Мой друг скорее жив

© Михаил Кайдаш, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Посвящается памяти Даниила Дудникова, Евгения Дробина и Ильи Уварова-Наровского

i

Умирать же вроде страшно, так говорят? Наверное. Я как-то даже и не ощутил. Мне двадцать семь лет – точнее, должно было исполниться двадцать семь лет. На сколько я там не успел, часов на шестнадцать? Надо было на часы посмотреть. Вообще, это хорошая привычка – смотреть на часы время от времени, она тебя заземляет, цементирует в настоящем моменте. Друзья часто останавливают меня, когда начинаю заводить какие-то такие разговоры. Говорят, мол, я постоянно растекаюсь мыслью по древу. А тут такая ситуация: я умер, а вам всё ещё что-то рассказываю. Тут бы конкретики побольше.

Меня зовут Александр Шарапа. Я оттоптал двадцать шесть лет по земле, а оттопчу ли двадцать седьмой – не уверен. Я определенно нахожусь где-то на этом свете, пусть и не в самом понятном качестве. Это первое, в чём я уверен. Второе, в чём я абсолютно уверен – я очень хочу домой.

глава вторая

Дима шёл по улице, как обычно – спеша даже туда, куда опоздать невозможно. Ноги его всегда немного опережали сердце, он чувствовал, как на лбу выступает испарина, и что пульс уже начинает немного отдавать в виски, но остановиться и замедлить шаг не мог. Возможно, ему казалось, что стоит хоть немного замедлиться, то все вокруг сразу обратят на это внимание. Даже не осудят, нет, просто-напросто обратят внимание. Но этого было достаточно, чтобы вселить в него если не страх, то навязчивое ощущение неуверенности.

Место тоже не способствовало спокойствию. Сутолока улицы Станиславского, особенно утренняя, служила отличным стимулятором. Уже к десяти утра на щербатый асфальт выплёскивались десятки, сотни людей, расстилали прямо на трамвайном полотне простыни, скатерти, полотенца – что придётся, словом, – и начинали выкладывать нехитрый скарб на продажу. Найти здесь можно было что угодно – антикварные часы, одежду, старую технику, рабочую и нерабочую, животных. Ребята смуглой наружности, всесезонно одетые в чёрную кожу, продавали золото сомнительного происхождения. Профессиональные барахольщицы с блестящими зубами торговали, чем придётся, что найдётся и что кому-нибудь когда-нибудь пригодится. Сутуловатые старушки наперебой предлагали овощи, закрутки, цветы.

И всё это под палящим уже в апреле южным солнцем. Согнать это столпотворение хоть ненадолго получалось только у трамваев. Заслышав звон транспортного гудка, все бросались сгребать скарб в ткань, убирать товар с рельс. Но стоило трамваю уехать, как всё возвращалось на свои места.

Дима часто думал, что более подходящего места для жизни Шарапа просто не мог бы найти, как бы ни искал. Где-то здесь, среди исторических домов, попрошаек и воров, Шарапа и поселился не то пять, не то шесть лет назад. Он так и остался для Димы загадкой – существовал он как-то сам по себе, семьи у него не было, здесь, по крайней мере. Откуда он родом, Шарапа никогда не говорил. Очевидно, что он не совсем местный. Говорил без акцента, без растянутых гласных и фрикативного «гхэ». Очевидно, чем-то занимался – мало кто, правда, понимал чем. Его все знали, или про него, по крайней мере, слышали. Если люди про него что-то и говорили – то только хорошее; обычно, что он им серьёзно помог в тот или иной момент их жизни. Дальше этого рассказы заходили редко. Дима провёл рукой по лбу, чтобы вытереть и поправить взмокшие и чуть редеющие волосы.

Он остановился у щербатой двери во двор-колодец. В правой руке от резкой остановки чуть дёрнулся и зазвенел стеклянным содержимым пакет: у Шарапы сегодня всё-таки день рождения, с пустыми руками приходить было бы неправильно. По памяти набрав код из трёх вдавленных кнопок, Дима просочился во двор. Шарапа жил на первом этаже – «на фундаменте», как он любил выражаться. Его дверь – вторая слева, старая, металлическая, тяжёлая. Напряжённо выдохнув, Дима трижды постучался костяшками пальцев.

Раньше дверь открывалась как-то сама по себе, просто раз – и дверь сама отщёлкивалась, и тебя уже встречал хозяин. Сегодня в слух Димы отчётливо вкралось что-то новое – то ли какое-то напряжённое копошение в квартире, то ли беспорядочная, громкая ходьба. Щелчок замка. В двери наметился небольшой просвет, и в нём появилось остроносое, хитрое лицо. Оно подозрительным прищуром смотрело на Диму.

– Ты кто?

– А вы кто? – по спине Димы пробежал холодок.

– Еврей, что ли? Вопросом на вопрос.

– Я к Шарапе. Вы-то кто вообще? – в ответ на это неизвестный собеседник высунул из-за двери голову, глянул Диме за спину. Удостоверившись, что за ним никто не стоял, парень удовлетворённо сказал:

– Заходи, пришли уже все. Дверь – главное – закрой за собой!

Ситуация начинала нравиться Диме всё меньше и меньше. Внутренности его немного задёргались, когда он увидел, как парень, уже повернувшийся к нему спиной, задрал футболку и что-то засунул за пояс спортивных штанов. Это «что-то» блеснуло в свете лампы чёрным лаковым металлом.

– Херовые, короче, дела, – неизвестный продолжал вещать из глубины квартиры.

Само собой, подумал Дима. Что-то подсказывало ему, что нужно проследовать за незнакомцем. Дима разулся и пошёл по старинному паркетному полу. В квартире он мог ориентироваться уже на ощупь, до того ему здесь всё было знакомо. Полупустой платяной шкаф в прихожей, заставленная книгами первая комната – в шкафах и на полках места уже не было, трюмо, несколько картин (недорогих, но выбранных со вкусом и большим знанием дела) – и при этом крохотная, совсем скромная полуторка. На полу постоянно были разбросаны книги, которые Шарапа с определённой регулярностью перечитывал – Данте, Борхес, «Одиссея» в переводе Жуковского, несколько разномастных непереведённых сборников иностранной поэзии. Удивительное сочетание спартанского быта и духовного излишества. Дальше – полумрачный коридор, похожий на музейный, в котором Шарапа постоянно забывал менять лампочки, слева – ещё комната, справа – санузел, вперёд – кухня.

Нос защекотал запах квартиры. С ним как будто тоже было не всё в порядке. Здесь, конечно, всегда пахло стариной, той самой чуть сладковатой стариной, которой обычно отдают пожелтевшие страницы книг, но сегодня этот запах как будто сдобрили затхлостью. Чуть-чуть слишком сладко. Чуть-чуть отдаёт гнилью. Гнилью с примесью табачного дыма. Дима прошёл на кухню.

Остроносый деловито ходил от стены к стене. Его лицо было подёрнуто флёром какой-то задумчивости. Очевидно, что активный мыслительный процесс ему приходилось компенсировать каким-то движением. Кроме него, на кухне оказалось ещё двое. В открытое окно курил объёмный, крепко сбитый парень с бритым черепом. Дима машинально протянул ему руку и, чуть тише положенного, произнёс своё имя. Какую-то долю секунды парень в прострации смотрел на Димину ладонь, потом крепко сжал её, чуть шепеляво, на испанский манер, выбросил: «Серёжа». Вернее, что-то вроде «Шсерёша». Звук выдернул остроносого из размышлений, он тоже подскочил к Диме, необязательно хлопнул его по плечу и сказал: «Артём». Последний персонаж оставался недвижим.

Он сидел на том самом потёртом кожаном диванчике, на котором Дима проболтал с Шарапой бог знает сколько десятков часов. На столе был выложен привычный натюрморт: четыре разномастные зажигалки и щербатая красно-белая кружка с мутной пепельно-табачной жижей, в которой плавали окурки. Судя по их количеству и цвету жижи, ребята сидели здесь довольно долго. Или просто очень много курили. Диму немного успокоил тот факт, что среди прозрачного пластика дешёвых зажигалок царственно стояла шараповская Zippo. Если она здесь – значит, и он тоже.

Неназванный персонаж умело сливался с ландшафтом. Его лицо тоже играло подвижной задумчивостью, как и у Артёма. Только у того по живо дёргающимся жвалам было ясно: думает он о чём-то мирском. Мирском, тяжёлом, срочном. Тут же в воткнутом в стол взгляде читалось: я не здесь. Я там. Я нигде. Отстранённый взгляд и слегка ангельская внешность, с волнистыми прядями, как у херувимов, контрастировали со всем, что происходило ниже шеи. С замызганной майкой, с бугрящимися под рукавами мышцами плеч. Артём отвесил тому несильный щелбан, мол, люди пришли, к тебе обращаются. Опущенная в стол голова тяжело выдохнула и изрекла имя, больше походившее на стон: «Родион».

Дима попытался сглотнуть ком в горле. По ощущениям, он сейчас был по размерам с Юпитер, слюна не шла дальше миндалин, как ни пытайся. Нутро свербело, как кожа от поношенного свитера: что-то здесь не то. Он опустил пакет на стол. Тот зычно звякнул.

– Так что случилось? – ему показалось, что он нарушил какое-то негласное правило, которому неукоснительно следовали в этой ситуации. И как будто вошёл по пояс в липкую стоячую воду, подёрнутую ряской.

– В комнату сходи, сам посмотри. Там и лежит, – Дима так и не понял, кто это сказал. Как будто никто и не открывал рта, не шевелил губами. Эта фраза просто возникла в воздухе. Просто произошла и произнеслась.

Зудящие мысли-пчёлы зажужжали в голове. Мозг сразу кинулся к самому жуткому из вариантов. Потом тут же попытался его откинуть. Не получилось. На ватных ногах Дима проковылял до комнаты. От неуверенного толчка дверь неохотно, с дребезжащим скрипом, открылась. Неохотно, как будто сама не хотела показывать, что же там внутри.

Шарапа лежал на своём продавленном матраце. Тело было раскинуто, как у декадентки на картине. Ещё и комната в таких же блёкло-зелёных тонах. Левая рука, скинутая с кровати, чуть не доставала до пола. В правой – заботливо обнята какая-то книжка в мягком переплете. И прижатое одним уголком под мышкой одеяло, по диагонали закрывавшее половину тела. Привычного движения вверх-вниз в районе груди и живота не было.

Как он умиротворённо смотрит. Вот первое, о чем подумал Дима. У него наконец-то успокоился взгляд, обычно бегающий, какой-то всклоченный. Бешеные глаза были прикрыты тяжёлыми веками. За первой мыслью сразу подскочила вторая. Он здесь, а его, похоже, больше нет. Дима подошёл поближе: машинально захотелось проверить пульс. От шеи рука зачем-то дернулась вверх. Щека Шарапы была твёрдой, шершавой, как потрёпанный футбольный мяч. Дима не запомнил ни сколько времени он провёл в комнате, ни как вышел из неё. Время как-то истончилось, стало неестественно пластичным. Прямо как нагретый свечной воск. Лицо Шарапы тоже было как нагретый и застывший свечной воск.

В этой квартире произошла трагедия. Несколько человек потеряли близкого друга. Возможно, даже более близкого, чем они были готовы себе это признать. За окном вдруг забесновались гудки машин и трамваев, заматерились люди. Там тоже, похоже, произошла трагедия. Артём громко выругался и вскочил со своего места:

– Я же скорую вызывал! А у нас ворота заперты, – и вся компания послушно поспешила за ним.

Арка двора была огорожена от остального мира тяжеленными воротами. Раньше они вселяли какое-то чувство безопасности, но сейчас от них было больше вреда, чем пользы. Дима бросил взгляд в просвет между створок. Поперёк улицы стояла карета скорой помощи. На неё-то и были направлены и все гудки, и ор, и мат. Ворота были надёжно заперты на щеколду и ржавый амбарный замок. Не без труда Серёжа выдернул заевшую щеколду из земли и зафиксировал её в открытом положении. Дело оставалось только за замком. Все знали, что у Шарапы ключа быть не может. Таких ключей на весь двор было штуки три, и все – у владельцев машин, которые здесь же и стояли. А у Шарапы машины не было. Артём постучался в первую попавшуюся дверь, находившуюся тут же, на фундаменте, ровно напротив. Решётки на окнах квартиры были оплетены виноградными лозами. С обеих сторон от двери были выставлены картонные коробки: то ли кофе, то ли чай, то ли что ещё.

Из-за двери появился заспанный небритый мужчина. На просьбу дать ключи, мол, друг умер, скорая заехать не может, он только бросил презрительный взгляд и вернулся в квартиру. Металлическая дверь громогласно ударилась об раму и поставила ещё более жирную точку в разговоре. Артём сплюнул на землю со словами: «Ну и пиздец».

Со стороны арки вдруг раздался грохот. Оказалось, Серёжа успел где-то найти кусок арматуры, которым он и вдарил по замку. Решение оказалось ещё более простым.

Редко, когда в квартире Шарапы наблюдалось такое оживление. Даже иронично. Врачам аккомпанировала двойка обнаруженных неподалёку патрульно-постовых. Дима так часто здесь бывал, что эти двое даже показались ему знакомыми – один округло-гладкий, другой угловато сухой. Врачи осмотрели Сашу. Его даже пришлось немного раздеть – бытовая поножовщина и прочие тяжкие телесные в этом районе были не редкостью. Они предварительно констатировали смерть от естественных причин с каким-то спокойствием в глазах: всё вроде просто и понятно. Артём умудрился вспомнить, что у Шарапы при жизни был порок сердца или что-то подобное, что упростило опросы. Осталось вскрытие, потом заключение. Потом – свидетельство, подписать все акты, связаться с родственниками. Если они есть, конечно. И самое сложное – похоронить.

Полураздетого Шарапу погрузили на каталку. Серёжа всё время рвался помочь врачам – что-то мешало ему оставаться полностью безучастным. Шарапа радостно давал ему поводы: то нога свалится с носилок, то рука куда-то некрасиво съедет. А Серёжа носился хвостом и пытался привести друга в товарный вид. Пусть и мёртвого, пусть и на каталке. Шарапе как-то не пристало выглядеть неаккуратно, даже здесь.

Стоило машине выехать за пределы двора, в него умудрились просочиться двое неизвестных. У одного была бычья шея, у другого – овечьи глаза, застеленные мутной пеленой. Второй и начал говорить:

– Трагедия, страшная трагедия. Приносим свои соболезнования вашей потере. Мы представляем ритуальное агентство «Эпитафия»…

Начал, но закончить не успел. Артём и Серёжа бросились на них и пинками выгнали со двора. Артём успел назвать их ёбаными коршунами. Серёжа промолчал. Дима обратил внимание, что Серёжа вообще не много говорит, в отличие от Артёма. И в отличие от Родиона, который не говорит вообще. Отдышавшись, Артём подошёл ко всем остальным и коротко заявил:

– С похоронами, со всем таким – я распетляю. Будем на связи, – продиктовал свой номер телефона и тут же как будто испарился.

За ним, немного погодя, ушёл Серёжа. Только Дима и Родион остались стоять возле квартиры Шарапы. Дима машинально закурил, протянул пачку. Родион промолчал, но не отказался от предложения. На середине сигареты Дима выбросил в пустоту:

– Получается, это конец?

– Я думаю, это только начало, – так и прозвучала первая полноценная фраза из его уст.

Дима подумал, что это должно было его как-то успокоить и подбодрить. Но от этой мысли стало только страшнее.

iii

Я ещё не уверен, как должен чувствовать себя мертвец. Я-то пока не умирал. Вернее, не умирал до этого. Правильно папа говорил, всё бывает в первый раз, а ещё всё бывает в последний. Только если в первый раз мы всё понимаем, то насчёт последнего никогда нельзя быть уверенным.

Прошлые первые разы запомнились как-то сильнее, чем этот. Как в первый раз увидел море, например. Мне тогда или шесть, или семь было, родители отвезли к бабушке с дедушкой, и дед затребовал, чтобы мне показали море. Сказал что-то вроде того, что в море нужно влюбиться пораньше, чтобы привыкнуть к хорошему и никогда про это не забывать. И я помню море в первый раз. Такая большая синяя пустота. Пусть и не синяя. И не очень большая. Да и прямо скажем, не совсем пустота. Азовское море ко всем этим параметрам подходит слабо. Но запомнилось оно мне именно таким.

Что-то же есть в этом безумно трагичное, когда делаешь что-то в последний раз и даже об этом не догадываешься. Вчера я в последний раз заварил себе чай, открыл окно, вдохнул весенний вечерний воздух. Потом лёг на диван. После этого уже не встал. А когда-то до этого я, получается, в последний раз обнимал родителей, разговаривал с отцом. В последний раз общался с друзьями, и ни я, ни они не знали, что этого больше не случится.

Не могу сказать, что это абсолютно новое для меня чувство. Меня уже настигало подобное, но чаще это было связано с другими людьми, а не с самим собой. Последние моменты, какими бы крохотными они ни были, в сознании всё равно трансформируются во что-то большее.

Помню, как Музы́ка достал из своих закромов какой-то китайский чай, заварил нам. Мы сидим на полу библиотечного архива, сложив ноги в коленчатые гнёзда, и пьём этот чай из пиал. Он у меня спрашивает, мол, чувствуешь ноты земли, травы и рыбы? Я отвечаю, что да, а что это? А он и говорит, что это земля, трава и рыба. И утробно смеётся.

Через полтора месяца Музы́ка схлопочет две пули чуть ниже левой лопатки и ещё одну в районе затылка, а я об этом узнаю ещё пару месяцев спустя.

Или счастливые глаза Олега, когда он пьяный танцевал медляк с той крохотной татаркой, с которой я его познакомил. После того вечера мы почти год не общались, а потом я узнал, что его подстерегли где-то на трассе в Запорожской области. С того вечера даже осталась фотография, на которую я иногда посматриваю. Но об этом всём потом.

Меня зовут Саша, и вчера я отметил свой последний день рождения. Мне должно было исполниться двадцать семь лет. Нет, не так. Это по паспорту мне должно было исполниться двадцать семь лет, на самом деле мне двадцать шесть, и двадцать шесть мне будет ещё несколько месяцев. В совершенно чужом паспорте указана совсем другая дата. Родился я, вообще-то, в конце лета, а сейчас апрель.

Получается, по документам я прожил как будто немного больше, чем должен был. Точнее, чем прожил на самом деле. Мне и не привыкать: я последние лет восемь живу с ощущением, что взял немного своей жизни у мира взаймы. Как там: у неба любимчиков не бывает? Тоже, возможно, правда. Не уверен, что потянул бы на любимчика. Не после всего пережитого.

Долгая, да, очень долгая история и с паспортом, и со всем, но я обязательно её расскажу. Сейчас я уже где-то часов тридцать как мёртв. Полёт нормальный, сердце не бьётся, есть не хочу, пить тоже. Но почему-то очень хочется курить. Нормально же, когда не дышишь, хотеть курить? Как там было у Пессоа, «em tudo o que somos e em tudo o que queremos, somos a morte. A morte envolve-nos e permeia-nos. Vivemos-a e é a isso que chamamos vida. Vivemos, dormimos e sonhamos com a morte dos mortos, e queremos a morte da vida. A morte é o que temos, a morte é o que desejamos. A vida que vivemos é a morte»[1]. Наверное, об этом не стоит так сильно рефлексировать. Сфокусируемся на том, в чём можно быть уверенным. Жизнь всё-таки одна. Вот в этом я точно уверен.

глава четвёртая

Шли дни. Шли некой позвоночной вереницей, один за одним. Осознание факта смерти Шарапы давалось Диме с каким-то скрипом. Это не была тяжёлая, разъедающая душу тоска, тяжело было просто признать тот факт, что его больше нет. Ему следовало бы сесть и хорошенько поговорить с самим собой, но Дима выбрал другой путь: он нагружал себя работой, чтобы мысли не так туманили голову.

Во время университетских лекций у него как-то получалось отвлекаться, но то тут, то там проскакивали те самые жужжащие мысли, перерастающие в нестерпимый гул. В один момент он спокойно что-то рассказывает студентам, даже иногда шутит. И тут раз – сознание отплывает куда-то. Тело и речевой аппарат при этом продолжают работать, но как будто на медленно садящейся батарейке. Он по инерции ведёт бодрый рассказ, а энергия куда-то утекает.

Студенты как-то скинули ему фотографию в таком состоянии. Взгляд у него был чуть расплывчатый, мутноватый, как будто наполненный речной тиной.

За это время он сблизился с новыми знакомыми. Артём не соврал: над упокоением Шарапы он трудился со стахановским упорством. Фактически, он выступил проводником Саши в другую реальность. На Артёме были завязаны все документальные и организационные вопросы. Он получил свидетельство о смерти: вскрытие всё так же показало смерть от естественных причин, встало порочное сердце. Каких-либо родственников на горизонте даже не маячило. Все похоронные вопросы Артёму тоже пришлось взять на себя. Хоть он и производил впечатление человека матёрого и деловитого, многое из происходящего выбивало его из колеи. Об этом он с завидной регулярностью и во всех красках сообщал Диме. Ему даже стало немного жаль этого человека, живущего в мире, населённом исключительно блядями, мудаками и пидорасами.

Остальные тоже давали о себе знать. Родион – редкими пространными сообщениями с неопределённым философским подтекстом. Серёжа – чуть более частыми и более фактическими вопросами. Вскрыли? Документ дали? Проблем не возникло? Почему он обращался именно к нему, а не к Артёму, Дима не понимал.

На второй день Диме как-то подумалось, что они теперь связаны кровью. Не буквально, конечно: Шарапа мог умереть, да, собственно, и умер исключительно бескровной смертью. Но в каком-то метафизическом смысле они теперь были повязаны.

На этой почве Дима стал всё чаще и чаще мысленно возвращаться в первые дни своего переезда в Ростов. Его история была даже пугающе типичной – он был интеллектуально одарён и психически травмирован. За несколько лет до переезда он успел покататься по России – студенческие конкурсы, олимпиады, научные конференции – от Ростова и до Москвы. Приветливость окружения его обоснованно настораживала, но он смог с этим свыкнуться. Когда пришла пора заканчивать образование бакалавра и получать степень магистра, он против своей воли вступил в конфликт со своим научным руководителем. С её стороны это был в известной степени подвиг – довести до ярости да даже до злости такого человека, как Дима, было пугающе сложно. Забрав диплом, Дима решил не уезжать далеко и подал документы в ростовский вуз, где благополучно и осел. Закрепиться на материке получилось, но нельзя сказать, что достаточно крепко – при всех своих многочисленных талантах Дима довольствовался достаточно низким положением, существуя, фактически, на заячьих правах.

Похороны назначили на третий день. Тёплый весенний дождь заливал неухоженную пастораль Братского кладбища. Новообретённые друзья стояли вчетвером у выкопанной ямы. Поодаль виднелись ещё несколько человек. Они стояли разрозненно, кто где. И все с каким-то живым интересом и мертвецкой грустью наблюдали за происходящим. Дима про себя подумал, что незнакомцы – такие же, как они, друзья Шарапы и тоже пришли с ним проститься. Потом подумал: откуда им было узнать, когда и где происходили похороны? Так и получается. У Шарапы, кроме них четырёх, никого не было – к такому выводу пришёл Дима.

Артём всё же раскошелился. Помимо роскошного венка, хоть и отдававшего по стилю чем-то из поздних девяностых, он оплатил шестерых носильщиков для гроба. Родион вслух спросил: а правильно ли, что их шесть. Шесть же вроде у католиков. У нас по четверо обычно носят. Никто не нашёлся, чем ему ответить. А отпевали его всё-таки по православному обряду. Дима прикоснулся к мутно-белому гипсовому лбу Шарапы губами. Холодный какой-то, совсем холодный. Артём шепнул Родиону на ухо что-то о том, какой он крутой гроб заказал для друга. Мол, раньше забивали гвоздями, а этот на каких-то защёлках, или на пазах, или на чём-то таком. Закрывается легко, открывается легко. Серёжа резонно поинтересовался, зачем открывать уже закрытый гроб.

Рабочие не стали заколачивать гроб, просто с усилием надавили на опущенную крышку, и она как бы щёлкнула. По обитому лиловым бархатом дереву забарабанил дождь из комьев земли.

Будучи, судя по всему, самым религиозным из компании, Артём предложил собраться на девятый день, помянуть Сашу. Все согласились без особых протестов. Было решено собраться у Артёма дома. Дима для себя сразу отметил какое-то особенное совпадение адреса проживания и стиля жизни: Артём снимал квартиру в новостройном ЖК в самом центре. Несмотря на пафосное название, что-то вроде «Эллады» или «Венеции», это оказался довольно обычный бетонный кирпич с налепленными там-сям разноцветными панелями. Образцово-показательный хороший дом. Настолько хороший, что аж тошно.

В этом типовом доме он снимал типовую однушку с типовым интерьером. Всё было каким-то мертвенно-белым. Ни цвета, ни декора – просто ничего. По словам Артёма, в квартире он только спал, и то нечасто. Откуда-то слева был слышен собачий лай, справа неуёмный сосед безостановочно сверлил. Артём даже не извинялся за шум – просто сказал, что здесь это нормально.

За крохотный кухонный стол пристроили три стула и что-то вроде мягкого пуфа: обычных стульев в квартире не хватало. Разложили нехитрую покупную закуску, достали бутылки. Серёжа принёс дешёвый коньяк, Родион – любимую Шарапой «бехеровку», которую он бог знает где достал и на какие деньги. Дима и Артём, не сговариваясь, принесли водку. Что-то им подсказало, что это самый уместный напиток по случаю. Убедившись, что на кухне можно курить, Серёжа из ниоткуда достал ту самую щербатую красно-белую чашку из квартиры Шарапы: