Скромный гений

© Михаил Мясников, 2026

ISBN 978-5-0070-6546-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Её мир был выверен до минуты, как швейцарские часы, и так же безжалостен. Семь утра — подъем под хриплый будильник, который она ненавидела. Семь тридцать — бег до остановки, чтобы успеть на переполненный автобус, где пахнет сыростью и чужими духами. Восемь ноль-ноль — первая пара, на которой она отчаянно боролась со сном, пытаясь вникнуть в монотонный бубнёж лектора. Четырнадцать ноль-ноль — смена в кофейне на углу, где нужно улыбаться клиентам, даже если от усталости сводит скулы. Её звали Катя. Она не хватала звёзд с неба, но была умна и упряма. Её жизнь представляла собой строгий график выживания: учёба днём, работа вечером. Домом ей служила крошечная комната в общежитии с видом на вечно строящуюся многоэтажку или съёмная однушка на окраине, где обои в цветочек казались издевательством над её серыми буднями. Её мечтой было не покорение мира, а простое человеческое счастье: выспаться в выходной, не думая о зачётах, и купить себе кофе не потому, что это нужно посетителю, а просто так, для души. В то же самое время, в тех же самых аудиториях, но словно в другой реальности, существовал он. Мир Ильи был соткан из формул и логических цепочек. Для него не существовало нерешаемых задач. Он не просто учился — он дышал наукой. В то время как однокурсники стонали над дифференциальными уравнениями, он решал их в уме, параллельно слушая музыку в наушниках. Он был гением с лицом обычного парня: растянутый свитер, старые джинсы и рюкзак, который помнил ещё его школьные годы. Никто не знал его тайны. За его спиной не было строгого графика выживания — за его спиной стояла огромная финансовая империя отца. Илья намеренно скрывал своё происхождение. Он ездил на метро или стареньком велосипеде, носил одежду из масс-маркета и обедал в столовой. Ему было жизненно необходимо, чтобы к нему относились как к Илье — парню с феноменальной памятью и странным чувством юмора, а не как к «кошельку на ножках», чьи решения продиктованы размером банковского счёта. Их вселенные пересеклись случайно, в самом тихом месте университета — в библиотеке. Катя сидела за дальним столом у окна, обложившись книгами по экономической теории. Голова гудела после десяти часов непрерывной работы мозга и восьми часов смены на ногах. Перед ней лежала задача по макроэкономике — запутанный клубок из ВВП, инфляции и мультипликаторов. Она смотрела на цифры и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы бессилия. — Извини. Она вздрогнула и подняла голову. Рядом стоял он. Илья держал в руках стопку книг и смотрел на неё без тени высокомерия. — Ты не занята? Просто мне нужен стул… — он кивнул на свободный стул у её стола. Катя молча подвинула стул ногой, освобождая место. Он сел так тихо и аккуратно, что она снова погрузилась в свои мысли. Но ненадолго. — Что читаешь? — его голос был негромким, но отчётливым. Она закрыла учебник с такой силой, что он глухо хлопнул. — Пытаюсь понять экономику. Получается плохо. Илья бросил короткий взгляд на её записи. Для него это был детский лепет. — Это не экономика виновата, а автор учебника. Он объясняет через одно место. Дай-ка… Он придвинул к себе её тетрадь. Катя с недоверием наблюдала за тем, как его рука с тонкими пальцами быстро выводит на полях схемы и стрелки. — Смотри. Вот здесь ты путаешь причину и следствие. Инфляция здесь — это не корень зла, а симптом. Смотри на базовую модель… — он нарисовал простой график. — Вот твой ВВП. А вот твоя кривая спроса. Если ты сдвинешь её вот так… Он говорил просто и понятно. Не как лектор с кафедры, а как человек, который видит суть вещей и хочет поделиться этим видением. Катя смотрела то на его рисунок, то на его лицо — сосредоточенное, но спокойное. — А теперь подставь сюда свои цифры из задачи. Она взяла ручку дрожащей рукой (от усталости или от чего-то другого?) и сделала подсчёт по его схеме. — Ого… Получилось. Илья улыбнулся. Это была не снисходительная улыбка отличника над троечником, а искренняя радость от того, что сложная вещь стала простой. — Я же говорил. Главное — найти правильную точку входа в задачу. Он вернул ей тетрадь и встал. — Спасибо… — тихо сказала Катя ему вслед. Он обернулся уже у своего стола: — Да не за что. Обращайся, если что. Катя осталась сидеть одна. Задача была решена, но внутри неё поселилось странное чувство. Будто этот парень одним росчерком ручки не просто решил уравнение по экономике, а слегка сместил оси координат её собственного мира. Она собрала вещи и пошла к выходу, чувствуя спиной его взгляд или ей просто очень хотелось так думать? В любом случае, между двумя параллельными вселенными только что протянулась тонкая, почти невидимая нить связи.

В начале главы, до того как цифры на странице начали расплываться, Катя читала «Мастера и Маргариту». Это была потрёпанная книга из университетской библиотеки, с закладкой из автобусного билета на сто пятой странице. Она открывала её не для учёбы, а для спасения. Когда реальность становилась слишком серой — бесконечные конспекты, запах дешёвого кофе и шум общежития, — она ныряла в мир, где трусость считалась главным пороком, а любовь могла спасти даже из ада. Булгаков был её тайным убежищем, где можно было выдохнуть и вспомнить, что жизнь — это не только графики и формулы.

А плакала она над задачей по экономике не от глупости. Катя была умной девочкой, и она прекрасно понимала теорию. Она плакала от безысходности и усталости. Цифры в задаче были не просто цифрами. Это были реальные деньги, которых у неё не было. Это была инфляция, съедающая её крошечную зарплату бариста. Это был ВВП страны, который рос где-то там, в отчётах правительства, но никак не отражался на её способности купить новые зимние ботинки или просто оплатить следующий месяц аренды комнаты. Задача требовала холодного расчёта, а у неё внутри всё кипело от несправедливости мира, где экономика казалась бесчеловечной машиной. Она плакала от того, что чувствовала себя песчинкой в этом огромном механизме.

Илья же, в отличие от неё, находил в этом механизме поэзию.

Когда он не сидел над учебниками, его тайным увлечением было то, что он сам в шутку называл «городской археологией данных». Чтобы окончательно стереть грань между собой и «обычными» студентами, он искал хобби, которое никак не ассоциировалось бы с роскошью. Он не мог пойти в гольф-клуб или заняться коллекционированием вин. Вместо этого он с головой уходил в мир открытых данных.

Его «игрушкой» был старенький ноутбук и доступ к публичным порталам госзакупок, транспортным потокам и картам города. Илья создавал сложные модели и алгоритмы, которые предсказывали пробки с точностью до минуты, анализировал тендеры на предмет странных совпадений или просто строил тепловые карты самых популярных велодорожек в городе. Он мог часами сидеть над скриптом на Python, который визуализировал бы маршруты мусоровозов.

Для него это было идеальным прикрытием. Кто заподозрит наследника финансовой империи в том, что он по выходным ковыряется в скучных таблицах с номерами контрактов? Это выглядело как странное, почти асоциальное увлечение типичного «ботаника». Друзья (которых у него было немного) крутили пальцем у виска: «Зачем тебе это?». А Илья лишь пожимал плечами и отвечал что-то про «интересную задачу оптимизации». На самом деле это была его форма побега. В мире чистых данных не было лицемерия, светских раутов и разговоров о слияниях корпораций. Там была только логика, красота кода и чистая правда цифр — то, что он по-настоящему любил.

Поэтому, когда он увидел слёзы Кати над задачей, он увидел не просто ошибку в расчётах. Он увидел сбой в системе, который ему захотелось исправить не ради оценки, а ради того, чтобы вернуть этой уставшей девушке немного ясности и спокойствия. Он просто вернул ей её собственный мир, сделав его чуть более понятным.

Илья вернулся к своему столу, но не стал сразу погружаться в учебник по высшей математике. Он украдкой наблюдал за ней. Катя не спешила уходить. Она сидела, уставившись в одну точку на странице, где его рука оставила маленький, почти идеальный график. В её позе всё ещё чувствовалось напряжение, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — растерянность и удивление. Он видел, как она медленно, словно не веря самой себе, стерла ластиком свои старые, неверные расчёты и аккуратно вписала правильный ответ.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Илья на секунду оторвался от своей книги и едва заметно кивнул ей, словно говоря: «Ну вот, всё же просто». Она слабо улыбнулась в ответ — не той дежурной улыбкой, которой одаривала клиентов в кофейне, а настоящей, искренней, от которой в уголках её глаз собрались смешные лучики-морщинки.

Он встал и подошёл к ней. Это было естественное движение, продиктованное не правилами этикета, а простым желанием убедиться, что «сбой в системе» устранён. — Всё в порядке? — спросил он, кивая на тетрадь.

Катя закрыла книгу Булгакова, заложив страницу пальцем. — Да. Спасибо. Я… я просто не с той стороны зашла. Увидела кучу переменных и решила, что это конец света.

— Это частая ошибка, — серьёзно кивнул Илья. — Пытаться решить задачу целиком, вместо того чтобы разбить её на элементарные частицы. Экономика — это не магия. Это просто очень большая и логичная игра.

— Для тебя — может быть, — вздохнула она, собирая свои вещи в рюкзак. Рюкзак был старый, с надорванной лямкой, которую она старательно приматывала изолентой. — А для меня это просто способ понять, почему денег вечно не хватает.

Илья на секунду замер. Эта фраза была слишком реальной, слишком «не из его мира». Он привык оперировать суммами с шестью нулями и процентными ставками центральных банков. Бытовые проблемы вроде «не хватает на новые ботинки» были для него абстракцией из социальных статей. — Слушай… — начал он, подбирая слова. — Если тебе ещё понадобится помощь… Я часто здесь бываю. Особенно по вечерам, когда эти снобы с платного отделения уходят.

Он сказал это с лёгким презрением, и Катя удивлённо вскинула бровь. — Ты не любишь богатых?

Илья усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Я не люблю пустых людей. А статус их часто делает именно такими. Деньги — это просто инструмент. Как молоток. Можно дом построить, а можно пальцы отбить.

Катя рассмеялась. Смех у неё был тихий, грудной. — Красиво сказано. Про молоток.

Они вышли из библиотеки вместе. В коридоре было шумно: мимо проносились стайки студентов, кто-то кричал в телефон о несданном зачёте. Илья придержал для неё дверь на выходе из корпуса. — Тебе куда? — спросил он.

— На работу, — она глянула на часы на телефоне и тихо выругалась. — Опаздываю уже на десять минут. Босс будет в ярости.

— Я могу тебя подвезти, — предложил Илья раньше, чем успел подумать. Он тут же мысленно выругался сам на себя. Велосипед остался прикован у общаги.

Катя посмотрела на него с недоумением. — На чём? На метро? Я живу в другом конце города. Спасибо за предложение и за помощь с задачей… правда. Но мне надо бежать.

Она закинула рюкзак на плечо — тот самый, с изолентой — и быстрым шагом направилась к выходу в город, растворяясь в толпе спешащих людей. Илья остался стоять в дверях университета. Он смотрел ей вслед до тех пор, пока её фигура не скрылась за поворотом.

Он остался один в своём мире логики и больших чисел, но почему-то теперь этот мир казался ему чуть более пустым. Он посмотрел на свои руки, которые только что нарисовали для неё спасительный график. «Инструмент», — снова подумал он про деньги. Сегодня его главный инструмент — ум — помог кому-то по-настоящему. И это чувство было куда приятнее, чем очередная похвала от отца за блестяще закрытую сделку по слиянию компаний. Он сунул руки в карманы своего старого пальто и пошёл в сторону общежития, думая о девушке с усталыми глазами и книгой Булгакова в рюкзаке.

Их отношения развивались не как бурный роман из кино, а как медленное, но неотвратимое таяние льда. Это была весна в миниатюре, наступившая в их душах посреди холодной слякоти мегаполиса. Ухаживания Ильи были настолько скромными и естественными, что казались продолжением их дружбы. Он не пытался произвести впечатление. Он просто был рядом.

Их свиданиями были долгие прогулки по парку, где они могли часами говорить обо всём и ни о чём. Илья рассказывал ей о красоте математических формул, о том, как устроен мир на самом фундаментальном уровне, а Катя делилась с ним простыми, но такими важными вещами: смешной историей от бариста-новичка в кофейне, цитатой из Булгакова, которая почему-то зацепила именно сегодня, или просто жаловалась на усталость. Он слушал её так, как никто и никогда не слушал — не пропуская ни слова, впитывая каждую эмоцию.

Кофе из автомата за тридцать рублей был вкуснее любого латте с корицей из дорогой кофейни. Потому что этот ритуал — стоять у гудящего аппарата в гулком коридоре университета, деля на двоих один пластиковый стаканчик — был их ритуалом. В этом не было ни капли показной роскоши, которую она так ненавидела. В этом была честность.

Но самыми драгоценными были ночные разговоры. Когда город засыпал, а в её (или его) комнате гудел старенький ноутбук, они созванивались по видеосвязи. Экран телефона становился порталом в другую вселенную. Они могли болтать до трёх-четырёх утра. Илья, который днём решал сложнейшие задачи для кафедры, ночью мог с детским восторгом рассказывать о найденном им баге в популярной игре или делиться новой идеей для своего «городского археологического» проекта. Катя, засыпавшая на ходу после смены, находила в себе силы смеяться над его шутками. В эти моменты она чувствовала себя абсолютно счастливой и защищённой от всего мира.

Её отец, Виктор Андреевич, видел эту идиллию совершенно иначе. Для него дочь была не просто любимым ребёнком, а ключевым активом в сложной шахматной партии бизнеса. Его мир был построен на прагматизме и холодном расчёте. Эмоции были слабостью, а любовь — неудобным фактором в уравнении слияния капиталов.

Артур был идеальным решением. Сын его давнего партнёра по бизнесу. Такой же прагматичный, циничный и знающий цену всему. Их брак должен был скрепить союз двух корпораций, сделав его нерушимым. Виктор Андреевич давно всё решил за дочь. Он считал это заботой о её будущем. «Брак по любви — это для бедных», — любил повторять он.

Когда до него дошли слухи о «нищем студенте», с которым его Катя проводит всё свободное время, он не поверил. А когда проверил и увидел реальность — пришёл в холодную, тихую ярость. Это было хуже крика. Это было ледяное презрение.

Он вызвал её к себе в кабинет. Это был не дом, а именно кабинет — с массивным столом из тёмного дерева, панорамным окном на ночной город и запахом дорогого табака.

— Что это за цирк? — его голос был тихим и ровным, но от него веяло могильным холодом. Он бросил на стол распечатку с её перепиской с Ильёй.

— Папа, это не цирк. Мы встречаемся.

— Встречаетесь? — он брезгливо поморщился. — Ты себя слышишь? Он же никто. Студентишка с пустой головой и дырявыми карманами.

— Он гений! — возразила Катя, чувствуя, как внутри закипает незнакомая ей самой злость.

— Гений? — Виктор Андреевич расхохотался, но смех был безжизненным. — Очнись. Он альфонс. Пока ты горбатишься в своей кофейне, он присосался к тебе и тянет деньги на свои никому не нужные книжки. Или ты думаешь, что он влюбился в твои синяки под глазами от недосыпа?

— Не смей так говорить! Ты его даже не знаешь!

— А мне и не нужно его знать! — отец впервые повысил голос и ударил ладонью по столу. Звук был похож на выстрел. — Я знаю главное: он не нашего круга. Он угроза твоему будущему. Нашему будущему.

Жестокая кампания по их разлучению началась не с криков, а с тотального контроля. Виктор Андреевич установил на её телефон программу родительского контроля под предлогом заботы. Он начал звонить ей каждые полчаса с проверками. Её банковскую карту заблокировали «до выяснения обстоятельств», оставив ей лишь крошечную сумму на проезд и еду. Он звонил заведующей кафедрой и намекал на возможные проблемы с оплатой обучения для «нерадивой» студентки.

Катя оказалась в клетке из золота и лжи. Мир искренних ночных разговоров столкнулся с холодной стеной отцовского прагматизма, и первые трещины уже побежали по их хрупкому счастью.

Виктор Андреевич не кричал. В этом и заключался главный ужас. Его ярость была не огненной вспышкой, а ледяным, давящим холодом, от которого стыла кровь. Он не повышал голос, он его понижал до глухого, утробного рычания, от которого вибрировал массивный дубовый стол.

Катя стояла перед ним, вжавшись в спинку кресла для посетителей, словно пытаясь просочиться сквозь дорогую кожу обивки. Она никогда не боялась отца так, как сейчас. В детстве его строгость была понятной: не убегай далеко, учись хорошо. Сейчас же перед ней стоял абсолютно чужой, пугающий человек, который методично разрушал её мир.

— Ты меня слышишь? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как свинцовая гиря. — Я не для того пахал всю жизнь, строил империю с нуля, чтобы какая-то сопливая романтика пустила всё под откос. Ты — моя наследница. Твой брак с Артуром — это гарантия стабильности на десятилетия вперёд.

— Я не вещь, чтобы меня гарантировать! — выкрикнула Катя, чувствуя, как к горлу подступают слёзы бессилия. — Я живой человек! Я люблю его!

Слово «люблю» повисло в воздухе. Виктор Андреевич медленно, очень медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни капли тепла. Он смотрел на неё так, словно видел впервые и то, что он видел, вызывало у него глубокое отвращение.

Он не стал отвечать. Вместо слов он совершил одно-единственное движение.

Его рука, до этого спокойно лежавшая на подлокотнике кресла, сжалась в кулак. Но он не ударил по столу. Это было бы слишком просто, слишком театрально. Его жест был другим — более личным и оттого более пугающим.

Он медленно разжал ладонь и с силой провёл ею по своей идеально уложенной причёске. Движение было резким, рваным. Пальцы зарылись в волосы на затылке, сжались там на долю секунды в тугой замок, а затем так же резко отпустили. Несколько прядей выбились из идеального порядка и упали ему на лоб.

Этот простой жест сказал больше любых слов. Это был жест человека, который находится на грани самообладания. Человек, чья жизнь подчинена абсолютному контролю и порядку, вдруг позволил себе этот единственный яростный всплеск, чтобы не сорваться окончательно. Он показал ей свою уязвимость — свою неспособность контролировать её чувства — и это напугало её до дрожи больше, чем любой крик.

Он встал. Массивная фигура отца нависла над ней. — Это не любовь, Катерина. Это блажь. А блажь лечится. С этого момента ты под домашним арестом. Телефон я забираю. На учёбу — и сразу домой. Я уже договорился с деканатом, тебе составят индивидуальный график, чтобы не пересекаться с этим… субъектом.

Он обошёл стол и остановился прямо перед ней. — Если ты посмеешь ослушаться… если я узнаю, что ты виделась с ним… я уничтожу его. Не физически, нет. Я сотру его в порошок. Его отчислят из университета по сфабрикованному обвинению в плагиате. Его имя будет вычеркнуто из всех списков. Он станет никем. И это будет на твоей совести.

Он протянул руку ладонью вверх. — Телефон.

Катя смотрела на его руку, потом на его лицо — холодное, решительное — и поняла, что это конец её свободы. Медленно, словно отрывая от себя кусок живой плоти, она достала из кармана джинсов телефон и вложила его в отцовскую ладонь. Экран на мгновение вспыхнул, показывая время и отсутствие уведомлений из мессенджера.

Виктор Андреевич сжал её телефон в кулаке так же крепко, как до этого сжимал свои волосы. — Иди к себе в комнату.

Катя встала и на ватных ногах пошла к двери. Она чувствовала себя так, будто её только что переехал каток, оставив лишь тень от прежней жизни. Выходя из кабинета, она услышала за спиной тихий звук — отец с силой опустил свой кулак на столешницу. Но этот удар был уже не для неё. Это был звук запертой двери её тюрьмы.

Виктор Андреевич, в отличие от многих отцов, в детстве редко прибегал к физическому наказанию. Его строгость была иного, более изощрённого свойства. Он не бил, он — обесценивал. Его любимым оружием было слово, брошенное с ледяным спокойствием. «Ты разочаровала меня», «Это недостойно нашей семьи», «С твоими способностями можно было бы и лучше». Он не кричал, он создавал вакуум одобрения, в котором любой детский энтузиазм и радость увядали, не находя подпитки. Он строил свою строгость на возведении стены между собой и дочерью, давая понять, что его любовь нужно заслужить абсолютным подчинением и успехами. Именно поэтому сейчас, когда Катя выросла, он не стал бить посуду или замахиваться. Он использовал то, что работало всегда — тотальный контроль и эмоциональное удушение.

Тактика его кампании по разлучению была не лобовой атакой, а медленной, методичной осадой. Он не запер её в башне из слоновой кости — это было бы слишком очевидно и вызвало бы лишь бунт. Он действовал как кукловод.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.