- -
- 100%
- +
А теперь представьте себе, что есть те, кто имеет долгосрочные планы, те, кто не торопится и играет в долгую. Обычный человек просто не в состоянии увидеть, осознать такие планы, просто потому, что срок его жизни много меньше. Вот вы планируете семейный бюджет?
— Конечно.
— На какой срок? Неделя? Месяц? Год?
— По-разному. Всё зависит от планов, доходов и потребностей.
— Пусть так, но я смею предполагать, что не больше, чем на 5 лет. А теперь представьте, что есть те, кто планирует на 50, 100, 150, 200 лет! Время для них не играет особой роли. У них есть цель, у них есть план и средства осуществить этот план.
— Уж не о масонах ли вы говорите?
— Масоны лишь пена, они на виду. Вы думаете, нет тех, кто выше? Кто на самом деле строит планы и руководит?
— А вы думаете, есть?
— Я уверен, что есть. Не может не быть. Просто потому, что если смотреть на происходящее глобально, то можно уловить взаимосвязь процессов и событий.
— Вы хотите сказать, что у кого-то есть план относительно СССР?
— Не только СССР. Им нужно всё. И они играют на противоречиях. И сейчас мы для них враги, и они не успокоятся, пока не рухнет Варшавский5 договор, а потом, крадучись, подберутся и к нам.
— Вы думаете, что страны Варшавского договора откажутся от дружбы с нами?
— А что их удержит? Не так давно они принадлежали Западной цивилизации, и их социалистический путь исчисляется несколькими десятилетиями. Это не слишком много, меньше, чем Моисей водил свой народ по пустыне. Пока СССР крепок, и они будут стоять, но как только Союз покажет слабость и нерешительность, как только в массах заботливо взрастят семена вражды, они падут, а некоторые умоются кровью, и из друзей превратятся во врагов. Забудут всё, и ужасы войны, и наши жертвы, и нашу дружбу.
— Вы говорите страшные вещи.
Юрий Сергеевич вздохнул.
— Дорогой мой Иван Александрович, я сам хочу, чтобы этого никогда не произошло, но я стараюсь смотреть на вещи объективно. Я очень надеюсь, что ошибаюсь в своих оценках. Поживём — увидим.
— Вы всё-таки думаете, что все это произойдёт? Думаете, что СССР под угрозой.
— Хочешь мира — готовься к войне. Рим был силён. До определённого момента. До тех пор, пока его духовный стержень не был сломан, не распался. До тех пор, пока погрязшая в роскоши элита не забыла о доблести былых времён. Они даже не подозревали, празднуя на пирах, что уже обречены. Рим умер изнутри. Я боюсь, что и нас ждёт такая же участь. Республики отойдут, ибо те, кто там у власти, захотят ещё больше власти, ещё больше денег, роскоши и вседозволенности. И на это все променяют будущее и свободу своих народов. Помните — «нет таких преступлений, на которые не пошёл бы капитал за 200 процентов прибыли»6. Они перепишут историю. Они всегда это делали, чтобы укрепить свою власть, а потом просто подождут, пока умрут старики, те, кто помнил былые времена, а воспитанная на ненависти молодёжь не займёт место ушедших. Золотой телец пленит и поставит на колени перед сильными мира сего, ибо слабые заискивают перед сильными, а сильными считают тех, кто станет коленом на грудь, а не даст руку помощи. Как говорят: не делай добра — не получишь зла. Проще воткнуть нож в спину, чем смотреть смерти в глаза.
— Я не верю, что братские народы способны на такое! Мы все одна семья!
— Да минует нас чаша сия! Но, как говорится, где тонко, там и рвётся. Спросите Константина Владимировича. Он пережил революцию, и знает, что это такое не понаслышке. Он видел, как ломали старое и как строили новое. Это боль и слом всей нравственной системы. Это кровь, вседозволенность и убийства. Только так утверждается новая элита. Нужен враг. И поверьте мне, врага найдут. Сделают врага из нас, великороссов. Есть только одно средство против этой чумы — сильный, решительный, волевой лидер. Он должен иметь чёткий план, видеть цель и иметь средства и возможности осуществить этот план.
— Вы хотите сказать — диктатор?
— Мы опять приходим к Риму. Диктатор переводится с латыни как… ну, самое близкое значение на нашем языке — повелитель. Мы не будем разбирать подробно разновидности диктаторов, если можно так выразиться. Отметим только, что назначались диктаторы, те, что нас интересуют, в трудные времена, требующие единоличной власти. Именно единоличной, ибо политики своими переменчивостью, заинтересованностью, а иногда и продажностью, своими легкомыслием, страхом, алчностью способны погубить любое государство. Для того, чтобы выйти из кризиса, нужна единоличная власть. А это подразумевает и ответственность. И, увы, на благодарность потомков им, диктаторам, рассчитывать не приходится. Да и редко кто из них кончал жизнь по естественным причинам. Убьют, оболгут, оклевещут, присвоят заслуги, узурпируют власть, ибо лишены чувства благодарности, совести и нравственности.
— Юра, всё это, конечно, интересно и познавательно. Я думаю, что Иван Александрович по достоинству оценил твои откровения. Но не лучше ли спуститься с небес на землю и поговорить о чём-нибудь другом. Например, о твоей книге. Я почти уверен, что Ивану Александровичу эта тема будет и ближе, и понятней. Теории заговоров и прозрений давай оставим на другой раз. Тема, может, и интересная, но неблагодарная.
— Да, да, ты, как всегда, прав. Я слишком увлекаюсь и часто забываюсь.
— Да нет, мне было очень интересно.
— Да, Юрий Сергеевич умеет увлечь. Это у него не отнять. Но он часто забывает, что не всем и не всегда можно открывать душу, так недолго угодить в диссиденты.
— Ну нет, Константин Владимирович, мне кажется, вы излишне осторожны, не нужно утрировать.
— Быть может, ты и прав, Юра, но поверь мне, старику. Как ты сам говорил, я прошёл революцию и пережил чистки. Поэтому и держусь подальше от политики, наверное, потому до сих пор жив. Уж что, что, а монополия государства на применение силы иногда работает излишне хорошо, лес рубят — щепки летят. И щепок этих, как правило, много. И что государству за дело, что щепка живая, и что у неё есть своё мнение, свои взгляды на жизнь, своё видение того, как должно быть.
— Вот именно об этом мы и говорим! Государство имеет право на защиту своей идеологической основы, своего устройства.
— Юра, давай не будем запутывать Ивана Александровича. Ведь любое государство защищает себя. Капитализм защищает свои ценности, и мы в его глазах враги. Социализм стоит на страже своих принципов и те, кто считает личное обогащение, капитал превыше всего остального, являются антагонистами и должны быть исключены из системы. Но все дело в том, что репрессивный аппарат любого государства состоит из людей, опять же со своими взглядами, своей философией и моралью. И иногда щепкам везёт, как повезло мне, а иногда наоборот, не везёт. Поэтому ещё раз говорю тебе — не нужно раскрывать душу, не нужно выворачивать её наизнанку. Всегда найдутся те, кому ты неприятен, или кто захочет за счёт тебя получить выгоду, подняться на ступеньку выше в, так сказать, пищевой цепочке возможностей. Свои взгляды можно иметь и в лагерях, но жизнь твоя там ничего не стоит, и отстаивать их за колючей проволокой и толстыми стенами невозможно.
Слушая разговор двух старых друзей, я понял, что спор этот давний, что разговоры на эту тему были уже не раз, и что я невольно стал свидетелем продолжения их полемики. Мне была непонятна их горячность. У меня не было знакомых, пострадавших или гонимых за свои взгляды. Я словно жил в другом мире. Он был прекрасен и красив. Красив людьми и архитектурой, природой и эмоциями. Я видел их в красках, ярких, запоминающихся. Мне хотелось их понять, впитать в себя и выразить на холсте. Краски эти копились, созревали и, достигнув критической массы, легко и свободно выливались на холст, превращались в картину, приобретали объём и форму, начинали жить своей жизнью. В такие моменты я был по-настоящему счастлив. Я не мог представить себе, что можно жить по-другому. Сегодняшняя беседа, разговор, затянувшийся далеко за полночь, словно расширили горизонты моего восприятия. Нет, я не особо задумывался над услышанным, я впитал его в себя. Оно должно улежаться, вызреть, должно быть понято и принято моим сознанием. Мой мир постепенно расширял свои границы. Я чувствовал, что скоро поднимусь ещё на одну ступеньку, и буду видеть чуть дальше и чуть глубже.
Глава 3.
Повесть
Невольно посмотрел на часы, пол второго ночи. Спать совсем не хотелось, разговор увлёк меня. Это состояние мне хорошо знакомо. Концентрация внимания, сосредоточенность и захваченность процессом. Усталость наваливалась потом, иногда спал сутки напролёт. Так писались некоторые картины. Приходила идея, она крепла, зрела, обретала форму, наступал момент, когда приходило ощущение — пора. И тогда я брал кисти и краски, и почти всегда писал сразу, начисто.
— Давайте поговорим лучше об истории, о нашем наследии. Я думаю, это будет более полезно, чем разбирать конспирологию и теории заговора, — Константин Владимирович сходил на кухню за сигналящим в свисток чайником и заварил свежего чая. — Мне кажется, что твоя твоя повесть заинтересует Ваню. Возможно, он захочет проиллюстрировать текст.
— А что, это идея! — Встрепенулся Юрий Сергеевич. — Иван Александрович, как вы на это смотрите? Конечно, я не смогу много заплатить, но если книга пойдёт в печать с вашими иллюстрациями, то могу гарантировать процент от авторских отчислений. Однозначно! Заключим договор, всё сделаем официально.
Мне всегда было интересно, как увидят моих героев другие люди. Какие образы возникнут у них. Ведь, когда пишешь, то получается больше о внутреннем мире, о ситуациях и о том, как герои выходят из них. То есть о характерах и действии. А вот визуальная картинка у меня не очень ясная. Общие черты, цвет волос, голос — все это я представляю, но всё равно я больше о чувствах, наверное, потому, что не визуал. А у вас, как у художника, как у настоящего визуала, не должно быть проблем с видением, так сказать, действующих лиц и исполнителей. Я слышал, что есть или были художники, которые чётко внутренним взором видели картины или лишь переносили виденное на холст, — Юрий Сергеевич явно увлёкся новой темой. — Как бы мне хотелось вот так вот уметь создавать, уметь выразить себя через образы. Я, как мне кажется, неплохо рисую. По крайней мере на уровне школы, у меня была пятёрка по рисованию. Я перерисовывал открытки и даже пробовал рисовать с фотографий. Но у меня никогда не получалось изобразить что-то своё. Наверное, это архисложно, и не всем дано. Я больше выражаю себя текстом. Тоже, наверное, далеко не Толстой и не Чехов, но что есть, то есть, все мы разные.
— А о чём книга?
— Вы же знаете, я живу в Рязани. Это историческое место. Я просто не мог не написать о нём. О жизни города и его трагедии. Современная Рязань — это, можно сказать, и не Рязань, а Переяславль-Рязанский, наследник, отпрыск старого города. Он вырос как отголосок былой славы и трагедии километрах в 50 от места, где раньше стоял старый город, печальную историю которого мы знаем ещё из школьных учебников. А рядом, почти на пепелище сейчас расположена деревня Старая Рязань. Там у нас домик, дача, так сказать.
Жить в историческом месте и не быть причастным к нему выше моих сил. Я часто хожу по тем местам, можно сказать, исходил их вдоль и поперёк. Даже сейчас поражают воображение старые крепостные валы. Это просто нужно видеть! Восхищают объём работ, упорство и трудолюбие наших предков! И это без экскаваторов, землеройных машин. Чем хуже египетских пирамид? Ведь только укреплённая часть города занимала больше 60 гектаров. Представьте — 60 гектаров, 84 футбольных поля! И всё это обнесено десятиметровыми валами с крепостными стенами на них. Один из крупнейших городов Древней Руси! — Юрий Сергеевич встал с кресла и заходил по комнате.
— Каждый раз, когда я хожу по городищу, когда с крепостных валов смотрю на Оку, у меня захватывает дух! Я не мог не писать! Все это для меня живое, родное! Я словно был там, словно видел своими глазами и осаду, и гибель города, — рассказчик помолчал.
— Красивейшие места! Вы должны это увидеть. Обязательно должны увидеть! Ни фотографии, ни рассказы не передадут ни атмосферу, ни объём, ни дух места, — Юрий Сергеевич вздохнул.
— Сейчас, конечно, события того времени, той зимы 1237 года, для нас, жителей 20 века, не так трагичны, ибо далеки во времени, а посему мы судим о них абстрактно, не вовлечённо, безэмоционально. Они от нас бесконечно далеки, ведь даже Великая Отечественная война уже кажется чем-то далёким и нереальным. Со временем забываются и боль, и страдания. Человек хочет жить светлым будущим, его питают надежды, он ищет счастье в настоящем. И, наверное, он прав. Но что мы есть без памяти о нашем прошлом, о былых делах и битвах, о наследии великом и временами трагичном.
Да, человеческая природа такова — живому про живое и думать. Но давайте не будем забывать и славные времена, и победы, и поражения, и горькую чашу скорби и утрат, ибо это и делает нас теми, кто мы есть —Людьми. Именно Людьми, с большой буквы, — Юрий Сергеевич вновь опустился в кресло. Чуть посидел молча:
— Я живу там. Хожу по местам, где когда-то кипела жизнь. И всё во мне словно бурлит от напряжения эмоций. Я не могу не думать о том времени, о той зиме, о том последнем миге, последней секунде, последнем вздохе города.
Мы молчали. Молчал и рассказчик.
Я подумал о том, что Алёна спит и не слышит этот рассказ. Она спит и ей, наверное, снится дом или наш будущий малыш. А может, она гуляет в райских садах… Может, и хорошо, что не слышит эту скорбную повесть о последних днях древнего города.
— Может, я пристрастен, — продолжал рассказчик, — может, вовлечён эмоционально. Не знаю… Но я должен был попытаться написать об этих событиях. Я был на раскопках, я видел остатки этой трагедии. Я видел пробитые черепа и следы сабель и мечей на костях. Я всё это видел. Я должен был попытаться освободиться от этого груза. Я смотрел на кости, а видел живых людей. Видел их последние минуты и агонию, словно эта трагедия, эта боль догнали меня спустя века забвения.
Я старался писать объективно и отстранённо, но герои тех времён, словно живые, стояли перед моими глазами с их надеждой, любовью, болью и страхом. Они словно до сих пор живут там, в том граде на холме. Я писал и слышал их смех, видел признания в любви, тяжесть ожидания неизбежного. Видел, как угасал последний лучик надежды и как рушились крепостные стены, и жар от пожарищ топил снег и осушал землю, пропитанную кровью. Я всё это видел…
Юрий Сергеевич сидел в кожаном кресле. Он казался отсутствующим. Его взгляд, направленный куда-то вдаль, в неизвестность, в небытие, как будто пронзал время. Пауза затянулась, картинки, возникшие перед внутренним взором во время его рассказа, начали меркнуть и рассыпаться калейдоскопом ярких пятен. Да, рассказчик он был великолепный.
Наконец он тряхнул головой, словно пытался сбросить с себя наваждение, и продолжил рассказ:
— Мой дед командовал сотней, ещё тогда, в гражданскую. Он рассказывал мне, как сшибались в схватке конные отряды, как сверкали шашки, ржали и кусались кони. Он говорил о том, как не дают ему спать глаза совсем молоденького паренька, почти мальчика, которому в сшибке отрубил шашкой руку. О том, что время в схватке словно замирает, становится медленным и тягучим, что у тебя нет возможности думать и рассуждать, что твои тело, выучка, инстинкты главенствуют над разумом. Что он не мог остановить замах и видел в глазах того паренька непонимание, страх и ужас неизбежного. Я вспоминаю его рассказ и вижу всё это в тех декабрьских днях. Последних днях города. Наверное, нет ничего страшнее рукопашного боя…
Впрочем, речь не об этом. Я часто думаю о том, что нам не суждено знать свою судьбу. Что вятичи, основавшие этот город, даже предполагать не могли, какую горькую чашу суждено испить их потомкам. Ведь не только чужестранцы смотрели на эти земли, но и соседи не прочь были поживиться. Например, Всеволод III Большое Гнездо, князь Владимирский в 1185 и в 1207 году разорял рязанские земли, в 1208 и вовсе сжёг, после восстания. Многих казнил, а женщин и детей вывез и разослал, расселил по городам своего княжества. Два года град пустовал, и только с милости победителя уцелевшие смогли вернуться в родные края. И город восстал из пепла. Наследникам Всеволода Юрьевича в здоровом смысле отказать трудно, Рязань, как форпост на границе степных земель, была важнее, чем самолюбие победителя. А то, что Всеволод Юрьевич не терпел неповиновения и восстаний, так его тоже понять можно: он помнил, как предали и убили его брата, Боголюбского, а потому бунтов не прощал. Жестокие времена.
Юрий Сергеевич вздохнул:
— Да, град, как феникс, восстал из пепла. Он разросся и расцвёл, и в нём снова закипела жизнь. Знали бы рязанцы, что им отпущено всего 30 лет. Грозовые тучи войны уж сгущались на горизонте и войска Чингисхана 31 мая 1223 года в битве на реке Калке разбили сборные киевские, смоленские, черниговские, галицко-волынские полки. Жестокое поражение и смерть. Пир воронов и волков, плач жён и матерей. Но, увы, горечь поражения не сплотила амбициозных, жаждущих власти. Междоусобицы и дрязги продолжались. Грызня, брат брату не брат, сосед соседу не друг…
Рассказчик налил себе чая, уселся поудобнее, отхлебнул из чашки. А я сидел и слушал, затаив дыхание. Воображение моё уже рисовало безбрежные леса, могучую реку, в излучине которой поднимались крепостные насыпи и стены. Ходили люди, скрипела колёсами телега, груженая сеном, раздавался говор… Он должен быть другой, свой, рязанский, не похожий на наш… Хотя по Юрию Сергеевичу не скажешь. А, впрочем, он ведь только живёт в Рязани, откуда он родом, я ведь не знаю…
Выпив чая, Юрий Сергеевич продолжал:
— Рязань расцветала. Она стала больше, росла вширь и крепла. Её князь, мой тёзка Юрий Ингваревич с тревогой смотрел в сторону степей. Он понимал, что рано или поздно поражение на Калке неминуемо приведёт к тому, что жаждущие крови и богатств придут, ибо увидели слабость, увидели, что полки русские, хоть и стояли насмерть, но не имели единоначалия. Тогда они не пошли дальше, победа на Калке дорого им досталась, умылись они своею кровью.
Князь рязанский надеялся, что есть ещё время, он верил — соседи не оставят, придут на помощь, и сам готов был идти по первому зову. Время бежит, не остановить, и роковой год настал. Боги пришли вершить судьбу народов. Жребий брошен, и живые уже отделены от мёртвых.
Но жизнь идёт своим чередом, люди есть люди, не многие способны смотреть вдаль, не многие думают далеко вперёд. Живи, добывай хлеб свой насущный, думай о семье, а придёт завтрашний день, и он сам о себе позаботится. Осенняя пора, убран урожай, сыграны свадьбы, купцы торгуют, ремесленники трудятся в мастерских, охотники заняты охотой. Всё как всегда. Но тучи уже чернеют на горизонте. Дозорные уже видят разъезды неприятеля, и чёрные дымы сожжённых селений всё ближе подходят к границам рязанского княжества — идут войска Батыя. Битва неизбежна.
Юрий Ингваревич, князь рязанский посылает гонцов к соседям, ждёт вестей, а войска Батыя уже подходят к реке Воронеж.
Никто не пришёл, кроме князей Муромских — Юрия Давыдовича и Олега Юрьевича. Они да племянники князя — Олег и Роман — вот и всё, что было. Князь Владимирский, Георгий Всеволодович отказал в помощи, не пришли на помощь и другие князья.
Но надежда ещё теплилась. Князь пытался отвести беду стороной, откупиться или, по крайней мере, выиграть время.
В ставку врага отправляется посольство во главе с сыном князя Фёдором Юрьевичем. Они везут богатые дары, они едут за надеждой.
Фёдор Юрьевич, молодой, горячий, словно необузданный степной скакун. Он понимает, что шансов решить дело миром нет или почти нет. Не верит в успех посольства, но едет, не ехать не может…
Юрий Сергеевич встал с кресла и в волнении заходил по комнате.
— Что он мог сделать?! Как отвести беду стороной?! Он понимал, что почти наверняка едет на смерть.
Юрий Сергеевич безостановочно ходил по комнате. Было видно, что собственный рассказ эмоционально захватил его.
— Извините. Меня всегда волнует этот момент. Ничего не могу с собой поделать. Я почти физически ощущаю это чувство напряжения эмоций и обречённости. Мне кажется, что он уже попрощался с жизнью и просто хотел уйти достойно.
Рассказчик встал у окна, отодвинул штору и долго смотрел в ночную темноту, украшенную желтоватым светом уличных фонарей.
Наконец он вздохнул и вернулся на своё место, в кресло.
— Н-да… Ну вот, «Повесть о разорении Рязани Батыем» говорит нам о том, что посольство было принято неласково, ибо враг чувствовал свою силу. Рязани предложили открыть ворота, выплатить дань, а в знак покорности послу, князю Фёдору Юрьевичу, отдать свою жену в наложницы. Злые языки нашептали Батыю о её красоте. Подлая змея всегда жалит исподтишка. Разве мог молодой князь позволить надругаться над честью своей супруги? Разве мог стерпеть такое оскорбление?
Да он и понимал, что это всего лишь предлог, всего лишь уловка, ведь решение давно уже принято.
И, конечно, ответ был ожидаем: когда повоюешь нас, тогда и жёнами нашими владеть будешь! Посольство было убито. Батый двинулся на Рязань.
Юрий Ингваревич с братьями своими и другими рязанскими князьями выступил с полками к границе. И была сеча велика, и стояли насмерть, защищая свою землю от лютого ворога. И первым испил чашу смертельную Давыд, брат князя Юрия. Погибли и другие братья: Глеб Коломенский, Всеволод Проньский, а племянника Олега Ингваровича захватили живым и за отказ сменить веру и служить Батыю рассекли на части. Много тогда погибло и князей, и воевод, лучшие сыны пали, но не отступили, не бежали с поля брани. Жестокие времена, жестокие, звериные нравы.
Кровавым катком катилось войско Батыя к Рязани. Разграблены и сожжены Проньск, Бел, Ижеславец и другие города. Но редело и Батыево войско, а потому под град Рязань подошёл он в дурном расположении духа.
А рязанцы готовились к обороне и надеяться могли только на чудо. Дружины пали на реке Воронеж, помощи не было, и надежда была лишь на самих себя да на крепостные валы и крепостные стены.
— А как же князь, Юрий Ингварович, он тоже погиб на реке Воронеж?
— Князь? Здесь нет единого мнения. Летопись говорит, что погиб, хотя некоторые историки утверждают, что с остатками дружины он отступил в город. Кто теперь точно может сказать это? Догадки и предположения. История часто строится на них. Хоть это основание и зыбко, но другого не имеем.
Судьба супруги Фёдора Юрьевича так же не совсем ясна. Мы знаем лишь, что она выбросилась из окна со своим маленьким сыном. Как повествует летопись, это произошло в момент, когда она узнала о гибели своего супруга, но некоторые утверждают, что всё произошло во время штурма города. Что есть правда? Что есть вымысел? И насколько это важно? Первый вариант говорит о силе любви, второй — о безысходности. Какой вам ближе? Какой больше нравится? Мне — первый. Да и что ждало бы её, не окончи она свою жизнь самоубийством? Что ждало бы её сына? Сколько людей погибло в декабрьские дни 1237 года. Ведь число жителей Рязани доходило до 8 000 человек, не считая тех, кто пришёл в надежде укрыться за крепостными стенами.
Пять дней длился штурм. 21 декабря город пал. Убивали без счёта. Ни младенцев, ни стариков, ни женщины, ни детей — никого не щадили. Кого не убили сразу, тех топили в реке. Я видел остатки того кровавого пиршества на раскопках у Спасского собора. Война и смерть… неприглядная, отвратительная в своей жестокости. Ни одно животное не способно на такое. Я часто думаю: что в человеке и человечестве в целом такого, что толкает его на такую жестокость по отношению к себе подобным? Как можно упиваться жаждой насилия и чужой болью? Что в нас есть, что заставляет совершать такие зверства? Сбой генетического кода? Извращённая мораль? Или что-то другое — ещё непонятое, ещё не осознанное нами. Я знаю только одно: человечество далеко ушло бы вперёд, не будь этого проклятия. Космос давно уже покорился бы человеку разумному, но был и будет недоступен человеку жестокому. Чем мы больны и есть ли от этого лекарство? Я много ездил по миру, многое видел, надеюсь, многое понял. Пока миром правит капитал, жажда власти и алчность будут цвести в людских сердцах. Пока это так — ничего не изменится. Войны не прекратятся, сильный будет угнетать и эксплуатировать слабого, людская боль ублажать сердца жестоких.