Послезавтра Саша не пойдёт в школу

— Смотри-ка, — сказала она, — денежное дерево!

На подоконнике, засыпанный белой пылью, стояло растение в зелёном пластмассовом горшке. Листья у него были маленькие, овальные, тёмно-зелёные, и все в мелкую дырочку от осколков, но сам горшок не треснул. Денежное дерево стояло, чуть покосившись, и казалось, что оно просто ждёт, когда его польют.

— У нас с Лесей в детстве тоже денежное дерево было, — сказала тётя Люда. — Мама его растила, а мы его не любили. Но мама говорила: «Денежное дерево к деньгам. Пока оно стоит, деньги в доме будут». И знаешь что?

— Что? — спросил Саша.

— А то, что когда то дерево завяло, папа с работы ушёл. Вот так. Не вру. Так что если у них тут растение уцелело, значит, не всё ещё потеряно. Может, вернутся. Или дети вернутся, или внуки. В общем, жизнь продолжается, раз дерево стоит.

— Тётя Люда, а зачем вы смотрите на чужие квартиры? — спросил Саша.

Тётя Люда задумалась. Она перестала улыбаться и стала серьёзной, как бабушка Нина, когда рассказывала про войну. Она прислонилась плечом к холодной бетонной стене.

— Понимаешь, Саш, — сказала она, — я так с детства делаю. Мама наша, твоя бабушка Нина, она бомбёжку пережила. И голод. И эвакуацию. И она нас так учила: когда страшно надо смотреть по сторонам. Находить, что уцелело. Сервант уцелел — хорошо. Чайник уцелел — хорошо. Обои уцелели и то хорошо. Потому что если находить, что уцелело, то страх становится меньше. Проверено.

Она замолчала, но по лицу было видно, что она хочет сказать что-то ещё. Саша ждал. Где-то далеко, на соседней улице, завыла сирена, и тётя Люда вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Я когда маленькая была, — продолжила она тише, — у нас во дворе сарай горел. Прямо ночью. Мы с Лесей выскочили в чём были, босиком по снегу. И я ревела, ревела, думала, всё сгорит: и дом, и игрушки, и мама не успеет выбежать. А мама нас отвела в сторонку, посадила на лавку и говорит: «Смотрите, девки, вон звёзды. Вон луна. Вон фонарь горит. Не всё сгорело, и мы не сгорим». И правда, полегчало. С тех пор я всегда ищу глазами: что тут целое? И сразу страх меньше.

Саша кивнул. Он не совсем понял, но ему понравилось, что тётя Люда говорит с ним как со взрослым.

— Мы все под Богом ходим, — добавила тётя Люда, — Но чай надо пить до конца. Обязательно. Вот это я тебе, Сашка, как философ говорю.

— А кто такой философ? — спросил Саша.

— Философ? — тётя Люда на секунду задумалась. Она даже подняла глаза к небу, как будто там, за серыми тучами, был написан правильный ответ. — Это тот, кто задаёт вопросы и сам же на них отвечает. Или не отвечает, но всё равно задаёт. Главное не переставать спрашивать, даже если ответа нет. Вот ты, например, сейчас вопрос задал. Значит, ты уже немножко философ.

— Я не хочу быть философом, — сказал Саша. — Они, наверное, глупые, раз вопросы задают и не отвечают.

Тётя Люда фыркнула.

— Но ты ведь у нас не глупый.

Саша улыбнулся и они пошли дальше. Тётя Люда останавливалась у каждого окна, у каждого пролома в стене и рассказывала. Она уже вошла во вкус, и голос её снова зазвучал громче, хотя и без прежнего надрыва. Про людей, которых она не видела, но как будто знала всегда.

— Вот смотри, Саш, — говорила она, указывая на окно с жёлтыми занавесками в горошек. — Тут жила женщина, которая очень любила порядок. У неё каждая вещь на своём месте. Утюг и тот стоит ровно, видишь? Носиком к стене. Она сейчас, наверное, сидит где-нибудь в эвакуации и думает: «А выключила ли я утюг?» А он и не включён, у них света нет. Но она всё равно переживает, потому что она ответственная.

Саша посмотрел на утюг. Он стоял на гладильной доске, придвинутой к стене. Рядом лежала недоглаженная наволочка. Женщина, наверное, хотела погладить её на следующий день. А потом случилось это, и утюг так и остался стоять, как памятник всем недоглаженным вещам на свете.

— А тут, — тётя Люда подняла голову и посмотрела на пятый этаж, где виднелся балкон с покосившейся, но не упавшей голубятней, — тут жил мужчина. Голубятник. Видишь, голубятня уцелела? А голуби улетели. Они всегда улетают перед бедой. Умные птицы. Он, наверное, сейчас за них больше всего переживает. Не за мебель, не за вещи, а за голубей.

— А голуби вернутся? — спросил Саша.

— Вернутся, — уверенно сказала тётя Люда. — Голуби всегда возвращаются. У них, знаешь, в голове есть такой… компас. Они дорогу домой за сто километров чуют. Даже если дома больше нет, они всё равно прилетят. Покружат, поищут хозяина и сядут на соседнюю крышу. А потом, глядишь, хозяин вернётся, и они к нему. Так что ты не переживай за голубей. Голуби — они живучие.

Саша посмотрел на голубятню и представил, как голуби сидят на обломках разрушенного четвёртого подъезда и смотрят во все стороны в поисках своего хозяина, а тот где-то далеко тоже их ищет.

— Идём дальше, — сказала тётя Люда, и голос у неё был уже деловой, бодрый. — А то мы тут до вечера простоим. Вон, смотри, ещё одна квартира. А там библиотека! Видишь, Саш, сколько книг? Это хорошо. Книги — это вечные вещи. Они и огня не боятся, если за стеклом. Вот, Достоевский стоит, Пушкин, даже Дюма какой-то… Эх, хозяевам бы я сказала спасибо. Интеллигентные люди тут жили.

Саша смотрел на книжные полки, на тёмные корешки с золотыми буквами, и думал, что книги и правда выглядят так, будто им ничего не страшно. Они просто стояли и ждали, когда их снова откроют.

Саша слушал её и думал, что тётя Люда похожа на сказительницу из мультика. Из того мультика, где старушка сидит у костра и рассказывает сказки, а вокруг неё собираются все звери из леса и слушают. Только здесь не было костра и не было зверей. Был холодный, пропахший гарью двор, разбитые окна, битый бетон под ногами и мама, которая всё ещё сидела на куче камней и смотрела в пустоту. Но тётя Люда всё равно рассказывала свои истории, и от этого становилось немного теплее. Она рассказывала истории про то, чего не видела, но это не было враньём. Это было как будто… как будто она додумывала жизнь туда, где жизни уже не было. И от этого становилось чуть легче.

Он вспомнил свою квартиру. Ранец в углу. Кружку с динозавриком. Совёнка на подушке. Завтра он должен был пойти в школу. Завтра. Эта мысль вдруг ударила его, как электрическим током. Среди всего этого хаоса, разрушенных стен, пыли и горя, где-то существовала школа. С партами, с доской, с расписанием уроков на стене. И завтра в первый класс!

— Тётя Люда, — сказал он. — А мне завтра в школу.

Тётя Люда остановилась. Она как раз рассматривала чей-то уцелевший самогонный аппарат за окном и хотела уже сказать что-то весёлое про «живут же люди», но слова Саши заставили её запнуться на полуслове.

— Саш, — сказала она осторожно, и в голосе её не было больше ни бодрости, ни веселья. — Завтра школы, наверное, не будет. Тут такое случилось…

— Но ранец же собран, — сказал Саша, и его голос дрогнул. — Я его проверял. Там всё на месте. Ручка с синей пастой. Карандаш простой. Ластик новый, которым я ещё не стирал. Тетрадка, там на обложке гоночная машинка…

Он замолчал. Голос перестал слушаться. Он не плакал, но дышать стало трудно, как будто кто-то наступил ему на грудь. Он вспомнил, что сегодня мама обещала погладить его форму. Но она сидит на битом бетоне и не может говорить, а завтра ведь школа.

— Понимаешь, Саш… — тётя Люда присела перед ним на корточки, и её каблуки вдавились в асфальтовую крошку с хрустом. Теперь её лицо было прямо напротив его лица, и Саша видел, что у неё в уголках глаз застыли морщинки, похожие на лучики. — Школа, она никуда не денется. Она подождёт. Она каменная, большая, её построили давно, и она стояла тут ещё до того, как ты родился, и стоять будет, когда ты вырастешь. А сейчас надо… надо другое.

— Что другое? — спросил Саша. Ему очень хотелось, чтобы тётя Люда назвала это другое по имени, чтобы оно перестало быть страшным и непонятным, чтобы можно было с ним справиться.

— Жить, — сказала тётя Люда. — Просто жить. Дышать. Смотреть по сторонам. Искать, что уцелело.

— Я уже искал, — сказал Саша. — Мы вместе искали.

— Значит, будем искать дальше, — сказала тётя Люда и вдруг улыбнулась. — Вот прямо сейчас и начнём. Вон, смотри, голубь прилетел. Видишь, на проводе сидит? Значит, один уже вернулся. Я ж говорила — они возвращаются.

Саша посмотрел на провод. Там действительно сидел голубь, сизый, с зелёным отливом на шейке. Он вертел головой, смотрел вниз, на разрушенный двор, и, наверное, думал что-то своё, голубиное. Саша смотрел на голубя, а голубь смотрел на Сашу. Так они простояли целую минуту. А потом голубь вспорхнул и улетел куда-то в сторону уцелевшей крыши. Но провод ещё долго качался после него.

— Тётя Люда, — сказал он. — А давайте ещё посмотрим квартиры? Вон там, на третьем этаже, ещё одно окно открыто. Может, там тоже что-то уцелело.

Тётя Люда посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— А ты быстро учишься, философ, — сказала она. — Ладно, пошли. Посмотрим, что там. Время у нас есть.

Она протянула Саше руку, и он взял её. Ладонь у тёти Люды была тёплой, мягкой и очень сильной. Они пошли через двор, обходя лужи и осколки, и Саша вдруг понял, что больше не чувствует себя таким уставшим. Он всё ещё был маленьким, и ему всё ещё было страшно, но теперь рядом с ним шла тётя Люда. И пока она была рядом, мир не рушился до конца. Потому что тётя Люда умела находить то, что уцелело. И учила этому Сашу.

Часть 5. Человек, который бежал

К девяти утра к завалам прибежал Виктор Викторович.

Саша узнал его не сразу. Он привык видеть Виктора Викторовича в костюме. Тот работал где-то в конторе и всегда ходил при галстуке. Но сейчас на нём был не костюм, а то, что от него осталось: светлая рубашка, мятая, с тёмными пятнами пота под мышками; галстук, съехавший набок; брюки, на коленях испачканные глиной. Пиджака не было, наверное, потерял по дороге. Он бежал. Саша понял это по тому, как он дышал: с хрипом, с присвистом, как дышит человек, который пробежал много-много метров.

Тётя Люда, всё ещё стоявшая рядом с Сашей, тихо охнула и прижала ладонь к губам.

— Господи… Это же Виктор… — прошептала она, и в голосе её было что-то такое, от чего у Саши сильнее забилось сердце.

—Он же в Москве был, в командировке. Неужели уже прилетел?.. Бедный, бедный…

Саша ничего не ответил. Теперь он видел лицо Виктора Викторовича. Серое, с провалившимися глазами, с искусанными в кровь губами. Оно было похоже на лицо человека, который увидел что-то страшное и всё ещё не может поверить, что это случилось.

В руках у Виктора Викторовича была кукла. Новая, в целлофановой упаковке. У куклы были длинные светлые волосы, голубое платье с блёстками и закрывающиеся глаза. Саша знал таких кукол, их продавали в «Детском мире», и они стоили дорого. Лена мечтала о такой. Она говорила Саше: «Вот бы куклу, которая глаза закрывает. Положишь её, и она спит. Поднимешь, а она проснулась. Как живая».

— Наташа! Лена! Леночка! — кричал Виктор Викторович.

Он бежал между носилками, между людьми, натыкался на кого-то, не замечал, бежал дальше. Хватал за плечи спасателей:

— Вы их видели? Женщина, светлые волосы, и девочка, шесть лет, с косичками! Лена! Её Лена зовут!

Первый спасатель, молодой парень с мокрой от пота тёмной чёлкой, в брезентовой куртке, устало покачал головой.

— Мужчина, здесь много женщин и девочек. Пройдите туда, где медики. Там списки составляют, может, ваши там.

— Нет! — почти выкрикнул Виктор Викторович, и его пальцы, вцепившиеся в плечо спасателя, побелели. — Вы не понимаете! Они в этом подъезде жили! Третий этаж, квартира одиннадцать! Мне сказали, что там никого не достали живым…

Спасатель переглянулся с напарником. Напарник прошёл вперёд и положил тяжёлую руку на спину Виктора Викторовича.

— Тогда вам вон туда, к тому ряду, — сказал он глухо, кивнув в сторону обочины. — Там уже… опознали некоторых. Но вы держитесь. Вы главное держитесь.

Виктор Викторович рванулся с места, не сказав больше ни слова. Упаковка куклы хрустнула в его руке.

Несколько тел лежали на земле у обочины. Там, куда не падала тень от разрушенного дома. Белые простыни на них были как саван. Саша знал это слово, потому что бабушка Нина говорила: «Саван — это одежда для мёртвых».

Виктор Викторович замер на полпути. Тётя Люда сжала Сашино плечо, словно хотела отвернуть его, но Саша не двинулся. Он видел, как Виктор Викторович медленно, будто против течения, пошёл к тому месту, где лежали тела. Один из санитаров, затягивавший шнурок на брезентовых носилках, выпрямился и попытался загородить дорогу.

— Товарищ, сюда нельзя, тут…

— Тут моя семья, — сказал Виктор Викторович так тихо и так страшно, что санитар опустил руку и попятился.

— Где? Которая?.. — прошептал Саша тёте Люде.

— Та, что с краю, — ответила она еле слышно. — Где две простыни рядом, одна маленькая.

Виктор Викторович подошёл и упал на колени. Прямо в бетонную крошку, в грязь, в осколки. Он не заметил, как острый край бетона впился ему в колено, он просто упал. Руки у него дрожали так сильно, что он не мог сразу ухватить край простыни. Пальцы соскальзывали, хватали воздух, снова тянулись к ткани.

— Леночка… — прошептал он.

Он откинул простыню.

Тётя Люда попыталась заслонить Саше обзор, но он отодвинул её руку.

— Не надо, — сказал он очень тихо, но твёрдо. — Я уже видел. Я не боюсь.

— Ты не должен на такое смотреть, Сашенька. Такое даже взрослым видеть не нужно, — прошептала тётя Люда, и её голос надломился.

— Нет, я хочу. Я Лену знаю.

Тётя Люда вздохнула и больше не мешала ему. Она только обняла его за плечи, притянула ближе, и Саша почувствовал, как дрожат её пальцы. Ему вдруг стало понятно, что взрослые тоже боятся, только прячут это глубже. Он прижался к ней, но глаз не отвёл.

Саша увидел лицо Лены.

Оно было не такое, как вчера. Вчера Лена смеялась, и на щеках у неё были ямочки, а одна косичка всё время выбивалась из-под резинки. Сегодня она не смеялась. Лицо у неё было серо-белое. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза закрыты. Саша смотрел на неё и ждал, что она откроет глаза, как та кукла, которую поднимаешь и она просыпается. Но Лена не просыпалась.

Волосы у неё растрепались. Рука была вывернута под неестественным углом, так не бывает у живых. У живых руки гнутся в локте и в плече, а у Лены рука лежала как-то не так. Как будто она сломалась внутри.

И тут с Сашей что-то произошло. Не страх, страх был и раньше, когда грохнуло, когда папа выносил его в коридор, когда он сидел на бетонном полу и слушал удары. Не жалость, жалость была, когда папе вытаскивали стекло из пяток, когда мама таскала камни с пустым лицом. Это было что-то другое. Что-то большее.

Он смотрел на Лену и вспоминал. Как она показывала ему улитку на ладони. Как она учила его свистеть, и у него не получалось, только слюна летела. Как она сказала: «У тебя губы правильные». Как она просила нарвать ей цветов.

И ещё он вспомнил, как дёргал её за косички. Не потому, что хотел обидеть. А потому, что очень хотел, чтобы она на него посмотрела. Чтобы она засмеялась. Чтобы она погналась за ним, чтобы завизжала:

— Сашка, дурак! — Догнала бы и стукнула кулачком по спине. А потом они бы сидели на скамейке и ели бы мороженое. Он купил бы ей эскимо в шоколаде, а себе фруктовый лёд.

Саша никому этого не говорил. Даже Лёшке. Потому что Лёшка смеялся над девчонками и говорил, что они глупые. Но Лена не была глупой. Она умела свистеть в четыре пальца так, что голуби срывались с крыши. Она знала, где живут самые большие дождевые червяки. Она не боялась жаб.

И теперь она лежала на земле. Глаза закрыты. Рука вывернута. Губы, которые ещё вчера улыбались, теперь сжаты в тонкую линию.

Саша смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Внутри что-то ломалось, не так, как ломается игрушка. Игрушка ломается с хрустом, и потом можно позвать папу и попросить: «Почини». А тут ломалось без звука. Как будто кто-то взял и вырвал страницу из книжки, которую Саша ещё не дочитал.

— Тётя Люда, а она… она уже не проснётся? — прошептал Саша.

— Нет, Сашенька, не проснётся, — ответила тётя Люда, и голос её был похож на шёпот сухой травы.

— Но дядя Витя куклу принёс. Как же она без куклы?

— Он ей покажет. Она будет знать. Мёртвые знают всё, что мы для них делаем. Ты запомни это.

Саше хотелось верить, что Лена всё-таки увидит эту куклу. Что она там, где-то улыбается и протягивает руки к целлофановой упаковке.

Виктор Викторович тем временем взял руку Лены. Маленькую, грязную, с обломанными ноготками. Лена грызла ногти, Саша помнил, как тётя Наташа говорила ей: «Будешь грызть — замуж не выйдешь». А Лена смеялась и прятала руки за спину.

Виктор Викторович поцеловал эту руку. Он целовал ладонь, каждый пальчик, запястье. На запястье болтался детский браслетик из силиконовых бусин: синих и белых. Саша помнил этот браслетик. Лена плела его сама и говорила, что он волшебный.

— Леночка… — говорил Виктор Викторович шёпотом, но таким громким, что слышал весь двор. — Леночка, папа приехал. Папа тут. Ты слышишь? Папа тебе куклу привёз. Из Москвы. Ту, которую ты хотела. Которая глазки закрывает. Леночка…

Он положил куклу рядом с ней, расправил упаковку, поправил голубую оборку платья.

— Смотри, какие волосики. Ты хотела такие, помнишь? Вот она, Леночка. Она тоже спит, как ты. А если её поднять — проснётся. Давай проснись, Леночка. Давайте вы вместе проснётесь.

Он коснулся её плеча, легонько потряс, словно пытался разбудить в раннее утро перед детским садом. Лена не шевелилась. Виктор Викторович зажмурился, и из-под его век покатились слёзы, но голос не прервался, он стал только тише, нежнее, будто он боялся спугнуть сон.

— Я понимаю, ты устала. Ты всю ночь ждала. Но папа теперь здесь. Папа больше никуда не уедет. Слышишь, Леночка? Никуда. Мы с тобой и с мамой поедем в деревню к бабушке. Куклу возьмём с собой. Ты будешь её в коляске катать. Я тебе коляску ещё куплю, как обещал. Хочешь?

Он гладил её по голове. По спутанным волосам, в которых застряла бетонная пыль. Потом наклонился и поцеловал её лицо. Его слёзы капали на лицо Лены, и на секунду Саше показалось, что Лена сама плачет, но это были не её слёзы.

— Я же просил тебя… — шептал Виктор Викторович. — Я же просил: дождись папу. Я же обещал, что приеду. Я билет поменял, на более ранний рейс, чтобы быстрее. Я бежал, Леночка. Я бежал…

Он замолчал. Просто прижимал её руку к своей щеке и молчал. Плечи у него тряслись.

Спасатели вокруг приостановили работу. Тот самый молодой парень с тёмной чёлкой снял каску и стоял, опустив голову. Пожилой с усами отвернулся, достал папиросу, но так и не зажёг. Женщина-санитарка, седая, в косынке, перекрестилась и прошептала:

— Упокой, Господи…

Никто не решался подойти. Каждый понимал: сейчас нельзя мешать, нельзя говорить пустых слов. Тётя Люда крепче прижала Сашу.

Рядом лежала жена — тётя Наташа. Саша знал её: она работала в аптеке и всегда давала ему бесплатную аскорбинку, когда он заходил с мамой. У неё были светлые волосы, как у Лены, и она всегда пахла чем-то сладким.

Виктор Викторович повернулся к ней. Поцеловал её лицо, тоже серое, тоже чужое. Её волосы, слипшиеся от крови. Её руку, на которой ещё блестело обручальное кольцо. Он поцеловал её в губы. Последний поцелуй, который она уже не почувствовала.

— Наташа… Наташенька… — выдохнул он, гладя её по голове. — Ты моя хорошая. Ты мне Леночку подарила. Ты меня всегда ждала. А я не успел. Ты прости меня, Наташа. Ты прости.

Он говорил это в пустоту, и слова его повисали в воздухе, как пыль, которую не уносит ветром. И тут он закричал.

Это был не тот крик, который кричат, когда падают с велосипеда или когда в кабинете у врача делают укол. Это был другой крик. Долгий, низкий, как будто из самой глубины. Крик человека, у которого вырвали что-то живое и оставили дыру.

Весь двор затих. Даже дядя Вася поднял голову и посмотрел в сторону Виктора.

В наступившей тишине было слышно только это.

Саша слышал этот крик и не мог пошевелиться. Ему казалось, что он входит в уши и остаётся там, как та высокая нота, которая звенела в голове после взрыва. Он никогда раньше не слышал, чтобы человек так кричал. Он не знал, что люди вообще могут так кричать.

Виктор Викторович кричал и кричал, а потом замолчал. Просто сидел и держал их за руки — Лену и Наташу. Как будто провожал их на вокзале. Как будто они сейчас встанут и пойдут домой. Но они не встанут.

Кто-то из спасателей сделал шаг к нему, но пожилой спасатель удержал его за локоть.

— Не надо, Паш. Пусть посидит. Ему сейчас никто не поможет, кроме него самого.

— Так ведь холодно уже. Сентябрь. Простынет мужик.

— Простынет — вылечат. А душу не вылечишь, если сейчас оторвать от них.

Спасатель вздохнул и отошёл. Он достал из сумки термос, налил горячего чая в жестяную кружку и поставил на обломок бетона неподалёку, на случай, если Виктор Викторович захочет пить.

Саша смотрел на всё это и не мог отвести взгляд. Он помнил Лену живой. Он помнил, как обещал ей нарвать цветов. Вчера. Нет, уже сегодня. Сегодня, второго сентября, он должен был нарвать ей одуванчиков и красного клевера. И ромашек, если найдёт.

— Тётя Люда, — голос у Саши был тонкий, ломкий. — А почему дядя целует Лену? Она же умерла…

Тётя Люда опустилась перед ним на корточки.

— Потому что больше не может поцеловать живую, Сашенька. Когда любят, хотят целовать. А когда человек умирает, то целовать больше некого. Вот он и целует сейчас. Чтобы запомнить.

— Тётя Люда, а любовь — она всегда так? — тихо спросил он, глядя то на Лену.

— Не всегда, Сашенька.

— Тётя Люда, — сказал он, и голос у него дрожал так, как не дрожал даже после взрыва, — я Лене цветы обещал. Я хотел завтра… то есть сегодня…

Он замолчал. Слова застряли в горле, как сухая корка. Он вдруг понял: он же Лену любил. По-детски, по-своему, но любил. Он не знал этого слова, не знал, что с этим делать, но он хотел, чтобы Лена всегда была рядом.

Тётя Люда посмотрела на него долгим взглядом, и глаза её наполнились влагой.

Мне было шесть. Я не понимал, что такое любовь и что такое смерть. Но потом, спустя много лет, я часто думал: а что, если бы не было этого взрыва? Если бы белый фургон никогда не заехал в наш двор? Может быть, мы с Леной пошли бы в один класс. Сидели бы за одной партой, а не с Лёшкой. Может быть, в старших классах я бы наконец перестал дёргать её за косички и осмелился пригласить в кино. Может быть, она стала бы моей девушкой, а потом женой. И на нашей свадьбе Лёшка, живой и здоровый, с бокалом шампанского в руке, говорил бы дурацкий тост про улиток. Я люблю представлять эту жизнь. Эту параллельную жизнь, где всё сложилось иначе. Это ничего не меняет. Но мне нравится думать, что где-то, там, где не было взрыва, мы с Леной поженились. А Лёшка был свидетелем и смеялся.

Саша всё ещё стоял, когда солнце поднялось над крышами. Сентябрьское солнце, не такое жаркое, как в августе, но ещё тёплое. Оно осветило разрушенный подъезд, груды бетона, ряд тел под простынями, людей на бордюрах. Оно осветило маму, которая перестала таскать камни и теперь сидела на обочине, опустив руки. Оно осветило папу, который стоял рядом с ней, опираясь на плечо Степана. Шлепанцы промокли насквозь, но он стоял.

Саша подошёл к ним, по-прежнему держась за руку тёти Люды. Мама подняла голову, и Саша увидел, что глаза у неё красные, но уже не пустые, в них появилась живая тревога.

— Сашенька… Ты как? — спросила она, протягивая к нему руки.

— Я живой, мам.

Папа положил большую ладонь Саше на голову и долго не убирал. Так они стояли втроём,

Солнце осветило дядю Васю, который спал у стены, привалившись к плечу тёти Зины. Оно осветило Раису Ефимовну, которая складывала инструменты в чемоданчик. Руки у неё были в крови, но двигались чётко, как часы.И оно осветило Сашу, мальчика, который пережил теракт.

Глава 3. Первый день