- -
- 100%
- +
Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.
Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.
Глава 1. Дорога памяти
Рассвет над Толедо был багровым. Диего стоял у ворот канцелярии, сжимая поводья, и смотрел, как солнце поднимается над стенами, заливая их алым светом. Как тогда, — подумал он. Месяц. Целый месяц прошел с того утра, когда костер на площади пожирал человека, а Диего стоял в толпе и смотрел. Не мог отвести глаз. Теперь он сжимал поводья и ждал, когда сотрет с ладоней запах дыма. Но тот не стирался.
— Долго стоять будем? — раздался сзади ворчливый голос Педро. — Солнце уже высоко, а мы все на месте.
Диего обернулся. Старый солдат сидел на своей лошади, поигрывая поводьями. Одет по-дорожному — старая, но крепкая куртка, сапоги со шпорами, на поясе длинный кинжал. Только меч он сегодня не взял — слишком заметно для мирного путешествия. Вместо этого под седлом была приторочена тяжелая дубина, которую Педро называл «аргументом для тех, кто не понимает слов».
— Смотрю на город, — ответил Диего. — Думаю.
— Думать будешь, когда в седло сядешь. А то лошади заждались.
Хуан, стоявший у мулов, хихикнул, но тут же сделал серьезное лицо, когда Педро метнул в него взгляд. Молодой солдат был при полном параде — вычищенный, подтянутый, с мечом, который он явно надел впервые после ранения. Рука еще побаливала, но он старался не показывать вида. Диего заметил, как он придерживает левую руку, делая вид, что поправляет сбрую.
Мануэль уже сидел на лошади, отъехав чуть в сторону, и смотрел на запад, куда им предстояло ехать. На поясе — неизменная холщовая сумка, из которой торчали кожаные ремешки. Он не оборачивался, не торопил. Просто ждал.
Когда Диего подъехал ближе, Мануэль перехватил поводья левой рукой — движение привычное, но что-то в нём было не так. Слишком осторожное. Как будто рука помнила что-то, чего сам Мануэль предпочитал не вспоминать. Диего не стал спрашивать.
Диего в последний раз оглянулся на стены Толедо.
Вот там, на площади, горел костер. Вот там, в канцелярии, они допрашивали дона Альваро. Вот там, в келье, он читал дневник Лекаря, пока не начало светать. А теперь они уезжали, оставляя город за спиной, и Диего не знал, вернется ли.
— Едем, — сказал он, вскинул ногу в стремя и сел в седло.
Лошадь под ним — молодая гнедая кобыла, подаренная Бенито взамен Старухи — фыркнула и переступила копытами. Диего потрепал ее по шее, успокаивая. Он уже не боялся езды верхом, как в первые дни. Тело привыкло, мышцы запомнили нужные движения, даже спина перестала ныть после долгого пути. Но чувствовать себя в седле так же уверенно, как Педро, он, наверное, никогда не научится.
Они выехали за ворота, когда солнце поднялось уже на ладонь. Стражник у ворот махнул рукой — узнал, пропустил без вопросов. За спиной остался гул просыпающегося города, крики торговцев, звон колоколов, призывающих к заутрене.
Дорога уходила на юго-запад, в сторону холмов, поросших редким кустарником. Утренний воздух был прохладным, пахло полынью и сухой землей. Где-то вдалеке кричала птица, и этот звук казался Диего странно одиноким.
Первые полчаса ехали молча. Каждый думал о своем.
Диего смотрел по сторонам и вспоминал. Казнь. Дон Альваро, привязанный к столбу, смотрел куда-то поверх голов, на брата, висящего рядом. Не кричал. Только смотрел. А потом пламя взметнулось вверх, и…
— Ты чего такой? — спросил Педро, поравнявшись с ним.
— Какой?
— Мрачный. Как будто на похороны едешь, а не на задание.
— А это не похороны?
Педро усмехнулся, но усмешка вышла невеселой.
— Похороны были месяц назад. Теперь — работа.
— Ты сталкивался с таким раньше? — спросил Диего. — Чтобы столько… сразу?
Педро помолчал, глядя на дорогу.
— Видел. На войне. Когда город брали, там и не такое бывало. Но чтобы на площади, при народе, с благословения церкви… — он покачал головой. — Нет, такого не видел. И, если честно, не хотел бы видеть еще.
— А как ты к этому относишься? К казням?
Педро пожал плечами.
— Они виновны, — сказал Педро жестко. — Я там был. Видел клетки. Так что… — он помолчал. — Я спать спокойно могу. А вот тебе, смотрю, не спится.
— Не спится, — признался Диего.
— Привыкай. Это наша работа. Мы не святые, мы — те, кто марает руки, чтобы другие могли спать спокойно.
Сзади послышалось фырканье лошади, и к ним подъехал Мануэль. Он держался чуть поодаль, но, видимо, слышал разговор.
— Ты думаешь, что мы должны чувствовать себя виноватыми? — спросил он. Голос спокойный, ровный, как всегда.
Диего посмотрел на него.
— Я думаю о том, что мы сожгли человека. Не повесили, не обезглавили — сожгли. Заживо.
— Он заслужил.
— Это не ответ. «Заслужил» — это приговор. А я о том, имеем ли мы право так поступать с другим человеком, даже если он виновен.
Мануэль посмотрел на него долгим взглядом.
— В войсках, — сказал он, — я видел раненых, которые умирали в муках. Днями, неделями. Гангрена, жар, боль. Иногда, когда уже ничего нельзя было сделать, я… помогал им уйти. Быстрее. Легче. Это было не убийство. Это было милосердие.
— А казнь — милосердие?
— Казнь — это наказание. И оно должно быть таким, чтобы другие помнили. Если бы мы просто повесили его, через месяц все забыли бы. А так — помнят. И следующий, кто захочет торговать детьми, подумает дважды.
Диего промолчал. В логике Мануэля было что-то неуловимо правильное, но внутри все равно скребло.
Хуан, ехавший сзади и слышавший разговор, подал голос:
— А я думаю, что все правильно. Я видел тех детей. Они до сих пор по ночам кричат. Мне… — он запнулся, — мне до сих пор снятся эти клетки.
— У тебя рука, — сказал Диего, чтобы перевести тему.
— Заживает, — Хуан дернул плечом и поморщился. — Мануэль сказал, через неделю снимет швы.
— Правильно сделал, что иглу прокалил, — Мануэль кивнул. — Я теперь всегда так делаю. Раны чище, гноя меньше.
— Не я придумал, — сказал Диего. — В книгах читал.
— В каких? — спросил Педро.
— В старых. В монастыре.
Педро хмыкнул, но продолжать не стал. Он уже привык, что Диего иногда говорит странные вещи, и перестал обращать на это внимание. В конце концов, каждый имеет право на свои причуды. А то, что этот молодой послушник знает больше, чем положено, и мыслит иначе, чем все вокруг, — так это, может быть, и к лучшему. Не будь его, они бы не нашли ту пещеру, не спасли бы детей.
Дорога вилась между невысокими холмами. Солнце поднималось выше, становилось теплее. Диего расстегнул верхнюю пуговицу рясы, впуская свежий ветер.
— А ты, Педро, — спросил он, — много казней видел?
Старый солдат задумался.
— Много. Сотни. На войне — одни, в городе — другие. Но все они одинаковы. Человек умирает, а другие смотрят.
— И как ты к ним относишься?
— Как к работе. Преступник должен быть наказан. Если его не наказать, он будет делать дальше. А если делать дальше — пострадают другие. Я за других. — Он помолчал. — А ты за других?
— Тоже.
— Тогда не мучай себя. Мы сделали то, что должны были. И сделали хорошо.
Диего кивнул, хотя внутри оставалось чувство, что он не до конца с этим согласен. Может быть, потому что в его прошлой жизни преступников не сжигали. Может быть, потому что он сам подписал приговор, сам нашел улики, сам привел палача. Или потому, что в дневнике Лекаря было написано про него: «Тот, кто пришел из ниоткуда».
Он вспомнил. Запах озона в зале суда, когда выносили приговор. Чёрную мантию судьи. Слово «пожизненно». А потом — обжалование, апелляции, годы. Здесь всё решалось за месяц. И костёр был не метафорой. Я подписал ему смертный приговор, — подумал Диего. Своей подписью. Своими руками. Он посмотрел на свои ладони, сжимающие поводья. Они не дрожали. Это пугало больше всего.
Он вспомнил ту ночь, когда читал дневник. Записи, сделанные мелким, аккуратным почерком. Описания экспериментов. Поиски «ключа». И последняя фраза: «Если я пойму, как он попал сюда, я смогу открыть дверь».
Лекарь знал. Знал, что Диего не отсюда. Знал и хотел повторить его путь. А может, уже пробовал. И те, кто лежал на его столах, были не просто жертвами — они были подопытными.
— О чем задумался? — спросил Мануэль, подъезжая ближе.
— О Лекаре.
— Он мертв.
— Он ушел. Мы не нашли тело.
— Никто не мог там выжить.
Диего посмотрел на него.
— А если мог? Если он знал, что мы придем, и приготовил себе путь?
Мануэль усмехнулся.
— Тогда мы его найдем. И тогда я закончу то, что начал.
— Ты тоже не спишь по ночам?
— Я сплю всегда. Потому что знаю: если он жив, он объявится. Такие, как он, не могут жить тихо.
Педро, слышавший разговор, подал голос:
— А если не объявится? Если ушел и больше не вернется?
— Тогда будем искать, — сказал Диего. — У нас есть его дневник. Там написано про другие лаборатории. В Риме, Париже, Константинополе.
— Это далеко, — заметил Хуан.
— Это не важно, — ответил Диего. — Если он жив, мы его найдем. Где бы он ни был.
Они замолчали. Солнце поднялось уже высоко, и дорога пошла вниз, к небольшому ручью, за которым виднелась рощица. Педро привстал на стременах, огляделся.
— Там, за рощей, таверна. Можем остановиться, перекусить. Лошадей напоить.
— Договорились, — сказал Диего.
Таверна оказалась небольшой, из серого камня, с покосившейся вывеской, на которой было написано что-то неразборчивое. Хозяин — толстый мужик с красным лицом и хитрыми глазами — встретил их на пороге.
— Проходите, проходите! Чего желаете? Похлебка есть, хлеб свежий, вино хорошее.
— Похлебку и хлеб, — сказал Педро. — И сена лошадям.
— Сделаем.
Они сели за стол в углу, подальше от других посетителей. В зале было несколько человек — двое возчиков, судя по одежде, да старик, который что-то жевал, глядя в одну точку.
Хуан разлил похлебку по мискам, разломил хлеб. Диего взял кусок, но есть не спешил. Смотрел на огонь в очаге и думал о том, что впереди — два дня пути до деревни Сан-Педро-де-лас-Куэвас, где, по словам Торквемады, объявилась новая секта. «Братство чистой веры», называли они себя. Говорят, что церковь продалась дьяволу, что только они знают истинный путь. Уже три деревни перешли под их влияние, и местный священник бежал, бросив прихожан.
Диего вспомнил лжепророка из Санта-Марии. Тот хотя бы лечил людей, пусть и брал за это деньги. А эти — что они делают? Собирают детей, по слухам. И деньги. И оружие.
— Ешь, — сказал Педро. — Дорога дальняя, силы нужны.
Диего послушно отхлебнул похлебку. Жидкая, с кусочками овощей и — на удивление — мяса. Хозяин, видимо, решил, что гости могут заплатить.
— Хозяин, — позвал он, когда тот проходил мимо. — Далеко ли до Сан-Педро?
Мужик остановился, лицо его стало настороженным.
— А вам туда зачем?
— По делам.
— Не советовал бы, — хозяин понизил голос. — Там теперь… неспокойно.
— Что значит — неспокойно?
— А то и значит. Люди пропадают. Детей забирают. А те, кто остается, говорят, что это во имя веры. Что Бог велит очищаться.
— Вы сами видели?
— Я туда не хожу, — хозяин перекрестился. — И вам не советую.
Он ушел, оставив их додумывать.
Педро отложил ложку.
— Слышал? Детей забирают.
— Слышал, — Диего сжал кулак. — Опять дети.
— Может, тот же почерк? — спросил Хуан.
— Может. А может, другой. Узнаем на месте.
Мануэль, молчавший все время, поднял голову.
— Если это он, — сказал он, имея в виду Лекаря, — то он знает, что мы идем.
— Откуда?
— Из дневника. Он писал, что хочет встретиться. Может, это приглашение.
Диего помолчал.
— Тогда надо быть готовыми.
— Мы готовы, — сказал Педро, похлопав по дубине, притороченной к седлу.
— Это не ответ, — Диего покачал головой. — Если он нас ждет, значит, у него есть план. Мы должны знать, что там, прежде чем входить.
— Узнаем на месте, — сказал Педро. — Не первый раз.
— Не первый, — согласился Диего.
Диего посмотрел на них. Педро — старый солдат, который видел смерть сотни раз и перестал ее бояться. Хуан — молодой, горячий, но верный. Мануэль — загадка, которую он до сих пор не разгадал. И он сам — следователь из другого времени, который теперь ловит убийц в пятнадцатом веке.
— Завтра на рассвете входим, — сказал он. — А сегодня — отдыхать.
Он доел похлебку, вытер губы рукавом и вышел на улицу.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровый. Диего сел на скамью у стены, смотрел на дорогу, которая уходила в сторону Сан-Педро.
Что там? — думал он. — Очередной лжепророк? Или действительно Лекарь? Или что-то новое, чего он еще не видел?
Из таверны вышел Мануэль, сел рядом.
— Не спится?
— Не спится.
— Думаешь о завтрашнем дне?
— Думаю о том, что мы можем не вернуться.
Мануэль усмехнулся.
— Можем. А можем вернуться. Гадать бесполезно.
— А ты не гадаешь?
— Я готовлюсь. Это разное.
Они замолчали.
Где-то вдалеке кричала ночная птица. Диего думал о том, что впереди — неизвестность. Но он уже не боялся. Или боялся, но научился скрывать.
— Идем спать, — сказал он, поднимаясь. — Завтра рано вставать.
Мануэль кивнул.
Они вошли в таверну, где Педро уже договаривался с хозяином о ночлеге. Хуан сидел у очага, глядя на огонь.
Диего лег на лавку, накрылся плащом.
Сон пришел не сразу. Он думал о Лекаре, о детях, о том, что завтра они вступят на землю, где свои порядки. О том, что у него есть команда, которая пойдет за ним куда угодно.
И о том, что он, наверное, все-таки стал одним из них.
Глава 2. Чужая земля
Ночью Диего почти не спал.
Он лежал на жесткой лавке в таверне, смотрел в низкий потолок, с которого свисали пучки сушеных трав, и слушал, как за стеной возится хозяин, как похрапывает в соседней комнате Хуан, как где-то далеко лают собаки. Сон не шел. В голове крутились слова Мануэля, сказанные днем: «Разница в том, кому служит боль».
Он вспомнил свой кабинет в другой жизни. Стол, заваленный папками, кофе в пластиковом стаканчике, Людочка, которая приносила бутерброды и ворчала, что он себя не бережет. Тогда он тоже служил правде. Но тогда он не жег людей. Тогда у него были другие инструменты — протоколы, экспертизы, суды, адвокаты. А здесь — нож Мануэля и костер на площади.
Ты изменился, — подумал он. — Или не изменился, а просто стал тем, кем должен был стать в этом мире?
Ответа не было.
Под утро он забылся тяжелым сном без сновидений. Разбудил его Хуан, который уже возился с лошадьми и громко переговаривался с Педро.
— Вставай, сеньор! — крикнул молодой солдат из-за двери. — Солнце уже высоко, а мы еще на месте!
Диего сел, потер лицо. Голова гудела, но тело было готово к новым свершениям. Он натянул рясу, вышел во двор.
Утро было серым, но теплым. Небо затянуло тучами, обещая дождь к вечеру. Педро уже сидел в седле, покрикивал на Хуана, который никак не мог закрепить вьюк на муле. Мануэль стоял у коновязи, перебирал свою сумку — привычное занятие, от которого он не отказывался даже в дороге.
— Готовы? — спросил Диего, подходя.
— Ждем только тебя, — ответил Педро.
— Тогда едем.
Он сел в седло, и они выехали со двора. Хозяин таверны стоял на крыльце, крестился им вслед. Диего заметил это и усмехнулся про себя. В прошлой жизни он бы не обратил внимания на такой жест. Здесь он уже знал: когда человек крестится вслед, значит, он не ждет, что ты вернешься.
Дорога шла на юго-запад, постепенно поднимаясь в холмы. По обе стороны тянулись поля, засеянные пшеницей и ячменем, но урожай здесь был скудным — земля казалась выжженной, колосья торчали редкие, низкие.
— Земля не родит, — заметил Педро, оглядываясь. — Раньше здесь лучше было. А теперь…
— Что — теперь?
— Люди говорят, это проклятие. С тех пор как секта пришла, земля перестала давать урожай. Может, и правда, а может, просто год такой.
— Или секта забрала себе лучшие поля, — сказал Мануэль, подъезжая ближе.
— Или так.
Они ехали дальше. Дорога становилась уже, кустарник по обочинам — гуще. Диего заметил, что на полях почти не видно работающих крестьян, хотя время было самое подходящее для уборки.
— Людей нет, — сказал он.
— Боятся, — ответил Педро. — Или ушли. Или их забрали.
К полудню они добрались до небольшой деревушки. Но деревня оказалась пуста. Дома стояли с закрытыми ставнями, на улице не было ни души. Только пара тощих собак бегала между дворами да ветер гонял по земле сухие листья.
— Что здесь случилось? — спросил Хуан, оглядываясь.
— Ушли, — сказал Педро, привставая на стременах. — Или ушли, или…
— Или что? — Хуан побледнел.
— Или их увели.
Диего спешился, прошел к ближайшему дому. Дверь была заперта изнутри. Он постучал — тишина. Заглянул в щель между ставнями — внутри было пусто, только на столе стояла недоеденная миска с кашей, уже засохшей.
— Ушли недавно, — сказал он. — Еда еще не протухла.
— Или не успели доесть, — добавил Мануэль, оглядываясь.
Они двинулись дальше. Солнце клонилось к закату, когда на дороге показались люди.
Сначала Диего принял их за камни — три темных силуэта на фоне выгоревшей травы. Но когда они подъехали ближе, увидел, что это женщина с двумя детьми. Они шли пешком, медленно, волоча ноги. Женщина поддерживала мальчика лет семи, который едва переставлял ноги, а девочка постарше тащила узел с вещами.
Педро натянул поводья.
— Святой отец! — крикнула женщина, увидев рясу Диего. — Помогите, ради Христа!
Диего спешился, подошел ближе. Женщина была бледна, губы потрескались, на лице — следы побоев. Дети — грязные, перепуганные, молчали, только смотрели большими глазами.
— Кто вы? — спросил Диего. — Откуда идете?
— Из Сан-Педро, святой отец, — женщина всхлипнула. — Бежали ночью. Муж сказал — бегите, пока не поздно. А сам остался. Сказал, что задержит их.
— Кого — их?
— Людей брата Себастьяна. Он теперь там главный. Говорит, что только через него спасение. Что церковь продалась дьяволу. Что мы должны отдать ему все, что имеем, и детей тоже. Детей! — она зарыдала. — Наших детей!
Диего помог женщине сесть на обочине, дал воды из фляги. Дети жадно пили, обжигаясь, но не могли оторваться.
— Рассказывайте, — сказал он, когда она немного успокоилась. — Все, что знаете. — Кто такой брат Себастьян? — спросил Диего.
Женщина посмотрела на него — как будто не поняла вопроса. Потом сглотнула.
— Пришёл три месяца назад. Или четыре. С посохом. Сказал — видение было. — Она замолчала, потёрла лицо. — Поселился у вдовы на окраине. Помогал ей. Люди к нему потянулись. Говорил красиво.
— И вы поверили?
— Мы с мужем — нет. Педро сказал: не наше дело, своя вера есть. Но другие… — Она снова замолчала. Девочка тронула её за рукав. — Потом чудеса начались. Говорили, что исцеляет. Я не видела. Но верили многие.
— Когда он потребовал детей?
— Не сразу. — Голос у неё стал совсем тихим. — Сначала деньги. Потом скот. Потом сказал — грех в нас живёт, нужно очиститься. А потом…
Она не договорила. Диего ждал.
— Тех, кто не слушался, — сказала она наконец, — их детей забирали первыми. Говорил — неверные, пусть служат Богу. А потом и всех. Мужа моего избили. Сказали — не отдашь дочь, убьют. И мы…
— Сколько детей держат там?
— Много. — Она покачала головой. — Со всей округи. В подвалах, в сараях. Что с ними делают — не знаю. Те, кто видел, молчат.
— А сам брат Себастьян — как он выглядит?
— Высокий, худой. Лицо бледное, глаза светлые, светлые. Говорит тихо, а все слушают. Руки… руки у него длинные, пальцы тонкие. Как у музыканта.
Диего переглянулся с Мануэлем. Описание совпадало. Слишком совпадало.
— Это он, — сказал Мануэль, когда они отошли в сторону. — Или его ученик.
— Но Лекарь был старше. Этот — молодой.
— Ученик. Он мог научиться. Или просто перенять его методы.
Диего посмотрел на женщину. Она сидела на земле, обнимая детей, и смотрела на него с надеждой, которая была страшнее любого отчаяния.
— Что будем делать? — спросил Педро, подходя.
— Идем в Сан-Педро, — сказал Диего. — Сегодня же.
— А они? — Педро кивнул на женщину.
— Оставим в ближайшей деревне. Если там есть кто-то живой.
— Есть, — сказала женщина, услышав разговор. — В трех лигах отсюда, вниз по дороге. Там люди, которые не пошли к брату Себастьяну. Они нас примут.
— Проводи их, — сказал Диего Хуану. — И возвращайся. Мы подождем.
— А если не найду? — спросил Хуан.
— Найдешь. Дорога одна.
Хуан кивнул, помог женщине и детям сесть на мула. Девочка, которая была постарше, обернулась и сказала тихо:
— Спасите нашего отца, сеньор. Он хороший. Он не хотел отдавать меня.
— Спасем, — ответил Диего. — Обещаю.
Он смотрел, как мул медленно уходит по дороге, унося женщину и детей. Потом повернулся к своим.
Стоп.
Он остановил себя — внутренне, там, где ещё оставалось что-то от того, кем он был раньше.
Потому что только что, глядя на эту женщину с разбитым лицом, на детей с пустыми глазами, он подумал не «боже мой» и не «как такое возможно». Он подумал: двое суток до деревни, один надёжный источник, нужна ещё одна точка подтверждения. Профессионально. Методично. Как на работе.
В прошлой жизни он бы ужаснулся этим детям. Здесь — он уже составлял план.
Это должно было его пугать. Он подождал, не придёт ли страх.
Страх не пришёл.
— Теперь слушайте план. Педро и Хуан идут в деревню первыми. Как торговцы. Узнают, где что, кто такой брат Себастьян, сколько у него людей, где держат детей.
— А если нас раскроют? — спросил Хуан, возвращаясь.
— Тогда будете выкручиваться. Педро умеет.
Старый солдат усмехнулся.
— Умею.
— Мы с Мануэлем идем в обход. Ищем подходы к убежищу в горах. Если там есть пещеры или старые шахты — мы их найдем.
— А если нет? — спросил Хуан.
— Значит, придумаем что-то еще.
Педро посмотрел на Диего.
— А если это ловушка? Если нас ждут?
— Тогда тем более надо идти. Дети там, — Диего кивнул в сторону Сан-Педро. — Женщина сказала — много. Если мы уйдем за подкреплением, их могут увезти. Или убить.
— Или сделать с ними то, что делал Лекарь, — добавил Мануэль.
Педро помрачнел, но спорить не стал.
— Ладно. Бывал я в таких переделках. Прорвемся.
— Завтра на рассвете входим, — сказал Диего. — А сегодня — ищем место для ночлега.
Они нашли заброшенный дом на окраине пустой деревни. Педро обошёл дом, принюхался, заглянул в щели между ставнями.
— Чисто, — сказал он. — Здесь и заночуем.
Внутри пахло сыростью и плесенью. Хуан развел костер в очаге, повесил котелок с водой. Педро достал сухари и вяленое мясо.
— Ешьте, — сказал он. — Завтра тяжелый день.
Диего взял кусок хлеба, но есть не хотелось. Он сидел у окна, смотрел, как закат окрашивает холмы в багровый, и думал о женщине, о ее муже, который остался прикрывать семью. О детях, которые сидят в подвалах. О брате Себастьяне, который говорит тихо, а делает страшное.