У Лазурной колыбели. Тайны Карадага и голоса ХХ века

Коктебель. Март 1920 года

Уж простите, Андрей Аркадьевич, разносолов в доме нет, но и голодать не будете. Шамиль с утра барабулек и ставриду принёс. К вечеру пожарю. А пока обживайте комнату наверху, свежее бельё уже там.

В исполнении Елены Оттовны этот монолог прозвучал не слишком радушно. Впрочем, дело было не в отношении к гостям, а в общей ситуации, сложившейся в Коктебеле из-за регулярной смены власти: вернувшиеся красные, как, собственно, перед ними белые, усердно карали всех, у кого сложились нормальные отношения с предыдущим режимом.

Волошин, правда, каким-то чудом до сих пор был «неприкасаемым»: среди врангелевцев, вершивших правосудие в Коктебеле, было немало его давних поклонников, а революционной черни вроде бы сам Луначарский дал указание «поэта не трогать». Это положение Елену Оттовну, конечно же, радовало, но окончательно не успокаивало: мало ли что случится при следующей перемене.

Её сын же являл собой благодушие и уверенность. Не факт, что это показное спокойствие отвечало его внутреннему состоянию, но семью доктора Арендта он искренне хотел ободрить, ибо его супруга, Елена Николаевна из дворянской фамилии Тютчевых, плакала с самого момента прибытия к ним в дом, а четырнадцатилетняя Ариадна все время затравленно молчала и дрожала, понимая, что грозит юной девушке, если красное быдло совсем сорвётся с цепи.

Сам же Андрей Аркадьевич держался, но явно из последних сил. Беда была в том, что во время последних боёв он, будучи фактически «семейным врачом» всего Коктебеля, оказал хирургическую помощь раненому офицеру, спасая его от смерти, и это в посёлке знали все.

– Я думаю, что прогуляться вдоль моря мы пойдём чуть позже, нес па, Андрей Аркадьевич?

– Как вам будет угодно, Макс. Вы хозяин, приказывайте.

– Да ничего я не буду приказывать, но Адочке явно не помешает свежий морской воздух. Правда, попозже.

– Да-да, конечно, конечно.

Немного помолчав, Арендт попытался начать светскую беседу, коснувшись темы, всегда интересовавшей хозяина:

– А что же, Макс, как там ваш Змей? Не появлялся ещё раз?

Волошин задумался, а потом горько усмехнулся:

– Появлялся, Андрей Аркадьевич! Как появился ещё в семнадцатом, так и не прячется с тех пор!

– Кес ке се, Макс? Я вас не понимаю.

– Видите ли, Андрей Аркадьевич… Мама, поставьте самовар, пожалуйста!.. Видите ли, я тут недавно понял, что существо или, если вам угодно – видение, которое преследовало меня с тринадцатого года, было неким предвестником, которое нам посылал Карадаг, для того чтобы предупредить о кошмарных изменениях и бедах, ожидавших Россию-матушку и наш Коктебель в частности. И по сравнению с тем, что пришло к нам сейчас, он был просто невинным и совсем не таким страшным зверьком!

– Ну и богатое же у вас воображение, Макс! Одно слово – поэт и художник!

– А что вы думали? Разве может такой катаклизм прийти без предупреждения свыше? Земля же наша и не такое видела за миллионы лет…

Внезапно их беседу прервал громкий стук в дверь.

Елена Николаевна громко всхлипнула, Ада ещё больше побледнела.

Волошин с непринуждённым выражением лица встал из-за стола и поправил белый хитон:

– Простите, Андрей Аркадьевич, я отвлекусь. Кто там?

Стук повторился ещё громче, снаружи послышался грубый голос:

– А ну открывай! Распоряжение ревкома!

Волошин спокойно подошёл к двери и отпер её. На пороге стояли два красноармейца, один с винтовкой, другой с бумажкой.

– Гражданин Арендт здесь проживает? Который бывший врач?

Арендт оскорблённо вскочил:

– Позвольте! Я не бывший, а самый настоящий врач!

При этом возгласе он совершенно непроизвольным движением поправил очки и зачем-то надел широкополую шляпу, которую знал весь Коктебель.

Тот, кто был с винтовкой, глумливо хмыкнул:

– Ну и давай, собирайся, настоящий!

Волошин сделал пару шагов и загородил собой Арендта:

– Здесь живут мои гости, и никто никуда не пойдёт.

Красноармейцы переглянулись. В возникшей паузе тот, который был с винтовкой, отвлёкся от доктора и стал облизывать взглядом Елену Николаевну, а потом перевёл глаза на Аду. Она поёжилась. В это время второй сделал ещё более серьёзное лицо и громко произнёс:

– Но у нас приказ! Его нужно доставить в штаб.

Волошин скрестил на груди свои могучие ручищи и спокойно ответил:

– Это невозможно. Пока они в моём доме, не будет никаких арестов. Я отвечаю за них. Хотите – берите меня, но ни один человек под моей крышей не выйдет отсюда против воли.

Снова повисла напряжённая тишина. Елена Николаевна, не в силах себя сдержать, притянула к себе Ариадну и заплакала в голос.

Красноармейцы снова переглянулись. Тот, который с винтовкой, привычным жестом поднял её и передёрнул затвор, но второй, с бумажкой, положил ему руку на плечо:

– Да чёрт с ним, Ероха! Мне сказали, что этот Максимильян тоже контра, но его трогать не велено. С самого верху! – и он, вновь повернувшись к Волошину, с ненавистью добавил: – А вы, гражданин поэт, скоро доиграетесь, я вам ручаюсь. Долго прикрывать врагов мы вам тут не позволим!

Когда новоявленные альгвазилы ушли, Волошин запер дверь и повернулся к гостям. Только сейчас стали заметны капли пота на его лице.

– Ох, Максинька… – только промолвила из кухонного проёма Пра.

Волошин же улыбнулся, явно подбадривая уже сам себя:

– Всё хорошо. Сегодня мы опять победили Змея… Но завтра он снова может явиться. Давайте будем готовы и решим, как себя нужно вести.

Взгляд Ариадны, оторвавшейся от матери, больше всего напоминал то, как сказочные принцессы смотрят на рыцаря, спасшего их от дракона.

Андрей Аркадьевич снял шляпу и, преодолевая ком в горле, выдавил:

– Макс… А ведь вы спасаете нас, возможно, ценой собственной жизни…

Волошин неожиданно засмеялся:

– Да что тут жизнь одного поэта, если страна гибнет! Ну, что, пойдём, совершим променад вдоль полосы прибоя? Там, кстати, заметно посвежело!

Внезапно все поняли, что до сих пор просто не слышали мощные удары волн и ужасающий рёв ветра над Карадагом.

Планёрское (Коктебель). 7 июля 1984 года

Ирина проснулась поздно и с удивлением увидела у себя на столе, среди бумаг, вазу с цветами. Как-то сразу стало понятно, что ни в какой «реанимации» Олег не нуждается.

Она быстро привела себя в порядок, вышла из домика и увидела Олега, крутящего «солнце» на турнике. Рядом была штанга с довольно серьёзными блинами и боксёрская груша. Странно, что вчера этот миниспорткомплекс на глаза ей не попался.

Олег спрыгнул с турника.

– Доброе утро. Ещё раз прошу прощения за вчерашнее, но если вы никуда так и не ушли, то никакого сожаления не испытываю. Честно говоря, я не имею представления, почему меня вчера так пробило на откровения, но вы совершенно правы: очевидно, я «переносил» в себе странные чувства недолюбленности в семье и личной обиды на отца, помноженные на… общее отношение к людям его профессии. Я и служить-то пошёл, чтобы хотя бы внутри самого себя вернуть уважение к слову «офицер». Не знаю, в курсе ли гражданские, но морская разведка, а я принадлежу именно к этой касте, мягко говоря, в сложных отношениях с теми представителями рода человеческого, кто ведёт свою родословную от ГПУ. Так или иначе, но больше обязуюсь не грузить вас своими переживаниями, целиком перейдя к литературной теме. Ах, да: в доме есть вполне современная ванная, чистое полотенце лежит на столе веранды. Завтрак будет континентальный: домашний кисляк, который в Европе называют «йогурт», хороший кофе, тосты, то есть поджаренный хлеб и варёные яйца. Вы предпочитаете «всмятку» или «в мешочек»?

На середине этого монолога Ирину поборола улыбка:

– Вообще-то вчера мы уже перешли на «ты».

– Я попробую.

Ирина принимала душ, когда с улицы раздался жуткий женский крик:

– Не-ет! Непра-авда! Они на Чёртов палец полезли и там ночевать остались в палатке-е!

Наскоро одевшись, Ирина вышла из дома и увидела, что Олег уже возвращается и заходит обратно в калитку.

– Что там случилось?

Олег пожал плечами:

– У соседки на прошлой неделе две пары поселились. Молодые, лет по двадцать пять. Парни позавчера пошли на Карадаг… дикарями, без экскурсовода. А вчера вечером их на берег вынесло… У меня тут в милиции старый приятель, это он пришёл к их жёнам с этим… известием.

– Ох… ну, девочкам же помочь сейчас надо!

– Не сейчас. Их на опознание увезли. И вообще, Ира, у них, у соседей, всё как-то не так. В прошлом году тут большая компания туристов была. Они шли вдоль всего побережья от Керчи до Евпатории. Ну, остановились в Коктебеле на пару дней, сняли у соседей комнаты, один тут выпил лишку, да и благополучно утонул. Так они родителям телеграмму отбили и дальше пошли. Даже не дождались, кто приедет за их другом. Так что, собирай… ся, пойдём в Дом Волошина.

– Да, конечно, только мне нужно в мой пансионат зайти по дороге.

– Понимаю, подожду на лавочке.

По дороге Олег разговора не начинал, Ирина тоже шла молча, понимая, что в голове сидит какая-то заноза. Настроение с утра и так было не самым весёлым, но что-то из произошедшего утром явно не укладывалось в классическую схему несчастного случая на курорте. Только переодеваясь в своей комнате и отмахиваясь от дурацких вопросов соседки, Ирина поняла, в чём дело.

– Олег, а каким образом в милиции так быстро узнали, кому нужно сообщить, куда идти? – спросила она у Олега, выйдя на улицу.

Олег опять криво усмехнулся:

– Вам бы, сударыня, не педагогом, а следователем работать! Меня это тоже зацепило, но Мишка сказал, что их тела одетыми вынесло. У одного был паспорт в кармане джинсов. А дальше уже просто: Михайловну, соседку мою, недавно оштрафовали, так что она теперь всех жильцов в паспортном столе регистрирует. Вот и пришли к ней…

– А… почему парни одетыми купались?

– Может, выпили лишнего, от жён-то оторвавшись. А может, и не купались вовсе, а упали в воду.

– Сразу вдвоём?

– Ира, я понимаю, что слово «змей» сейчас висит на языке у нас обоих, но давай все-таки из мифов и легенд вернёмся в реальность. Это – не Змей. Ну а шайки маньяков, которая топит молодых парней, у нас тут нет…

Проходя мимо дежурного в воротах Литфонда, Ирина привычно кивнула, но когда Олег с улыбкой пожал ему руку, тот его остановил:

– Олежек, погоди минутку, вопрос есть…

Пока они с вахтёром перекидывались парой фраз, Ирина решила сама с собой поиграть в игру – кого из увиденных литераторов она знает в лицо.

Первыми мимо прошла многочисленная и очень грузная семья беллетристов братьев Вайнеров с жёнами и детьми.

Буквально через несколько метров шёл фантаст Евгений Гуляковский с женой. Их сопровождала молодая пара с маленьким сыном. Мужской элемент пары оживлённо махал руками и спорил с фантастом, который что-то ему благожелательно вещал. Парень чем-то привлёк внимание Ирины. Через пару секунд она поняла, чем именно: так когда-то и выглядели типичные представители её любимого «серебряного века»: длинноволосые, нелепые и совершенно упёртые в своём мнении. Проходя мимо, парень посмотрел на неё, на что она доброжелательно улыбнулась.

С некоторой паузой за ними прошествовал сам поэт Евтушенко со своей английской женой и двумя детьми. Младший ехал в коляске и производил не очень здоровое впечатление. Впрочем, поэт казался этим не слишком озабочен и шёл с приклеенной к лицу широкой улыбкой.

Были, конечно, и ещё лица, но последним, кого Ирина узнала, был направляющийся к пляжу ветеран идеологического фронта, поэт Лев Ошанин, смешно подпрыгивающий при ходьбе. Прошлым летом этот патриарх агит-поэзии сделал попытку за ней приударить, а вот сегодня даже не узнал. Хотя, скорее всего, просто не увидел – с глазами у него было уже совсем плохо.

– Ира, извини, разговорился с приятелем. Из-за утонувших парней тут опять разговоры про Змея пошли… Ну да ладно, это все глупости.

Москва. Август 1926 года

Лето в Москве выдалось душным, сухим и нервным.

Михаил Булгаков проснулся рано – не от желания ударно поработать, а от глухой тревоги. Что-то дрожало в воздухе, что-то неуловимое и неясное.

Он пришёл в редакцию «Гудка» раньше всех и весь день пытался настроить себя на фельетонный стиль.

Работа не шла.

За столами рядом сидели «одесситы» – Илюша Ильф и Эдик Багрицкий. Стол Петрова необычно пустовал.

Тут дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошёл житель другого этажа редакции Валентин Катаев с трубкой в зубах.

Не глядя ни на кого, набирающий популярность прозаик медленно подошёл к редакционному зеркалу и, внимательно оценивая своё отражение, как бы невзначай обратился ко всем присутствующим:

– Господа литераторы! А не испить ли нам сегодня пива? Я тут получил гонорар и по одной кружке поставлю каждому! Ну а дальше уж сами! Кстати, где мой братец?

Ильф, не поднимая головы от долгожданного в редакции фельетона о качестве мыла, ответил:

– Женю отправили в местную командировку. Милиционеры на Покровке задержали самого старого карманника за всю историю. Ему 79 лет. Рука, понимаешь ли, дрогнула.

Булгаков же посмотрел на Катаева заинтересованно:

– Здоровая мысль, Валюн! Только сегодня – точно не в «Баварию». Там с утра цирковые зависли.

– Тогда в «Прагу»! Да, Синеглазенький? Там – настоящее, мюнхенское! Или ты боишься, что тебя опять с каким-нибудь профессором перепутают? Ну, Илья, Эдик, кто ещё пойдёт?

– Ты свой гонорар уже получил, а вот мы только зарабатываем. Лично я – не сегодня.

– Я тоже – пас.

Булгаков поправил пенсне:

– Я пойду. Но дай дописать, мне минут десять осталось.

– Ну… я тогда у вас пока присяду здесь.

Ильф тяжело вздохнул. Он уже успел привыкнуть к тому, что молча больше минуты сидеть «Старик Саббакин» в принципе не умеет.

А он и не сидел. Ещё раз затянувшись трубкой, он полез во внутренний карман недавно приобретённого английского пиджака и достал конверт с письмом:

– Кстати, мне тут Макс Волошин письмо прислал. Я же у него был в прошлом году…

– Ну ладно, читай уж скорее! – обречённо выдохнул Багрицкий.

Катаев развернул жёлтый листок:

«Дорогой Валя! Пишу тебе из тишины, что по вечерам ложится на предгорье Карадага. Здесь август – не календарь, а дыхание. Воздух тяжёлый, как будто над горами нависло что-то древнее, забытое. Не удивляйся, что я пишу тебе, ведь это именно ты однажды сказал, что “Карадаг – как кусок неоформленного рока”. С тех пор я не могу выкинуть эту фразу из головы. Она точна. Потому я и пишу тебе. Ты – один из немногих, кто почувствовал не просто ландшафт, а зародыш смысла…»

С лестницы послышался голос секретарши Фиры:

– Катаев там у вас? К нему какой-то оборванец из Одессы приехал! Говорит – Кирсанов!

Редакция оживилась:

– Так это ж наш Сёмка! Пусть поднимается!

Не прошло и нескольких секунд, как улыбчивый парнишка с фанерным чемоданом поднялся к ним в комнату. Все одесситы принялись хлопать мальчика по плечам и обнимать. Только Булгаков был с ним ещё формально не знаком.

Катаев был явно недоволен тем, что его прервали:

– Сёма, мы тут немного заняты, не отвлекай. Я читаю коллегам письмо от Волошина. Ты хоть знаешь, кто это такой?

Кирсанов громко бросил чемодан на пол, нарочито расхохотался и жутко картавя начал декламировать:

Катаев его прервал:

– Ну, верим – знаешь. Но сейчас вот помолчи, тебе это письмо тоже интересно будет, – и продолжил чтение:

«С прошлой недели Карадаг снова ожил. И это не фигура речи, Валя. Не метафора для поэтов. Я снова слышу, как он дышит. Тихо. Глухо. Настойчиво. Сначала – едва различимый стук по ночам. Потом – тени, которые ложатся вопреки свету. Потом – рассказ рыбака: из бухты кто-то выполз, длинный, как толстый канат, и скользнул в глубину. А вчера был след. Настоящий. На мокром песке. Длинный, волнообразный. Красноармейцы прочёсывали берег. И смеялись. Но один из них потом пил, а я заметил, как у него дрожат руки. Местная газетка напечатала заметку. Кричащий заголовок. Всё, как ты понимаешь. Но факт есть. Я вырезал, положу внутрь. Я вижу весь Карадаг Киммерийским змеем. Он – не символ. Он – память. Он сторожит ритм, и когда этот ритм нарушается, он подаёт голос. Я чувствую: теперь – не просто предвестие, а пробуждение. Дыхание – уже не под ногами. Оно уже у нас в крови. А я вот пишу тебе, потому что ты, Валя, как бы ты ни хорохорился, тоже это почувствовал. Ты смеялся, когда впервые приехал сюда, но ведь потом всё понял, Валя! Ты услышал, значит, и это письмо не зря. Береги себя. Твой Макс».

Некоторое время после зачтения письма от всеми уважаемого мэтра гудковцы молчали, передавая из рук в руки приложенную заметку из «Феодосийского рабочего»:

Тут Багрицкий внимательно посмотрел на Булгакова:

– Мишка, ты тут все жаловался, что нет сюжетов для хорошего мистического романа. Вот тебе и сюжет: у людей под боком – огромная морская змея. В прямом смысле.

– Тогда уж не змея, а змей! – с улыбкой вторил Ильф.

– И вообще, перенеси всю эту историю сюда, в Москву! Так смешнее будет.

– Да, и пусть этот змей из яйца вылупится, как курица!

Катаев с удовольствием включился в игру:

– По Волошину, этому змею нужно бы появиться из «куска неоформленного рока»!

И тут вскочил до сих пор молчавший Сёма Кирсанов:

– Товарищи! – возбуждённо закартавил он. – А зачем нужно делать, чтобы смешно? Можно же и – страшно! Так даже интереснее!

Катаев расхохотался:

– Сёмчик, ты не понял, куда пришёл? Это же отдел фельетонов, у них у всех тут профессиональная деформация, причём уже давно!

Булгаков поднял руку, прекращая обсуждение:

– Всё, господа. Благодарю всех за творческую помощь, но я же и сам могу справиться! – Затем он внимательно посмотрел на молодого Кирсанова и задумчиво добавил: – А вы, юноша, правы. Сегодня нужно, чтобы и смешно, и страшно. Но самые страшные вещи приходят не из фантазии. Они всегда – из прошлого, просто меняют кожу или… обёртку.

Катаева аж передёрнуло:

– Мистик ты, Ваше Превосходительство! Прямо как нэпман дремучий! Ну, пошли в «Прагу» пить пиво?

Булгаков покачал головой:

– Нет, Валюн, спасибо, расхотелось. Потом как-нибудь, – и снова сел за стол, достал чистый листок бумаги и вывел на нем своим каллиграфическим почерком:

«Роковые яйца» – сатирико-фантастическая повесть. В центре сюжета – профессор Персиков, который случайно открывает загадочный «красный луч», ускоряющий рост и размножение живых организмов. В условиях бюрократической неразберихи и авантюрных решений властей открытие используют для восстановления сельского хозяйства, но из-за ошибки вместо куриных яиц в эксперимент попадают яйца пресмыкающихся. В результате страна сталкивается с нашествием гигантских змей и чудовищ, угрожающих цивилизации.

Катаев собрался было плюнуть на пол, но сообразил, что это не увяжется с его новым образом, и повернулся к неожиданному гостю:

– Сёма, тогда пойдём вдвоём. Я тебя, кстати, и накормлю, наверняка ты голодный с поезда.

Кирсанов было гордо помотал головой, но Катаев крепко взял его за плечо:

– Пошли, пошли. Тебе, кстати, где переночевать-то есть?

Планёрское (Коктебель). 7 июля 1984 года

Хранительница Дома Поэта Юлия Наркевич, она же – директор музея, поприветствовала их, удивлённо приподняв брови:

– Здравствуйте, молодые люди! Вот уж не ожидала увидеть вас, Ира, с кавалером. Хотя… море, солнце… понимаю!

Ирина смутилась, не зная, что ответить. Выручил Олег:

– Нет, не думаю, что понимаете, Юлия Станиславовна. Ирина у вас тут работает уже не первый год, а вы, судя по всему, показали ей далеко не все, что важно по её теме!

– О чем вы… простите, молодой человек, не припомню, как вас зовут?

– Меня зовут Олег, но вы этого и не знали. Я здесь бывал до вас, ещё при Марии Степановне.

Дама довольно плохо скрыла свою растерянность, спрятавшись за тем, что достала из пачки «Беломора» папиросу и прикурила её спичкой, а потом сказала себе под нос:

– Вот оно как, значит…

Ирина и Олег молчали, ничего не понимая.

Юлия Станиславовна довольно бессмысленно ходила по комнате, но скоро собралась и продолжила:

– Напрасно вы думаете, что я вас не знаю, молодой человек. Я действительно запамятовала ваше имя, но фамилия ваша – Князев. Так?

Олег кивнул. Дама ещё раз затянулась «Бело-мором» и продолжила:

– Я несколько лет работала вместе с Марией Степановной, и она мне рассказывала про мальчика, который втайне от родителей прибегал сюда несколько зим подряд.

Олег удивился:

– И… за что же мне такая честь, что обо мне разговаривают серьёзные люди?

Юлия Станиславовна внимательно посмотрела на них каким-то уже другим взглядом:

– Я вам расскажу. Я вам всё расскажу, только дайте с мыслями собраться. И я действительно не ожидала, что… это будете именно вы, так что, прошу вас, приходите сегодня вечером, после ужина. У наших «звыстных писменников» сегодня вечер современной поэзии. Пол-Коктебеля набьётся в летний кинотеатр Литфонда. А мы сможем тут посидеть спокойно.

– Что это сейчас было? – спросила Ирина, когда они с Олегом оказались уже на крыльце.

– Что именно?

– Ну, её фраза о том, что она не ожидала «увидеть именно нас».

– Не знаю. Но вечером надеюсь разобраться. А, кстати, это ведь ты с ней видишься каждый день, так что я возвращаю этот вопрос тебе.

Ира пожала плечами:

– Совершенно ничего не пойму… Но раз уж дела откладываются, пойдём на пляж?

– В эту толпу?

– А есть варианты?

– Ну… мы, местные, на пляж вообще не ходим. А искупаться… давай-ка дойдём до причала. Думаю, что смогу сделать тебе сюрприз. Купальник с собой?

– На мне. Я же на курорте!

Через полчаса, заглушив мотор взятого у знакомого напрокат катера, Олег со странным чувством умиления наблюдал, как Ирина наслаждается купанием в кристально чистой воде Чёрного моря в отдалении от берега.

– Ох, вот спасибо тебе, Олег! Я и не знала, что вода может быть такой чистой! У берега тоже хорошо, но там совсем не так…

– У берега вода никогда такой не бывает, даже в мёртвый сезон.

– А почему?

– Кил. О нем ещё твой Волошин писал, что шибко целебный. Им здесь теперь любят обмазываться даже совершенно здоровые отдыхающие, что неминуемо создаёт мутную взвесь метров на пятьдесят от пляжа.

Поднявшись по маленькой лесенке из воды на катер, Ирина сладко растянулась на его носу, надела тёмные очки и подставила солнцу свою ещё не сильно успевшую загореть за три дня стройную фигуру.

– Олег, а можно вопрос?

– Конечно. Если не про моё прошлое.

– Нет, не про него. Скажи, каким образом такой… суровый и брутальный мужчина, как ты, чей образ жизни… ну, никак не способствовал увлечению литературой, так хорошо её знает?

Олег помолчал, но ответил совершенно серьёзно:

– Ну, во-первых, литературу я знаю всё-таки плохо. Никого из современных, кроме разве что Василия Аксёнова, я не читал.

– Ух ты! А как же патриотизм воина? Он же «предатель Родины» и совершенно запрещён у нас!

– Не говори глупости, Ира. Мы же не автоматы и не идиоты. Его книги я брал в нашей библиотеке ещё в семидесятые. А к тому же мне было интересно: я его неоднократно здесь видел в разных компаниях, пока мальчишкой бегал в… прости, но у нас тут его называют «ПисДом».

Ирина захохотала:

– Да я знаю, знаю, сама его так называю! Только почему ты мальчишкой бегал сюда, а учиться пошёл совсем другому делу?

– Странный вопрос. Писать, петь, рисовать картины – может быть делом жизни только для избранных. А чтобы они могли это делать, кто-то должен защищать страну. Я это и выбрал. Ну и… про моего отца ты уже знаешь.