею. А жук так и останется в картонной тюрьме.

Через арку они вернулись в свой двор. Здесь было тише, только где-то на верхних этажах играло радио и хлопало бельё на балконе. Под аркой всегда пахло сыростью и старым кирпичом, даже в самую жаркую погоду. Саша на секунду задержался в тени, не желая выходить на открытое пространство. Солнце поднялось высоко и било прямо в глаза, так что он щурился, прикрывая лицо ладонью. Фургон всё ещё стоял у четвёртого подъезда. Теперь, в ярком свете, он выглядел ещё более грязным: на белой краске проступили подтёки, как будто кто-то мыл машину, но не смыл мыло. Серые разводы тянулись от крыши до самого днища, собираясь в капли на бортах. Ржавое пятно на боку напоминало Австралию ещё больше, даже этот маленький остров внизу, как Тасмания, был на месте. И Саша подумал, что, наверное, машина приехала из Австралии. Прямо из той книжки с кенгуру и пустынями, где красная земля и синие горы вдалеке.

— Ба, а долго фургон этот тут стоять будет? — спросил он, не оборачиваясь.

Бабушка поправила сумку на плече и тоже посмотрела на машину. Ей фургон не нравился. Саша видел это по тому, как она поджала губы и чуть наклонила голову, будто прицениваясь.

— А кто ж его знает.

Но Саша не спешил. Он перевёл взгляд с фургона на человека. У фургона стоял тот же человек в серой кепке, что сидел на лавке у них во дворе. Саша снова не смог разглядеть его лица. Только край щеки и тёмную с сединой щетину. Человек возился с дверью фургона, дёргал ручку. Слышно было, как металл скрежещет о металл. Заело, наверное. Человек дёрнул ещё раз, сильнее, так что весь фургон качнулся. Потом пнул колесо носком ботинка, тяжело, со злостью, и пошёл прочь, к арке. Саша проводил его взглядом: человек шёл быстро, сунув руки в карманы, и не оборачивался. Он прошел совсем близко от них с бабушкой, и Саша почувствовал запах табака и ещё чего-то кислого, незнакомого. Кепка у человека была старая, с потёртым козырьком и тёмным пятном сзади. Саша хотел спросить у него, из Австралии ли фургон, но не решился. Что-то в походке этого человека было такое, что расхолаживало любые вопросы.

— Ба, а это кто? — всё-таки спросил Саша, когда человек скрылся в тени арки и шаги его затихли.

— Понятия не имею. Шастают тут всякие, — бабушка поджала губы, и Саша понял, что ей снова что-то не нравится. Она всегда так говорила, «шастают», когда видела во дворе незнакомых людей. Это слово Саше казалось смешным, похожим на «шуршат». Но сейчас смеяться не хотелось.

— Пойдём, пойдём, не задерживайся. Обед стынет.

— А что на обед?

— А что вот твоя мама приготовит. Наверное, борщ, вкусный-вкусный.

— Ура, — сказал Саша без особого энтузиазма, всё ещё думая о фургоне.

Они прошли мимо фургона, и тут Саша увидел Лену.

Лена жила в четвертом подъезде и была Сашиной ровесницей. У неё были светлые волосы, заплетённые в две косички, и вечно сбитые коленки, как у Лёшки. Саша дружил с ней, хотя Лёшка говорил, что девчонки — это скучно. Лена была не скучная: она умела свистеть в четыре пальца так, что голуби срывались с крыши, и знала, где живут самые большие дождевые червяки — под старой липой за песочницей. Ещё Лена не боялась жаб и могла спрыгнуть с гаража, не раздумывая. Саша уважал это.

Сейчас Лена сидела на корточках у клумбы и ковырялась в земле палочкой. Клумба была чахлая, с пожухлыми бархатцами и сухой землёй, потрескавшейся от жары. Лена что-то там высматривала, низко наклонив голову, так что косички свешивались вперёд и касались земли. Солнце освещало её макушку, и светлые волосы казались почти белыми. Рядом с ней на бордюре лежала горка вырванных одуванчиков и клевера. Клевер цвёл повсюду, да и одуванчики на юге в эту пору ещё не сошли, и Лена, кажется, собирала их вместе, составляя свой нехитрый букет.

— Привет! — крикнула она, заметив Сашу. Голос у неё был громкий, чуть хрипловатый. Она тут же выпрямилась и замахала рукой. — Смотри, что я нашла!

Саша подошёл. Бабушка вздохнула и остановилась поодаль, в тени подъездного козырька. Поняла, что внука теперь не утащишь. Она поставила сумку на скамейку и стала ждать.

— Что? — спросил Саша, приседая рядом. От земли пахло пылью и сухой травой.

— Улитка, — Лена протянула ладонь. Рука у неё была маленькая, с обломанными ногтями и полосками грязи под ними. На ладони лежала маленькая коричневая улитка с закрученной ракушкой. Улитка спряталась в домик, но рожки уже начинали высовываться. Медленно, осторожно, как перископы у подводной лодки. Тонкие, прозрачные, как две антенны, они чуть подрагивали, ощупывая воздух.