У Лазурной колыбели. Тайны Карадага и голоса ХХ века

Серия «Александр Мень. Священник, пастырь и пророк»

© Мень М.А., текст, иллюстрации, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Предисловие

Вдумчивым читателям всегда интересно, когда их посвящают в некоторые элементы литературной кухни. Думаю, что именно поэтому мудрый политик Михаил Александрович, весьма тонко чувствующий вкусы аудитории, и попросил меня написать это предисловие – тем более что все нормальные люди читают предисловия уже после того, как закроют последнюю страницу основного повествования.

Всё началось с того, что я прочёл первую книгу Михаила Меня, написанную им о своём отце. Прочёл ещё до её выхода из печати – в электронном виде.

Надо сказать, что для меня, как и для всех приличных людей в России, имя протоиерея Александра Меня было сродни… даже не знаю, какое сравнение будет наиболее точным: Булат Окуджава? Андрей Сахаров? Павел Флоренский? Некий безусловный нравственный ориентир, в последние годы в нашем мире откровенно утраченный.

Признаюсь, начал я чтение с некоторой опаской: уж больно не люблю занудный формат большинства произведений серии ЖЗЛ. Но какой же восторг я испытал, когда понял, что «Пастырь. Свет во тьме» написан как абсолютно беллетристическое произведение – да ещё и с элементами авантюрного романа! Блестяще придуманный, прописанный и решённый антигерой Извил (даже само имя в нашем подсознании рифмуется с Вельзевулом!) заставлял меня буквально аплодировать по ходу чтения.

И всё же одно меня огорчило: последние годы жизни отца Александра в той книге были прописаны почти документально. Разумеется, мне была понятна совокупность причин и обстоятельств, к этому приведших, но всё-таки…

Тогда я позвонил автору:

– Ну попробуй чуть-чуть развить сюжет, добавь немного разумной фантазии!

На что получил совершенно исчерпывающий ответ:

– Уже поздно. Книга в издательстве.

Но буквально на следующий день Михаил Александрович неожиданно предложил мне поучаствовать, в качестве редактора, в работе над следующей его книгой, в основе которой лежали его совместные поездки с отцом в Коктебель – оазис культуры и свободомыслия в 60–80-е годы. Именно эта тема и позволяла вернуться к тем годам жизни отца Александра, которые прежде оказались почти «искусственно документализированы».

Согласитесь, что от таких предложений не отказываются – тем более что Коктебель и для меня в юности значил очень многое. То самое «место силы», вдохновившее не один десяток наших писателей, поэтов, художников, музыкантов…

И – да, отец Александр Мень предстаёт в этой книге не главным героем, но выступает её нравственным центром. В 1970–80-е годы он, во время летних отпусков, подолгу жил с семьёй в Коктебеле, где вокруг него формировался круг советской интеллигенции. Встреча героев новой книги с отцом Александром становится для них ключевой точкой осмысления происходящего. Одна из центральных идей романа – мысль о том, что знание без ответственности и без веры может быть опаснее лжи. Для всех «носителей смысла» отец Александр и сегодня остаётся именно тем самым нравственным ориентиром – человеком, чьё мнение и этическая позиция были резюмирующими для авторов огромного числа литературных произведений, воспитавших наше поколение.

«У лазурной колыбели» – повесть о том, как миф предупреждает раньше истории, о свободе и цене выбора и о людях, которые услышали зов времени – но не все дожили до ответа. В ней реальные события XX века, крымская мифология и авантюрный триллер соединяются в единое напряжённое повествование. Читателя ждёт увлекательное литературное произведение, затрагивающее разные темы: от работы советских спецслужб и жизни творческой богемы XX века до мистики в стиле «Кода да Винчи».

Я признателен Михаилу Александровичу, что он доверил мне редактирование этой книги, и я горжусь причастностью к этой, с моей точки зрения, прорывной работе, которая в эпоху торжества липовой политкорректности, клипового монтажа и искусственного интеллекта позволяет в авантюрной форме открыть – и для нового поколения – некие прописные истины, позволившие так называемым «шестидесятникам» достичь вершин мастерства, в большинстве своём недосягаемых и сегодня.

Вдумчивый читатель этих строк, безусловно, заметит и тот «мостик», который оставлен автором в сюжете для возможного продолжения. Его основные линии, как я понимаю, уже намечены, однако вопрос целесообразности такой работы зависит – как ни странно – именно от этого самого читателя и от судьбы книги, которую он держит в своих руках.

Сергей МИРОВ

Пролог

Убедительно прошу читателей отнестись творчески ко всем знакомым именам, которые встретятся вам на этих страницах. Поверьте автору, все они – просто литературные персонажи, не более.

Хотя…

…Стоят карадагские скалы, словно древние идолы, временем вылепленные из чёрного стекла.

Вечерами они напоминают окаменевших драконов, запечатлённых в приступе ярости или боли, а ночью… ночью между скалами всегда дует ветер, но не тот, что днём гоняет чаек по побережью, а другой – тёплый, глухой, будто веющий из глубин земли…

Курортный сезон в Крыму набирает обороты! Рынки наполняются фруктами, на пляжах весело кричат дети, везде царит запах жареного мяса и специй…

Вроде бы всё как обычно, только в воздухе висит что-то тревожное, как комариный писк в тишине: не поймёшь откуда, но звон в ушах досадно отвлекает от приятного.

Сначала вдруг пропал рыбак.

Местный, из Коктебеля. Пошёл на моторке проверить сети и не вернулся. Нашли лодку – пустую, с покорёженным бортом и клочьями рыболовной сетки, запутавшейся в винте. Непонятно это было: море спокойное – никаких волн, даже лёгкой зыби не было.

Вторым стал парень из Саратова. Он нырял с маской у Тихой бухты. Его друзья на берегу решили, что тот уплыл в сторону Карадага: он хорошо плавал и любил преодолевать длинные расстояния вдоль всего побережья.

Спохватились только под вечер, но тело так и не нашли.

Нашли ласту, разорванную пополам.

Газеты молчали, да и никакого расследования не было, но на набережной вместе с явным фотомонтажом стали продавать странные фото: на одном – окровавленная галька, на другом – рябь на совершенно спокойной воде, будто под ней движется огромное тяжёлое нечто.

И все упоминали про какого-то мальчика, который якобы кричал на пляже:

– Мама, я змея видел!

Потом появились статуэтки. Каменные, чёрные, с витиеватыми узорами.

Змееподобные.

На набережной старик-татарин продавал их по полтора рубля за штуку. У него спрашивали:

– Это какой змей? Тот, что из легенды?

Он кивал и улыбался беззубо:

– Карадагский. Старый… Хозяин!

Никто толком не знал, откуда пошла эта традиция, но всяк турист норовил увезти такого Змея с собой.

Планёрское (Коктебель). 6 июля 1984 года

А коктебельская жизнь текла своим чередом: у литераторов одни заботы, у диких курортников совершенно другие, у местных жителей – третьи.

Олег Князев подошёл к городской Сберкассе и огляделся по сторонам. Все было как обычно: у винной бочки стояла длинная очередь курортников, желающих наполнить чайники белым крымским вином по совершенно волшебной цене.

Такая же очередь огибала переговорный пункт, где из душной кабинки почти всегда можно было связаться с далёким домом.

Ну и, естественно, громко журчала очередь поклонниц к поэту Евтушенко, который, как бы случайно, явился своему народу в невиданно яркой гавайской рубашке и увлечённо-снисходительно раздавал автографы.

На календаре было 6 июля, пятница, впереди выходные, а значит, очередная порция пенсии уже пополнила Олегову сберкнижку.

Пенсия…

Всего тридцать пять лет, а уже пенсионер по инвалидности, «человек с ограниченными возможностями по трудовой деятельности».

Пенсия была немаленькая, кстати. Вполне позволяла жить безбедно, не заселяя к себе курортников, хотя родители ещё в шестидесятые поставили на участке пару домиков, подходящих для размещения отдыхающих семей, и вполне удачно селили жильцов, но – нет. Олег категорически не желал видеть в своём доме посторонних, хотя соседи и крутили у виска пальцами – минимум червонец в день человек выбрасывает!

Безумно хотелось курить. Пошёл уже второй год без сигарет, а вот не отвыкал от них никак организм Олега. Всё время пальцы привычно шевелились, залезая в нагрудный карман, где раньше лежала пачка сигарет «Союз-Аполлон», которые для Олега всегда оставляла буфетчица Рая на их базе в Кронштадте.

Около окошка № 4 в Сберкассе очереди не было. Олег протянул свой паспорт и сберкнижку, хмурая кассирша привычно всё проверила, зачем-то посмотрев на свет.

– Всю сумму забирать будете?

– Нет. Выдайте мне, пожалуйста, сто двадцать рублей, остальные оставьте на книжке.

Он копил на свой собственный хороший акваланг.

Погружаться ему категорически не рекомендовали врачи, но совсем без глубины он свою жизнь уже не представлял. Полгода назад он завёл знакомство на спасательной станции и раз в неделю брал средства для погружения в неофициальную аренду. Конечно, этот хлам был жалким подобием итальянского Cressi-Sub или Pirelli, на котором работала флотская разведка последние годы. Именно за него знакомый моряк объявил две тысячи рублей. А пока – терпи, Олег, ныряй с чужим АВМ–5. «За неимением горничной приходится трахать дворника», как любил весело шутить их боцман Репетуй.

«Баклажан», то есть двадцать пять рублей, которые каждую неделю получал от Олега спасатель, тоже были весьма ощутимой суммой, но никаких документов никто не оформлял. Олег просто брал на пару часов моторку, акваланг с маской и шёл на глубину. Его не интересовали красоты подводных гротов Карадага и уж тем более потерянные купальщиками ценности.

Ему просто необходимо было ещё раз ощутить себя частью Большого Моря, которой он был в течение последних пятнадцати лет. И наплевать, какое это море – Балтийское, Чёрное, Белое, Красное или Жёлтое.

Когда Олег вышел из Сберкассы, очереди отнюдь не усохли, а вокруг Евтушенко даже образовалась настоящая толпа: видимо, народный кумир начал вслух декламировать свои последние произведения.

Олег усмехнулся.

Мимо прошла пара подружек-курортниц, причём обе задержали на нём свои любопытные взгляды на пару секунд дольше, чем предполагала ситуация. Ну да, конечно, по нему невооружённым взглядом было видно, что он не просто отдыхающий. Широкие плечи с многолетней выправкой и модный джинсовый костюм Super Rifle делали своё дело.

Олег снова усмехнулся и в очередной раз подумал, что пора бы заняться каким-нибудь достойным делом – в спасатели, что ли, пойти? Или взять в аренду катер и катать отдыхающих по морю… А может, открыть секцию обучения подводному плаванию?

Впрочем, жажда деятельности пока ещё не взяла верх над ощущением того, что все эти занятия являются лишь жалким подобием настоящей работы.

Внезапно взгляд Олега остановился на паре пацанов лет пятнадцати-шестнадцати, целеустремлённо следовавших за молодой женщиной с не очень обычной здесь, явно «фирменной», кожаной сумкой через плечо. Олег инстинктивно пошёл за этой группой по противоположной стороне улицы.

Так и есть. Парни явно прицелились на сумку отпускницы.

Ну а дальше последовала традиционная сцена «разводки»: парни, громко смеясь, затеяли шуточную потасовку, причём один из них вроде бы как прятался за девушкой, а второй его весело преследовал, хватая за руки и буквально притираясь к жертве. Через минуту дело было сделано: кожаная сумочка аккуратно разрезана, и кошелёк переехал в карман одного из парней, которые продолжали свою игру, уже отдаляясь от девушки.

Олег не спеша пошёл за парнями, завернувшими за угол, и в ближайшем тупике заметил юных щипачей за рассмотрением содержания бумажника.

Недолго думая, Олег без размаха, резко шибанул пацанов лбами друг об друга и, пока они ошеломлённо сидели на земле, молча подобрал бумажник, лежащий между ними.

Сцена заняла всего-то три-четыре секунды. Один из мальчишек пытался что-то сказать, но Олег тихо прервал:

– Сидеть смирно и не дёргаться! – и, уже выходя из тупичка, ускорил шаг, чтобы догнать ничего не подозревавшую отпускницу.

– Извините!

Девушка хмуро оглянулась. Совершенно понятно, что в Коктебеле её уже не первый раз окликали на улице, но она явно не была настроена на знакомство.

– В чем дело?

– Знаете, по-моему, это ваше, – Олег с улыбкой протянул девушке кошелёк.

– Ой! – Она резко подняла сумку и увидела длинный разрез. – Вот мерзавцы!

– Совершенно согласен с вашей оценкой. Но содержимое бумажника в полной сохранности, жалко только испорченную сумочку.

– Спасибо вам… огромное!

– Меня зовут Олег.

Девушка выдержала короткую паузу, но все-таки ответила:

– Я Ирина. Только… не нужно предлагать меня проводить до дома.

– Правда? Я, честно говоря, не думал, но… спасибо за хорошую идею!

– Ох… ну неужели ни к чему не обязывающий курортный роман есть предел мечтаний любого отдыхающего мужчины?

– Не знаю. Не имею чести быть отдыхающим. Вернее…

Олег вдруг задумался: а кто же он ещё-то? Именно отдыхающий, причём если у всех остальных отпуск ограничен двумя-тремя неделями, то у него эта радость уже на всю оставшуюся жизнь.

– Извините, я не хотела вас обидеть!

– А вы и не обидели.

– Просто лицо у вас стало какое-то очень жёсткое. Я что-то больное задела?

Олег улыбнулся одним уголком рта:

– Я здесь живу постоянно, переехал в дом родителей, как только получил пенсию. По инвалидности. Значит, вы правы, я – отдыхающий. Всего хорошего и будьте внимательны.

Олег развернулся и пошёл по направлению к дому. Было неожиданно обидно. Девушка отнюдь не отвечала его идеалам красоты, но было в ней что-то такое, что напомнило маму, когда та была молодой.

«А может быть, хватит играть “одинокого волка”? Может, пора уже завести если не семью, то хотя бы постоянную девушку? Да и друзьями он здесь пока так и не обзавёлся. Люди вокруг совершенно не виноваты в том, что его последние романтические отношения оставили глубокий рубец на его сердце, а единственный друг, Васька Журавлёв, остался на дне возле порта в Луанде… Он ведь даже и не всплывёт никогда: тяжёлый акваланг работает лучше колосника, с которым раньше было принято хоронить моряков…»

Совершенно неожиданно Олег ощутил острый приступ одиночества, периодически накрывавший его панической атакой в течение последнего года.

Ирина тоже расстроилась.

И дело было даже не в испорченной сумке, которую она купила всего пару недель назад в Белграде на сэкономленные командировочные. Просто обижать хорошего и весьма симпатичного мужика ей совершенно не хотелось, но безумно надоело всякий раз в Коктебеле ощущать себя словно мёдом намазанной!

После развода с Виталием у неё уже второй год не было никакого настроя на роман, тем более курортный. Хотелось перезагрузиться. Уже и волосы не укладывала, и очки надевала совершенно идиотские, и платье ниже колен, а всё равно!

Ирина регулярно проводила отпуск в Коктебеле, но её целью были совсем не море и солнце: у школьной учительницы русского языка и литературы Ирины Михайловны Малюк были весьма серьёзные амбиции, в связи с чем она работала над кандидатской диссертацией по стихам поэтов Серебряного века и по этой же причине периодически бывала приглашена на международные конгрессы.

Труднее всего было то, что большую часть имён этого круга настоятельно рекомендовалось обходить – Гумилёв, Цветаева, Ходасевич… не говоря уж про Кузмина! Да и материалов по ним в хранилищах было с гулькин нос. А здесь, в «Доме Волошина», ей позволяли работать с местными архивами.

– Ирина, подождите!

Ох, да это Олег! Ну слава богу, значит, не так уж он и обиделся.

– Ира, я тут подумал… Вам здесь сумку никто нормально починить не сможет, а у меня дома своя мастерская и хороший сапожный клей. Дайте её мне, я вам в залог оставлю паспорт, а завтра заберёте уже готовую.

Ирину разобрал смех:

– Господи, какой паспорт! Олег, вы с ума сошли? Вы тут меня, можно сказать, спасли, а я у вас буду брать паспорт в залог? Идти до вас далеко?

Олег растерялся от этой внезапной перемены: Ирина даже внешне изменилась, когда на её лице появилась улыбка.

– Нет, минут десять вверх по главной улице.

– Ленина?

После короткой паузы Олег уточнил:

– Местные её называют «улица Десантников».

– Да, после войны её чуть было так и не назвали. Но официально осталась «Ленина», а ещё раньше – «Центральная».

– Вы знаете историю Коктебеля? Откуда?

– Думаю, что я её знаю даже лучше большинства местных.

– Ну, это неудивительно. Большинство местных здесь поселились только после войны. Мои родители тоже.

Ирина посмотрела на Олега, молча кивнула, догадываясь, о чем речь, и беседа прервалась.

Перед ними шла компания друзей, судя по совершенно белой коже, приехавших буквально вчера. В компании, как и положено, был один «знаток», который авторитетно вещал:

– Коктебель – совершенно уникальное место! Вон, посмотрите на скалу, видите профиль Пушкина? А ведь он украшает местный пейзаж уже много сотен тысяч лет!

Ирину буквально передёрнуло:

– Простите, уважаемый, я вынуждена вмешаться в вашу беседу, но это профиль не Пушкина, а Волошина!

– Кого-о?

– Был такой поэт в начале века – Максимилиан Волошин. Он здесь жил, и, собственно, благодаря ему Коктебель начал развиваться как курорт, а Дом творчества писателей образовался непосредственно в волошинском доме, куда сначала приезжали все его друзья, тоже литераторы. И все удивлялись, насколько скала похожа на его настоящий профиль.

– Ой, да ладно! Мне ещё в Москве говорили, что здесь есть профиль Пушкина!

Тут включился Олег:

– Это правда, есть. Посмотрите вон туда, видите? У нас гору Сюрюк-Кая называют «Пушкин в гробу».

Компания повернулась в указанном направлении, и, судя по издаваемым звукам, профиль Пушкина им таки показался.

Олег с Ириной продолжили идти дальше, и он вдруг продекламировал наизусть:

– Ух ты! Вот уж не ожидала, что вы знаете стихи Большого Макса!

– Я здесь родился и вырос. А мой отец ещё до войны работал в этих краях. Про Волошина он никогда не говорил, даже накричал на меня, когда я принёс это имя из школы. Сложный он был человек, мой… батюшка. Ну, а я, как и положено мальчишкам, сразу заинтересовался запретной темой. Сначала взял журналы в библиотеке, а потом пришёл в его Дом, и чем-то приглянулся Марии Степановне… Она мне даже сама про Макса немного рассказывала.

– Ой, Олег! Так мне же всё это очень нужно! Я-то её уже не застала, а сейчас про окружение Волошина диссертацию пишу!

– A-а, так вы здесь не курортница?

– Ну… курортница тоже. Я учитель литературы в школе, но параллельно поступила в заочную аспирантуру в Ленинском «педе» и заявила диссертацию на тему «Источники вдохновения поэтов Серебряного века на примере Максимилиана Волошина и его ближнего круга». Могу даже похвастаться: две недели назад делала на эту тему доклад на конгрессе в Белграде. Ну а приезжать сюда возможность есть исключительно в отпуск.

Олег хмыкнул:

– Мистик он был, ваш Волошин. И все его друзья тоже. Впрочем, место здесь подходящее – скалы, прибой, подземелья, гроты… Вот, снова про Карадагского Змея трёп пошёл, слышали, видимо? А ведь и сам Волошин был не чужд баек про этого Змея!

Ирина смотрела на Олега сквозь очки, которые делали её и так большие глаза просто огромными:

– Значит так, уважаемый. Про сумочку мы сейчас можем уже забыть, но все, что знаете о том времени от Марии Степановны и вашего отца, вы мне просто обязаны рассказать!

Олег снова хмыкнул:

– Прямо обязан? Тогда, конечно, расскажу, но про сумочку мы забывать всё же не будем, тем более что уже пришли. Вот мой дом. Правда, честно говоря, я мало что помню из рассказов Марии Степановны – мне тогда четырнадцать лет было, балбес однозначный. А с отцом… знаете, не сложилось у нас с ним контакта. Потом призвали меня во флот, после срочной поступил в училище, в Ленинграде получил квартиру… А сюда вернулся уже… после всего.

Олегу было явно не очень комфортно говорить на эту тему, и Ирина решила сменить направление беседы:

– А в каком училище готовят столь разносторонне образованных офицеров? Ну, если это не военная тайна, конечно.

– Ну… это как раз не тайна. Есть такое заведение с очень неудобным названием – ЛВВМУПП, Ленинградское высшее военно-морское училище подводного плавания им. Ленинского комсомола.

– А где вас… – Ирина сделала странный жест обеими руками, но Олег понял, что разговор перешёл на его ранение.

– А вот это уже тайна. Я, конечно, мог бы сказать, что в казарме кто-то в неположенном месте покурил, а я спасал казённое имущество и надышался дымом, но вы бы мне не поверили и были бы правы. Садитесь вот здесь, в беседке, выгружайте бумаги из сумки и давайте её сюда. В мастерскую не приглашаю, там бардак, а я сам всё быстренько зачищу, проклею и минут через десять вернусь. Кстати, чаю хотите? Сейчас чайник поставлю.

Ирина осталась в старой беседке и осмотрелась. Никакой заброшенностью и не пахло, но холостяцкий дух отчётливо прослеживался.

Олег и впрямь вернулся очень быстро – чайник на уличной конфорке даже не успел вскипеть.

– Ира, сумка готова, только ей нужно ещё около часа побыть под прессом, чтобы клей успел прочно схватиться. У вас есть время?

Удивляясь сама себе, Ирина ответила:

– У меня есть ровно столько времени, чтобы вы рассказали всё, что знаете про Волошина. Раз уж я сюда пришла.

Коктебель. Июль 1913 года

– К Максу, говорите? А вы кто будете?

На ступеньках, немного растерянно, стоял высокий бледный человек лет тридцати с лишним, в аккуратной шляпе, с чемоданчиком:

– Я – Андрей Белый, многоуважаемая Елена Оттовна. То есть Борис Бугаев… Хотя нет: всё-таки Андрей Белый.

– Знаем мы, знаем, – добродушно усмехнулась Пра, мать Волошина. – Обормот вы, как и все эти поэты. «Обормоты» – это не обидное, это у нас всех тут диагноз такой. Оставляйте свой чемоданчик, я вам комнату определю и туда отнесу. Макс у моря, с остальными… – она с долей театральности прищурилась. – Купаются. Идите вон туда, по тропке, вдоль моря и найдёте своих… обормотов.

Белый церемонно поклонился, поблагодарил и двинулся по тропе, ещё не понимая, почему знаменитая Пра назвала всю компанию обормотами. Но уже за третьим поворотом, после первой Лягушачьей бухты, увидел то, что надолго врежется в его память: на узкой полоске пляжа, под скалой, были набросаны разноцветные покрывала, кучки одежды, книги, стояла большая бутыль с крымским вином, а среди всего этого в самодостаточном великолепии стояла, лежала и сидела яркая разномастная компания… совершенно голые!

Чуковский, длинный и несуразный, как богомол, размахивал руками, что-то объясняя Асе Цветаевой. Мандельштам лежал на спине с книгой на лице. Михаил Кузмин, стройный и сдержанный, с ленивой улыбкой протягивал полотенце худому рыжему мужчине с почти подростковым лицом. Сёстры Цветаевы сидели на камне, болтая ногами, Ася весело смеялась, а Марина что-то записывала в блокнот. Но все – совершенно без одежды, если не считать сандалий Макса и повязки на голове у Марины!

Белый остановился как вкопанный. Потом аккуратно кашлянул:

– Господа… прошу прощения…

– Ах, да вот же он, наконец-то! – радостно воскликнул Волошин, подходя к нему. – Белый! Наш Андрей! Снимай-ка всё лишнее и – в стихию!

– Простите… – начал Белый, смущаясь.

– Тут тебе никто не простит скромности, – перебил его Чуковский, – но и особого внимания не ожидай. Это знак нашего долгожданного единения с природой.

Белый обвёл глазами демонстративно индифферентные друг к другу тела, поправил очки и продолжил с негодованием:

– Нет, милые! Срамота ваша совсем не знак, а просто декаданс какой-то! Ходите тут нагишом, как сектанты… Греки хоть в гимнасиях разоблачались, а вы по кустам. Природа, говорите?..

Волошин, наливая себе вино, спокойно ответил новоявленному моралисту:

– А ты попробуй, пройди по пляжу, освобождённый от ткани, от стыда, от условностей. Тогда и дух твой заговорит в полную силу. На Карадаге сегодня – голое время.