Опись малых утрат

ОПИСЬ МАЛЫХ УТРАТ

роман

Михаил Ковальчук

© Михаил Ковальчук, 2026

Все права защищены.

Первое электронное издание.

Глава первая. Опись малых утрат

У Рен Истли было одиннадцать вещей, за которыми она вернулась бы даже в горящий дом. Она пересчитывала их так часто, что сам счет стал почти молитвой.

В то утро, еще до телефонного звонка, она тоже считала. Лежала в темноте на узкой кровати, в узкой квартирке над прачечной, в той части Лондона, где ее имени никто не знал. Именно поэтому она это место и выбрала. Она перебирала вещи в памяти, как бабушка когда-то перебирала четки: не ради самих слов, а ради ровного движения, которое они задавали, ради маленького доказательства, что мир еще можно держать в порядке, если не торопиться.

Первым был латунный наперсток с вмятиной на макушке. Он принадлежал Эдит, а до Эдит — женщине, чье имя никто не сохранил. Наперсток был слишком мал для любого пальца Рен. Она в жизни ничего не шила. И все равно держала его в спичечной коробке, выложенной ватой, потому что однажды, когда ей было шесть, бабушка надела наперсток ей на большой палец и сказала: Вот. Теперь ты в броне. Рен поверила. Почти на целый год.

Вторым — читательский билет из библиотеки Солтрид-Бей. Библиотеку закрыли, когда Рен было девять; потом там открыли лавку с рыбой и картошкой, потом исчезла и она. От долгого обращения билет стал мягким, почти как ткань. На нем стояла ее детская подпись: W из двух упрямых гор.

Третьим — цветок, плоский и бесцветный, между двумя квадратами стекла, заклеенными по краям. Когда-то он был синим. Теперь она уже не поручилась бы.

Четвертым — ее молочный зуб в кулечке из пожелтевшей бумаги. Остальные мать выбросила. Этот уцелел случайно: провалился в подкладку пальто и нашелся через много лет. Рен оставила его по простой, почти звериной причине: это была часть ее самой.

Пятым — билет в кино с оторванным корешком. На фильм, с которого она ушла посреди сеанса. С человеком, чье имя больше не разрешала себе произносить.

Шестым — ключ. Он больше ничего не открывал, по крайней мере ничего из того, что еще принадлежало ей. Два или три года она из упрямого горя пробовала им каждый замок, какой попадался. Потом перестала. А ключ оставила. Наверное, это было самое честное, что в ней было.

Седьмым — перьевая ручка. Она давно не писала; перо было перекошено и испорчено левшой. Рен была правшой.

Восьмым — перламутровая пуговица от пальто, которое отнесли в благотворительный магазин, пока память о том, кто его носил, еще не остыла.

Девятым — гладкий серый камень, опоясанный белой жилкой. В бухте такие называли счастливым камнем, ведьминым камнем, дырявым камнем и говорили: посмотри сквозь отверстие — увидишь, что есть на самом деле.

Десятым — ракушка, самая обычная, ничего не стоившая, найденная утром, которое стоило всего на свете.

Одиннадцатой была фотография. Рен держала ее на самом дне коробки, лицом вниз. Она знала, что там: две девочки на портовой стенке, ветер относит их волосы в одну сторону. Шестнадцать лет Рен считала фотографию, не переворачивая. Этого запрета ей хватало, чтобы считать прошлое запертым.

Одиннадцать вещей. На одиннадцати список обрывался, потому что Рен сама поставила там точку. Нельзя потерять то, что отказываешься хранить. Она повторяла это столько лет, что почти верила. Ее жизнь делалась все теснее, зато в ней ничего не могло застать врасплох.

И потому было особенно жестоко, что телефон зазвонил во вторник, когда она была на работе и возвращала очередную вещь в темноту.

Глава вторая. Телефонный звонок

Она была в музейном подвале и возвращала в ящик георгианское траурное кольцо, положенное на квадрат черного бархата. Там оно, скорее всего, проспало бы еще лет десять, прежде чем кто-нибудь снова его потревожил. Рен реставрировала вещи и возвращала их на место. Это была ее профессия, и она была в ней хороша. Лучше, чем хороша. Она понимала грамматику предметов.

Царапина была фразой. Потертость — признанием. Блеск на внутренней стороне кольца говорил, что его годами крутили на пальце, думая об одном и том же. Рен умела читать жизнь вещи так, как другие читают лицо человека за столом. Вещи ей нравились больше: вещь не спрашивала «как ты?» тем приглушенным, осторожным голосом, который всегда означал: мы тут о тебе говорили.

Под выпуклым стеклом траурного кольца лежала косичка волос: несколько каштановых прядей человека, умершего двести лет назад. Их сохранили люди, которые не выдержали бы пустоты. Заплатили ювелиру, чтобы у мертвого появился маленький твердый дом на руке живого.

Рен держала в руках тысячи таких вещей. Медальоны с молочными зубами. Часовые цепочки, сплетенные из детских волос. Викторианцы не стеснялись того, что горю нужен предмет. Современные люди предпочитали складывать скорбь в коробки без подписей и делать вид, что это порядок.

Телефон завибрировал на стальном столе — как муха о стекло. Номер был с тем самым кодом. Рен не набирала его шестнадцать лет.

Она дала звонку оборваться. Положила кольцо в ящик. Задвинула ящик.

Телефон зазвонил снова. Она снова не ответила. Код города уже сказал ей достаточно; оставалось только решить, сколько еще раз она позволит телефону повторить.

На третий раз она взяла трубку. После третьего раза молчание само становилось сообщением.

«Рен».

Голос матери. Странно было не то, что Мара позвонила. Странно, что голос совсем не изменился: тот же тембр, тот же короткий вдох перед именем, будто имя было ступенькой в темноте и Мара нащупывала ее ногой. Шестнадцать лет, а мать все еще произносила Рен так, как ставят на стол вещь, которую боятся уронить.

«Это бабушка. Эдит. Она умерла в воскресенье».

В таких случаях полагалось говорить правильные слова. Рен знала их все. Она отреставрировала достаточно траурных украшений и разгладила костяной папкой достаточно писем с черной каймой, чтобы выучить язык утраты наизусть.

Она сказала:

«В воскресенье».

Будто день был фактом, который можно подшить. Будто она сверяла его с описью и находила недостачу.

«Во сне. В конторе. Она сидела в кресле у окна. Том нашел ее, когда молоко так и осталось у двери». Мара замолчала. «На похоронах почти никого не было. Мы похоронили ее в четверг. Я не... я не знала, как попросить тебя приехать».

Похороны были. Прошедшее время. Закрыто и запечатано. Эдит уже лежала на церковном дворе над бухтой, там, где ветер с воды пригибает высокую траву в одну сторону и удерживает ее так. Никто не решил, что Рен захочет стоять у края этой могилы. И самое невыносимое — камень, который она проглотила и почувствовала внутри, — было в том, что они не ошиблись. Она бы не приехала. Нашла бы причину, и причина была бы правдой, и она сидела бы в своей узкой квартирке, пересчитывая одиннадцать вещей, пока день не кончится.

«Есть еще контора», — сказала Мара наконец. «Она оставила ее тебе. Всю. Само помещение, все бумаги, все, что внутри. В Уитби есть солиситор, мистер Олдос, у него документы. И ключ». Когда она заговорила снова, голос у нее стал тоньше, почти молодым. «Она всегда говорила, что это будет твое, Рен. С самого твоего детства. Я никогда не понимала, почему она так уверена. Говорила так, будто все уже решено. Будто это не ей отдавать или забирать».

Рен смотрела на ряды ящиков перед собой. В каждом спало чье-то сохраненное горе.

«Я приеду и подпишу, что нужно», — сказала она. «Потом продам».

Она услышала, как мать набрала воздуха, чтобы спорить, и как передумала. Это — привычка за шестнадцать лет не толкать Рен ни к чему из страха, что та сорвется и сбежит, — оказалось больнее любого спора.

«Хорошо», — сказала Мара. «Комната для тебя готова. Если захочешь. Синяя».

Синяя комната. Рен так давно не слышала эти слова вслух, что они достигли груди раньше, чем смысла. Так же, как ее имя.

«Я найду гостиницу», — сказала она и осторожно повесила трубку, будто закрывала дверь в комнату, где спит ребенок.

Потом стояла в холодном электрическом гуле подвала, положив ладонь на сталь, и считала, сама того не желая, до одиннадцати. И остановилась, как всегда, на фотографии, которую не переворачивала.

Глава третья. Солтрид-Бей

Солтрид-Бей не открывался сразу. Он собирался по частям.

Сначала — пустошь, бурая и равнодушная под оловянным небом; дорога между невысокими стенами сухой кладки, которые, казалось, никуда не вели и ничего не ограждали. Потом запах, еще до того, как появилось море: соль, водоросли, дизель и под всем этим что-то более древнее, холодное минеральное дыхание глубокой воды. Запах вошел в машину через вентиляцию, пока бухта еще только угадывалась за следующим холмом. Рен приоткрыла окно раньше, чем успела решить, что делает.

Рен узнала этот запах раньше, чем успела его назвать. Руки сами крепче сжали руль.

Потом дорога перевалила последний подъем, и город оказался внизу весь сразу. Так было всегда: будто месту нравилось устраивать засаду. Серый, упрямый город на фоне серой воды. Крыши медленно сбегали по склону к гавани; мол выгибался в море, как рука вокруг чего-то драгоценного, а на самом конце этой руки стоял маяк — белый, терпеливый, одинокий, с той особой неподвижностью вещей, которые видели много бед и смогли предотвратить только часть.

Она забыла здешний свет.

Фраза пришла сама, точным голосом Эдит, и руки Рен сжались на руле. Этот город держит свет, любовь моя. При отливе бухта уходила, оставляя огромное сияющее поле ила, проток и лодок, завалившихся на кили. Когда выходило солнце, оно ложилось на всю эту мокрую серебряную равнину и превращало ее в чеканный металл — так ярко, что приходилось отворачиваться. Почти прощение, предложенное месту, которое о нем не просило.

Здешнее море ничего не удерживало. Это был первый факт, который узнавал ребенок в Солтриде: раньше чтения, раньше собственного адреса. Дважды в день вода уходила и возвращала взятое — зеленые от старости бутылки, растрепанные обрывки веревки, рыбацкую перчатку, чистые мелкие кости чаек, детское ведерко с лета десятилетней давности, а однажды, зимой, когда Рен было восемь, — целое пианино, разбухшее, перекошенное, полное крабов. На рассвете оно стояло посреди отмели, будто призрак присел сыграть.

У города было слово для того, что возвращал прилив. Подношение. Его произносили спокойно, без улыбки. Люди, которые живут морем, рано учатся не насмехаться над тем, что кормит и топит их — иногда в одну и ту же неделю, иногда в один и тот же час.

В детстве Рен была уверена, что умрет в этом городе. Потом выросла еще немного и стала уверена, что умрет где угодно, только не здесь.

Теперь ей было тридцать четыре. Она спускалась по холму, а на пассажирском сиденье ремнем была пристегнута картонная коробка. Одиннадцать вещей. Она просто не смогла оставить их в пустой квартире, вот и все. Это ничего не значило. Человек берет ценности с собой, когда едет в дорогу. Любой бы взял.

Рен смотрела на дорогу и не позволяла глазам подняться к церковному двору на мысе, где трава лежала в одну сторону и где ее бабушка уже пять дней была в земле.

Глава четвертая. Дверной косяк

Контора была там же, где всегда: последняя в ряду покосившихся зданий у набережной, узкая, пропитанная солью, втиснутая между лавкой Пенгелли и закрытым кафе-мороженым, как книга, засунутая боком на переполненную полку. Вывеску красили столько раз, что новые буквы никогда до конца не закрывали старые. При определенном свете можно было прочесть всю ее археологию сразу: десятилетия одних и тех же трех слов, проступающих друг сквозь друга.

БЮРО ПОТЕРЯННЫХ ВЕЩЕЙ.

А ниже, мельче, рукой Эдит — так мелко, что нужно было подойти близко и правда захотеть прочесть:

Ничто не пропало, пока кто-то все еще хочет его вернуть.

Рен стояла на набережной и читала. Над головой орали чайки. Внизу, на палубе под стеной, мужчина сматывал веревку. Он один раз поднял на нее глаза, задержал взгляд чуть дольше вежливого и снова занялся делом. Узнал.

Ключ лежал под ящиком для пожертвований спасательной станции, как и сказала мать. За день он успел нагреться на слабом солнце. Длинный, темный, с головкой, гладко стертой поколениями больших пальцев. Рен не сразу решилась вставить его в замок.

Когда она все-таки вставила ключ, костяшки пальцев задели дверной косяк. Только это: случайное легкое касание кожи к старой крашеной древесине, такое, какого в обычной жизни не замечаешь.

И она оказалась в другом месте.

Это длилось не дольше моргания, но было плотным, как целый утонувший день. Она была маленькой. Косяк возвышался над ней огромный. Чужая рука, намного больше ее собственной, мягко обхватывала ее запястье и прижимала раскрытую ладонь к дереву.

Вот так, сказал голос, который она шестнадцать лет успешно не вспоминала; голос, в котором было море. Чувствуешь? Каждая дверь хранит понемногу от всех, кто через нее проходил. Поэтому мы никогда не красим внутреннюю сторону, любовь моя. Людей не закрашивают.

И под словами, сквозь них, было чувство — такое простое и целое, что глаза Рен защипало раньше, чем она поняла почему. В тот исчезнувший день она была счастлива. Полностью. Обыкновенно. Не острым счастьем дня рождения, а ровным глубоким счастьем ребенка, который еще не знает, что у него могут что-то отнять. Она стояла в дверях, теплая рука держала ее за запястье, и ей рассказывали тайну устройства мира.

Потом снова были порог, чайки и ключ в замке. Рен прижалась плечом к двери, чтобы прохожие не заметили, как у нее дрожат руки.

У нее не было таких воспоминаний. Были факты, даты, рассказы, которые можно пересказать и ничего не почувствовать. Это пришло через кожу и осталось в теле, хотя длилось меньше секунды.

«Это дорога», — сказала она пустому порогу тем бодрым, ровным голосом, которым говорила с испуганными животными, испуганными детьми и все чаще — с собой. «Ты устала. Дорога, запах, все это. Ничего».

Чайка на стене гавани повернула голову и посмотрела на нее одним плоским золотым глазом.

Рен повернула ключ. Замок поддался мягко, смазанно, будто ждал ее. Она толкнула дверь, и маленький латунный колокольчик над ней звякнул один раз, сладко, в темноту, сообщая комнате о ней так же, как до нее сообщал о десяти тысячах чужих людей.

Рен вошла.

Внутри пахло ее детством с такой точностью, что ей пришлось положить ладонь на прилавок, чтобы пол остался на месте. Пчелиный воск. Старая бумага. Едва заметное зеленое, подводное дыхание моря из щелей между досками, потому что здание стояло наполовину на земле, наполовину над гаванью, и в прилив вода шевелилась под ним — медленный вдох в костях дома. А под всем этим, слабее, особый запах Эдит: мыло, которым она пользовалась шестьдесят лет, лаванда, ставшая с возрастом чуть горькой.

На одно качнувшееся мгновение Рен была совершенно уверена: бабушка просто вышла в заднюю комнату и сейчас вернется, вытирая руки, и скажет без удивления, будто Рен отсутствовала не треть жизни, а один день: Вот ты где. Я уже поставила чайник.

Никто не вышел. Занавеска в заднюю комнату висела неподвижно. Послеобеденный свет входил через витрину под углом, густой, золотой, полный медленно кружащейся пыли, и ложился на все в комнате. А все в комнате ждало.

Контора ждала. В ее тишине было что-то настороженное, как за секунду до телефонного звонка.

Полки тянулись от пола до потолка вдоль обеих длинных стен, и каждый их сантиметр был занят. Не хламом — Рен различала это инстинктивно, и на работе, и здесь, потому что Эдит вбила ей разницу раньше, чем она научилась писать. Хлам никому не нужен. Здесь все было чьим-то. Иногда эту разницу выдавал только ярлычок, выцветший от времени.

У двери, в бочке, стояли сложенные зонты — странный серый урожай. Вся стена маленьких ящиков, подписанных выцветшими фиолетовыми чернилами; почерк становился дрожащим к нижним рядам, где жили поздние годы: КЛЮЧИ. ОДИНОЧНЫЕ ПЕРЧАТКИ. ОЧКИ. КОЛЬЦА И МЕЛКИЕ ЦЕННОСТИ. ФОТОГРАФИИ И ПИСЬМА. Один красный детский резиновый сапог стоял на полке ровно на высоте детских глаз, будто тот, кто потерял его, еще мог вернуться нужного роста. Наручные часы, остановившиеся в двадцать минут пятого. Кассета без коробки, с этикеткой, стертой до серого пятна. Мужская шляпа. Игрушечный кролик, на ушах истертый до серой основы: залюбленный почти до смерти и потом, каким-то образом хуже смерти, оставленный.

Вещи, которые люди положили и ушли. Вещи, выпавшие незаметно. Вещи, потерянные так, как теряешь, когда вся голова там, где раньше был человек, а руки перестали докладывать о происходящем.

На прилавке под гладкой серой галькой, обычным береговым пресс-папье, лежал конверт. На лицевой стороне ее имя. Почерк тот самый, который десять минут назад прозвучал у нее в голове.

Рен.

И все. Не дорогая Рен, не моей внучке. Просто имя, положенное осторожно, как кладут вещь, которую боятся уронить.

Рен долго смотрела на конверт. Снаружи, за стеклом, вода развернулась и начала уходить; она слышала это — долгий втянутый шорох всей бухты, которая опустошала себя, собиралась с силами и снова готовилась вынести свое подношение на отмели, чайкам и серому утру.

Она не открыла конверт. Она понимала, что боится его. Понимала, что страх несоразмерен листку бумаги. И пока не могла ничего поделать ни с тем, ни с другим.

Вместо этого — потом она так и не сумеет объяснить почему, кроме как тем, что комната настаивала, будто протянутая рука, — Рен подняла ближайшую вещь с прилавка.

Зонт. Простой, черный, сложенный, совершенно обычный. Такие теряют каждый день и редко возвращаются за ними.

Холод пошел вверх по руке, как звук по мокрой проволоке.

Она стояла на железнодорожной платформе под косым дождем. Она была не собой. Она была мужчиной лет шестидесяти, держала этот зонт над единственным чемоданом у своих ног, похожим на гроб, и ждала поезд, на который отдала бы остаток жизни, лишь бы не садиться. Горе в ней — в нем — не имело дна. Оно уходило вниз и вниз. Это было горе человека, который возвращается домой один, в дом, навсегда ставший неправильного размера: все комнаты в нем теперь слишком велики.

Горе накрыло Рен с головой, как холодная вода. Она вскрикнула — звуком, который не узнала как свой. Зонт выпал из рук, хлопнул о доски и раскрылся.

И она снова была собой. В конторе мертвой бабушки. Одна. Обе руки прижаты ко рту. Ее трясло. Вода уходила, золотой свет лежал на тысяче вещей, которые другие люди не смогли вынести потерянными.

«Нет», — сказала она в ладони. Очень тихо. «Нет. Нет».

Потому что она поняла. Не медленно, не по частям, а сразу и целиком. Весь смысл этого пришел одним тошнотворным падением. Всю жизнь, всю свою осторожную, тесную, защищенную жизнь, она училась читать предметы. Слышать признание потертости. Брать вещь в руки и знать ее.

А здесь, в этой невозможной комнате, которую бабушка предназначила ей еще до того, как она научилась писать свое имя, вещи читали в ответ.

Поэтому мы никогда не красим внутреннюю сторону, сказал голос в памяти — мягкий, терпеливый, страшный. Людей не закрашивают.

Открытый зонт лежал у ее ног, снова безвредный: проволока и ткань. На прилавке ждал конверт с ее именем. На каждой полке, в каждом маленьком темном ящике спали, дышали и ждали очереди десять тысяч сохраненных утрат.

Рен медленно села на бабушкин табурет. Зонт так и лежал раскрытым у ее ног. Конверт ждал на прилавке. Она сложила руки на коленях, чтобы случайно больше ничего не коснуться, и сидела, пока свет полз по полу.

Снаружи бухта закончила опустошаться. Внизу, на длинных серебряных отмелях, в последнем косом золоте, начали проступать первые мелкие подношения прилива.

Глава пятая. Письмо и обязательства

Она все еще не открыла конверт, когда звякнул колокольчик.

Мужчина вошел, не дожидаясь приглашения. Ему было лет пятьдесят. Дорогое пальто было подобрано так, чтобы не выглядеть дорогим. Он отряхнул мокрые ботинки о коврик и осмотрел потолок, плинтусы, полки. На Рен посмотрел последней.

«Вы, должно быть, внучка», — сказал он. «Рен. Я Крейл. Дуглас Крейл».

Он протянул визитку раньше, чем руку.

«Соболезную. Эдит была характером. Правда. Таких осталось немного».

«Нет», — согласилась Рен. «Немного».

Она рассматривала его.

«Вы быстро пришли».

«Я видел, как ваша машина спустилась с холма утром. Не буду притворяться, что не ждал. Такой фасад, половина расшивки осыпалась, весенние приливы лезут через пол — поневоле следишь, кому все это достанется». Он сказал это без смущения, будто слежка была просто добросовестностью. «Я давно жду этот ряд».

«Не стану тратить ваше время».

Он чуть повернул визитку, чтобы она могла прочесть, потом положил ее на прилавок рядом с нераскрытым письмом. Рен резко не понравилось, что они лежат вместе.

«Меня интересует весь ряд. Полностью: лавка Пенгелли, это помещение, старое кафе по соседству. В основном под сдачу отдыхающим, может быть кафе в конце. Мы с вашей бабушкой разговаривали. Мирно. Она понимала, что здание не молодеет. И она тоже».

Он выдержал паузу.

«Она была близка к согласию».

«Она умерла, так и не согласившись, и оставила здание мне», — сказала Рен. «Если она была близка к согласию, она не слишком торопилась».

Улыбка Крейла стала уже.

«Понимаю, момент тяжелый. Я только говорю: когда будете готовы, предложение честное. Более чем честное для здания, которое заливает в весенние приливы». Он кивнул на полки, зонты, один красный сапог на высоте детских глаз. «И вам не придется решать, что делать со всем этим. Тут работы на полжизни. Часть погибнет к зиме, если сырость усилится. Без обид. Просто факт».

«Это не просто бумага», — сказала Рен.

«Это потерянные вещи в городке на четыреста человек, у большинства из которых было сорок лет, чтобы вернуться». Он сказал это легко, почти мягко, и хуже всего было то, что он почти прав. Они оба это знали. «Подумайте. Спешки нет».

Он уже шел к двери.

«Ну. Небольшая спешка есть. Остальные владельцы хотят начать до осени. Но не с моей стороны».

Колокольчик звякнул за его спиной. Через окно Рен смотрела, как он читает надпись под вывеской: Ничто не пропало, пока кто-то все еще хочет его вернуть. Он едва заметно поморщился. Рен вдруг захотелось доказать, что он ошибается. Хоть в чем-нибудь.

Она подняла его визитку, бросила в мусорное ведро под прилавком и открыла бабушкино письмо.

Письмо было коротким. Эдит никогда не тратила два слова там, где хватало взгляда.

Рен,

если ты это читаешь, значит, я ушла, а ты вернулась. Стало быть, в одном я была права, а в другом ошибалась ты, и будь любезна не спорить с мертвой женщиной.

Лавка твоя. Не потому, что тебе ее должны. Потому что она выбрала тебя, как когда-то выбрала меня, а до меня — еще кого-то. Ты уже почувствовала — скорее всего, у двери. Ты всегда входила через дверь.

Рен перестала читать. Положила письмо лицом вниз на прилавок. Потом снова взяла.

Значит, ты знаешь, что я говорю правду, и я не стану тратить чернила, убеждая тебя. Вот что тебе нужно знать. И не больше: остальное выучишь трудным способом, как я.

Первое. Только невостребованные вещи. Контора — якорь: здесь вещь просыпается и хранит то, что было потеряно вместе с ней. Но порог не всегда гасит ее. Разбуженная здесь вещь может унести комнату с собой — пока ее не примет тот, кому она по праву принадлежит. И рабочая вещь хранителя, через которую что-то забрали или передали, может удержать то, что ей доверили. Обычная вещь снаружи останется обычной. Берешь в руки — чувствуешь и сразу платишь. Возвращаешь правильному человеку — вещь отпускает его и замолкает. Уплаченное тебе не возвращается.

Второе. За это платишь. Каждый раз. Оно берет немного из твоего собственного хранилища, чтобы освободить место. Не буду пугать тебя тем, сколько. Скажу только: будь скупой, Рен. Не читай то, что не собираешься возвращать. Я потратила себя больше, чем следовало, и теперь есть утра, которых я не могу найти. Таков уговор. Я бы снова на него пошла. Но ты должна знать цену до того, как начнешь платить. Мне этого никто не дал.

Третье. Полки полны, потому что я стала медленной, потом старой, потом усталой. А в этом городе есть люди, которые до сих пор носят в себе пустое место по форме вещей с этих полок. Закончи, что сможешь. Потом делай с местом что хочешь. Продай его этому Крейлу, если придется, но не раньше, чем вернешь то, что должно быть возвращено. Лавка, которая копит, ничем не лучше моря, которое удерживает.