Лада: послы Ирия

Глава. Розовое вино и золотая пыльца

В Садах Ирия утро наступало не по расписанию, а по желанию. Стоило Ладе приоткрыть глаза, как солнечный свет, словно вышколенный паж, робко пробирался сквозь ажурные арки террасы, раскрашивая шелковые простыни в цвета спелого персика. Воздух здесь не просто двигался – он нежил, пропитанный ароматами цветущих яблонь, разогретого меда и легким, едва уловимым шлейфом вчерашнего праздника.

Лада потянулась, чувствуя в теле приятную тяжесть. Вчерашнее празднование первого цветения затянулось до той поры, когда звезды в небе начали бледнеть от стыда. Справа от неё, зарывшись лицом в гору подушек, спал Лель. Его золотистые кудри разметались по ткани, а на плече алел след от укуса. Лада улыбнулась: Лель будет носить это клеймо с гордостью, как высшую награду. Для него любовь была музыкой, и этой ночью он явно превзошел сам себя.

Слева место пустовало, но с террасы доносились мерные, ритмичные звуки. Лада приподнялась, и тонкая сорочка кокетливо соскользнула с одного плеча. Там, на залитом светом мраморе, Волх занимался своей утренней разминкой. Его мускулистая спина, покрытая ритуальными татуировками, блестела от пота. Каждое движение дышало звериной, хищной грацией – полная противоположность изяществу Леля.

– Волх, – лениво позвала богиня, подпирая щеку рукой. – Ты слишком шумишь. Ты разбиваешь мою тишину своими прыжками.

Оборотень замер, медленно обернулся и окинул Ладу взглядом, от которого по коже пробежали искры. В его глазах всегда горел костер, на котором он был готов изжарить весь мир, если она того пожелает. – Тишина – это для тех, кто боится жить, Лада, – прорычал он, вытирая лицо ладонью и направляясь к кровати. – А ты создана для шума, смеха и… другого.

Он опустился на край постели, и тяжесть его тела заставила матрас прогнуться. Лель, почувствовав конкуренцию даже во сне, не глядя обхватил Ладу за талию, притягивая к себе. – Не слушай его, госпожа, – пробормотал юноша, не открывая глаз. – У Волха в голове только когти и клыки. А я слышал, как сегодня на рассвете птицы Сирин запели новую песню… о тебе.

– Птицы подождут, – Лада рассмеялась, запуская пальцы в волосы обоих: один – как нежный шелк, другой – как жесткая грива. – Сегодня у нас важный день. Дариан обещал устроить показательные выступления стражи, а я обещала… – она сделала паузу, хитро прищурившись, – я обещала ни во что не вмешиваться. Но, кажется, я снова соврала.

Она встала, позволяя прозрачной ткани струиться по телу. В Ирии никто не стеснялся наготы – здесь она была естественной, как блеск росы.

Выйдя на балкон, Лада окинула взглядом свои владения. Внизу, в долине, смертные герои, заслужившие покой, пировали за длинными столами. Смех, звон кубков и звуки гуслей сливались в единый шум жизни. Ирий был её шедевром. Здесь не было правил, кроме одного: люби, пока любится.

– Богиня! – снизу донесся голос Дариана. Воевода стоял в окружении своих бойцов, его доспехи сияли так, что больно было смотреть. – Мы ждем твоего знака!

Лада перегнулась через перила, нарочито низко, так что её золотые волосы водопадом устремились вниз. – Начинайте без меня, Дариан! Но помните: если кто-то из твоих воинов сегодня не найдет себе пару для танцев вечером, я лично назначу ему наказание!

Воины ответили восторженным ревом. Лада обернулась к своим спутникам в спальне. – Видите? Мир вращается, пока в нем есть огонь.

Она еще не знала, что за границами Ирия уже собирается пыль от сапог Чура. Что через несколько дней этот фонтан жизни попытаются загнать в тесные рамки указов. А пока… пока она была Ладой. Единственной силой, способной заставить зацвести даже камень.

Глава. Устав гармонии и хмельной полдень

Полдень в Ирии был временем самого густого зноя – того самого, который не утомляет, а заставляет кровь течь медленнее, превращая её в сладкий сироп. Лада, сменив утреннюю сорочку на легкое платье из тончайшего белого льна, расшитого золотыми колосьями, шествовала по центральной аллее. За ней, на шаг позади, следовал Дариан. Его доспехи сегодня были оставлены в казарме, но даже в простой рубахе он выглядел так, будто в любой момент готов возглавить атаку на небеса.

– Госпожа, – голос воеводы был непривычно серьезным. – Посланник Стрибога снова прилетал на рассвете. Он говорит, что на южных границах Нави неспокойно, а Перун…

– Оставь Перуна его молниям, Дариан, – Лада остановилась у куста роз, чьи бутоны были размером с голову младенца. Она коснулась лепестков, и цветок мгновенно раскрылся, выдыхая облако нежнейшего аромата. – Если мой суровый брат злится, значит, у него давно не было хорошего свидания. Ему нужно больше меда в медовухе и меньше меди в голосе.

– Он требует отчета о «духовном состоянии» обитателей садов, – не сдавался Дариан. – Ему доложили, что прошлым вечером двое героев из младшей дружины подрались из-за внимания одной из твоих нимф.

Лада весело рассмеялась, обернувшись к нему. – Подрались? Как это очаровательно! Значит, в них еще жива искра. Дариан, запомни: пока мужчины дерутся из-за женщин, мир стоит на месте. Вот когда они начнут драться из-за границ или свитков – тогда зови меня, это будет означать конец света.

Они вышли к Большому Фонтану, где обычно собирались влюбленные пары для разрешения споров. Ладу здесь ждали. Молодой воин и девушка в венке из незабудок стояли по разные стороны чаши, глядя друг на друга с той смесью ярости и обожания, которую Лада любила больше всего.

– Богиня! – девушка бросилась к ней. – Он говорит, что уйдет в дальние дозоры на целое лето! В Ирии, где нет зимы! Он хочет оставить меня ради тренировок с Дарианом!

Лада подошла к юноше, который под её взглядом сразу потерял всю свою военизированную спесь. Она положила руку ему на плечо. – Ты хочешь меча, воин? Но зачем меч тому, кто уже завоевал самое ценное сокровище? – она кивнула на девушку. – Слушай меня: лето в Ирии дано для того, чтобы изучать топографию не лесов, а тел. Иди, и пусть твоим единственным щитом сегодня будут её объятия. Это мой приказ.

Юноша покраснел, схватил девушку за руку, и через мгновение они скрылись в тени яблонь. Лада довольно кивнула.

– Ты поощряешь дезертирство, – хмыкнул Дариан, хотя в его глазах промелькнуло одобрение.

– Я поощряю жизнь, воевода.

Они присели в тени беседки, где Лель уже расставлял вазы с фруктами и ледяным вином. Волх, обернувшись огромным серым волком, лежал у ног Лады, позволяя ей зарываться босыми ступнями в густой мех.

– Смотри, как здесь спокойно, – прошептала Лада, глядя на золотое марево над садами. – Никаких границ, никаких линеек. Только чистая радость.

В этот момент высоко в небе пролетела птица Сирин. Её крик был резким, надтреснутым, похожим на звук рвущегося пергамента. Лада нахмурилась, провожая её взглядом.

– Ветер переменился, – тихо сказал Волх, даже не открывая глаз. Его волчьи уши нервно дернулись. – Пахнет старыми книгами и сухими чернилами. Чужак близко, Лада. Он уже у ворот.

Богиня медленно допила вино, чувствуя, как на дне кубка оседает странная горечь. – Пусть заходит, – сказала она, и в её голосе впервые за день прорезался металл. – Посмотрим, как долго его бумажные бастионы простоят под моим солнцем.

Глава. Стеклянная гора и ледяное дыхание запрета

(Четыре дня назад)

Зал Высшего Совета на вершине Стеклянной горы был пропитан холодом. Здесь не цвели розы, здесь пахло озоном и старым камнем. На массивном столе из белого гранита лежал боевой топор Перуна – его лезвие, выкованное из небесного железа, едва заметно гудело, пуская по мрамору голубые искры.

Лада вошла в зал так, словно принесла с собой пожар. На ней было платье из тончайшего шелка цвета алых маков, которое при каждом движении открывало ноги до самого бедра. Она не просто шла – она несла свою красоту как вызов, небрежно поигрывая прядью золотых волос.

– Опять опаздываешь, сестра, – громыхнул Перун. Его рука в тяжелой латной перчатке легла на топорище. – Мы обсуждаем судьбу миров, а не график твоих увеселений.

– Миры никуда не денутся, Перун, – Лада опустилась в кресло, изящно откинувшись назад и демонстрируя совету глубокое декольте, в котором замерла капля нектара. – А вот хорошее настроение – субстанция капризная. Даждьбог, ты так хмуришься, что у тебя скоро морщины затмят солнечный свет. Может, тебе прислать одну из моих нимф для… массажа совести?

Даждьбог возмущенно выпрямился, но его перебил холодный, тихий голос, от которого воздух в зале будто замерз.

– Массаж совести не поможет там, где проросла гниль, – произнесла Мара.

Она сидела в самом темном углу, почти сливаясь с тенями. Её бледное лицо казалось маской, вырезанной из кости, а пальцы медленно перебирали края черной шали. Она была единственной, на кого не действовала аура Лады. Для Мары всё это – и шелк, и смех, и страсть – было лишь временным украшением перед неизбежным концом.

– Лада, – Мара подняла свои глаза, в которых не было зрачков, только бесконечные сумерки. – Твой Ирий пахнет слишком сладко. Так пахнет плод перед тем, как лопнуть и сгнить. Ты нарушила баланс. Твои подопечные забыли о долге, они тонут в твоих простынях, пока нити их судеб путаются и рвутся.

Лада выдержала взгляд богини смерти, небрежно облизнув губы. – Баланс – это скучно, Мара. Жизнь должна бурлить, а не стоять в твоем ледяном пруду.

Перун ударил кулаком по столу, и его топор отозвался низким гулом. – Хватит! Мы решили. Ирий нуждается в дисциплине. Раз ты не можешь держать свои чувства под замком, мы пришлем того, кто сделает это за тебя.

Из тени вышел Чур. Лада медленно встала, подошла к нему и, проигнорировав его каменное лицо, провела ладонью по его груди, ощущая жесткую ткань суконного кафтана. Она наклонилась к его уху, едва касаясь губами мочки, так что её дыхание опалило его шею.

– Значит, ты – мой новый ценитель приличий? – прошептала она так, чтобы слышал весь совет. – Мальчик, который любит границы… Знаешь, Чур, в Ирии я сама – граница. Между тем, что ты хочешь, и тем, что ты можешь себе позволить.

Она обернулась к Маре и Перуну, её глаза сияли дерзким торжеством. – Присылайте его. Но не жалуйтесь, если через неделю ваш инспектор начнет писать указы стихами и спать в кустах роз.

Лада вышла из зала, покачивая бедрами, оставляя за собой шлейф аромата дикого меда и тяжелое, наэлектризованное молчание. Мара проводила её долгим взглядом. – Она играет с огнем, – тихо сказала богиня смерти, – не понимая, что в конце концов останется только пепел. И я приду его забрать.

Глава. Ловушка из шелка

Крик Сирин еще дрожал в душном воздухе Ирия, а Волх уже стоял на ногах, его шерсть на загривке стояла дыбом. Запах чужака – сухой, чернильный, лишенный всякой искры – просачивался сквозь аромат роз, как яд в кубок с медом.

– Он у главных ворот, – прорычал Волх, вглядываясь в золотую дымку садов. – Дариан пытается затянуть проверку его подорожных грамот, но этот человек… он не слушает. Он просто идет вперед, будто стены для него – всего лишь строчки в указе.

Лада медленно поднялась с шезлонга. В её глазах, обычно мягких и манящих, вспыхнуло то самое божественное упрямство, которое когда-то заставило её спорить с самим Перуном.

– Пусть идет, – она хищно улыбнулась, распуская завязки своего платья из лепестков. – Лель, оставь вино. Сегодня мы не будем поить его нектаром. Мы напоим его тем, от чего у смертных закипает кровь, а у богов – трещат доспехи.

Она обернулась к фаворитам. – Он пришел учить нас приличию? Хорошо. Мы покажем ему нашу версию «этикета». Волх, забудь о клыках. Сегодня твое оружие – твои руки. Лель, убери лютню, твои пальцы пригодятся для другого.

Она направилась к покоям, и свита последовала за ней. Лада знала: Чур не остановится в приемном зале. Он захочет войти в самое сердце её владений, чтобы опечатать её свободу. Значит, именно там он должен найти то, к чему его не готовили в канцеляриях Стеклянной горы.

В спальне Лада повалилась на софу, утопая в каскаде шелковых подушек. – Быстрее, – прошептала она, маня к себе Волха и Леля. – Я хочу, чтобы к тому моменту, как он распахнет эти двери, воздух здесь был настолько густым, чтобы его можно было резать ножом.

Она потянула Волха за собой, заставляя его нависнуть над ней, пока Лель опустился у её ног, распуская шнуровку на её лодыжках. – Помните, – Лада прикусила губу, глядя на тяжелые дубовые двери, за которыми уже слышались мерные, тяжелые шаги инспектора. – Мы не просто играем. Мы защищаем наш мир. И если для этого нужно, чтобы Чур потерял рассудок от одного взгляда на нас – пусть так и будет.

Шаги за дверью замерли. Послышался сухой кашель и шелест разворачиваемого пергамента. Чур явно собирался зачитать указ перед тем, как войти.

– Ну же, Чурушка, – промурлыка Лада, впиваясь пальцами в плечи Волха. – Толкни дверь. Узнай, какова на вкус настоящая жизнь.

Дверь распахнулась с резким скрипом, словно сам Ирий вздохнул от предвкушения. Чур застыл на пороге, пергамент в его руке внезапно показался ему смехотворно хрупким.

Там, где он ожидал увидеть покорную богиню в траурных одеждах, его встретила лавина плоти и шелка. Лада лежала, выгнувшись, как натянутый лук, её золотистая кожа блестела в свете масляных ламп, а рот был приоткрыт в сладострастном стоне. Волх, огромный и опасный, прижимал её к себе, его мускулистая спина покрылась испариной, каждый изгиб его тела казался высеченным из мрамора.

Лель, обычно такой изящный и певучий, опустился между её бёдер, его пальцы скользили по её коже, как по струнам лютни, извлекая из неё звуки, от которых у Чура перехватило дыхание.

Воздух действительно был густым – аромат роз, пота и чего-то запретно-сладкого висел в комнате, словно туман. Чур почувствовал, как его собственный плащ, серый и безликий, внезапно стал для него клеткой.

– Ну что, инспектор? – прошептала Лада, не поворачивая головы, но её голос прозвучал так близко, будто она говорила прямо в его ухо. – Ты пришёл учить нас порядку?

Чур попытался поднять пергамент, но его пальцы дрогнули. Текст указа, написанный строгими чёрными чернилами, вдруг показался ему бессмысленным.

– Я… – он кашлянул, но голос его сорвался.

Лада медленно потянулась, как кошка, и Волх, не выпуская её из объятий, повернул голову к Чуру. В его взгляде читалось не презрение, не злость – а вызов.

– Войди, – сказала Лада, и её слова прозвучали как приказ. – Раз уж ты так настаивал на встрече… покажи нам, на что способны люди Стеклянной горы.

Чур сделал шаг назад. Но дверь за его спиной уже мягко захлопнулась.

Глава. Тень на мраморе

Звук закрывшейся двери прозвучал для Чура как приговор. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Волха и тихим, почти не слышным шелестом шелка под пальцами Леля.

Чур стоял неподвижно. Его взгляд, обычно острый и фиксирующий малейшие нарушения, сейчас метался, не зная, на чем остановиться. Золото волос Лады, татуированная спина оборотня, капля пота, медленно стекающая по шее богини… Каждый миллиметр этой комнаты кричал о жизни, которой Чур боялся больше всего на свете.

– Ты молчишь, инспектор? – Лада наконец соизволила обернуться.

Она не спешила прикрываться. Напротив, она оперлась на локти, позволяя Волху продолжать ласкать её плечи, и посмотрела на Чура сквозь прищуренные веки. В её глазах плясали искры издевательского любопытства.

– Где же твои указы? Где пункты о «недопустимости тесного контакта»? – Она протянула руку, маня его пальцем. – Подойди ближе. Здесь плохое освещение, ты можешь ошибиться в протоколе.

Чур сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как по его собственной шее катится капля пота, и это было не от жары Ирия, а от того электричества, которое буквально искрило в воздухе.

– Это… вопиющее нарушение регламента, – выдавил он. Голос его был сухим, как старая листва. – Я обязан… я должен зафиксировать…

– Так фиксируй, – прорычал Волх, не разжимая объятий. Его голос вибрировал в груди, отдаваясь низким гулом во всей комнате. – Смотри внимательно. Видишь эту складку на простыне? Это хаос. Видишь, как дрожат её ресницы? Это то, что ты никогда не запишешь своими чернилами.

Лель приподнялся, лукаво глядя на Чура снизу вверх. – Хочешь, я подержу светильник, Чур? Чтобы ты не пропустил ни одной детали. Ведь Перун просил тебя быть… тщательным.

Чур сделал шаг вперед – не по своей воле, а будто его потянули невидимые нити. Запах роз и разогретой кожи ударил в голову сильнее, чем самое крепкое вино Даждьбога. Он замер в паре шагов от софы, чувствуя себя нелепым памятником самому себе среди этого праздника жизни.

Лада медленно села, сбрасывая руки Волха, и встала на ноги. Ткань платья, державшаяся лишь чудом, соскользнула на пол, оставив её в чем мать родила перед лицом застывшего инспектора. Она подошла к нему вплотную. Чур был выше, но сейчас он чувствовал себя крошечным.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Чур? – прошептала она, касаясь кончиком пальца серебряной бляхи на его поясе. – Ты думаешь, что границы защищают тебя. Но на самом деле они просто не дают тебе почувствовать, что ты всё еще жив. Твое сердце бьется по уставу, но оно не поет.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы богини были горячими, как июльское солнце. Чур вздрогнул, но не отстранился. Его глаза, серые и холодные, внезапно расширились, когда он увидел в её взгляде не только насмешку, но и странную, почти материнскую жалость.

– Иди, – вдруг тихо сказала она, отстраняясь. Настроение богини переменилось мгновенно, как это часто бывает у Лады. – На сегодня инспекция окончена. Иди и пиши свои свитки. Но помни этот запах. Он будет преследовать тебя в каждом твоем сухом сне.

Она легла обратно, притягивая к себе Леля. Волх снова накрыл её своим телом, скрывая от взора инспектора.

Чур не помнил, как он вышел. Он просто обнаружил себя стоящим на террасе под холодным светом звезд. Его пальцы всё еще дрожали, а в ушах стоял тихий, торжествующий смех Лады.

Следующим утром Ирий проснулся от грохота. Это Чур, с лицом еще более каменным, чем вчера, забивал первый пограничный столб прямо посреди главной аллеи роз.

Глава. Геометрия воздержания

Утро в Ирии началось не с пения птиц, а с оглушительного стука топора. Чур, сбросив свой серый плащ и оставшись в строгой белой рубахе (которая, впрочем, была застегнута на все пуговицы, несмотря на жару), лично вбивал колья в землю.

Лада вышла на балкон, щурясь от солнца. Посреди её любимого розария теперь тянулась грубая пеньковая веревка, на которой через каждые пять шагов висели свинцовые печати с символом Перуна.

– Чур, дорогой, – лениво окликнула она его, – ты решил заняться садоводством? Надеюсь, ты не собираешься подстригать мои розы по линейке?

Чур выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Этот жест был на удивление человеческим, но взгляд остался стальным. – Садоводство здесь ни при чем, богиня. Это зонирование. Сектор один – для перемещения. Сектор два – для принятия пищи. Сектор три… – он указал на веревку, отсекающую путь к уединенным беседкам у ручья, – временно закрыт для посещения ввиду повышенной концентрации аморальных порывов.

Лада спрыгнула с балкона, приземлившись на траву с кошачьей грацией. Она подошла к веревке и коснулась пальцем печати. По воздуху прошла слабая золотистая искра – магия Перуна была реальной и тяжелой.

– Ты опечатал мой ручей? – Лада вскинула бровь. – Там самая прохладная вода в Ирии. Мы с мальчиками планировали сегодня…

– Именно поэтому он опечатан, – отрезал Чур. – Ваши планы наносят урон отчетности. С сегодняшнего дня вводится комендантский час. После заката – каждый в своей опочивальне. Один.

В этот момент из кустов вышел Волх. Он был в ярости. Его глаза горели желтым, а когти на руках непроизвольно удлинились. – Ты, бумажная душа, – прорычал он, подходя к Чуру вплотную. – Ты думаешь, эти нитки меня остановят? Я порву их вместе с твоей шеей.

Чур даже не дрогнул. Он поднял свой свиток, как щит. – Нарушение печати Перуна влечет за собой немедленное изгнание в Навь. Хочешь попробовать, оборотень? Мара заждалась новых гостей.

Волх дернулся, но рука Лады, легшая ему на плечо, заставила его замереть. – Тише, мой хороший, – промурлыкала она, не сводя глаз с Чура. – Наш гость думает, что стены строят из камня и веревок. Он еще не понял, что в моем мире стены строят из желаний.

Она повернулась к Чуру, подходя так близко, что их разделяла только та самая веревка. – Значит, комендантский час? И я должна спать одна? – Именно так, – голос Чура едва заметно дрогнул, когда запах волос Лады – смесь жасмина и грозы – коснулся его лица.

– Хорошо, – Лада внезапно улыбнулась, и в этой улыбке было столько скрытого смысла, что Лель, наблюдавший за сценой из тени, невольно присвистнул. – Мы будем соблюдать твои правила, инспектор. Мы будем в своих комнатах. Но я не обещала, что я буду спать.

Она наклонилась через веревку, почти касаясь его губ своими, но в последний момент отклонилась. – Знаешь, Чур… когда ночью в Ирии становится тихо, каждый вздох слышен на мили вокруг. Ты ведь будешь дежурить под моими дверями? Тебе придется слушать, как я… скучаю.

Чур судорожно сглотнул, но ничего не ответил. Он развернулся и пошел к своему столу, чеканя шаг.

– Лель! – крикнула Лада, игнорируя опечатанные зоны. – Принеси мне самое прозрачное платье. То, которое Даждьбог назвал «недоразумением». Раз уж у нас теперь границы, мы должны сделать их… прозрачными.

Глава. Акустический террор и инспектор под дверью

Ночь опустилась на Ирий, но вопреки обыкновению, сады не взорвались звуками пиршества. Благодаря Чуру, Ирий теперь напоминал элитный пансионат для престарелых дружинников во время мертвого часа.

Чур стоял на посту в главном коридоре, ровно посредине между дверями Лады и «казармой» её фаворитов. В руках он сжимал песочные часы и планшетку для фиксации правонарушений. В коридоре стояла такая тишина, что он слышал, как в трехстах метрах от него падает лепесток яблони.

Внезапно из-за двери Лады донесся странный звук. Хруст. Потом ритмичное чавканье.

Чур нахмурился и сделал шаг к двери, приставив ухо к дереву. – Богиня? – шепнул он. – Согласно параграфу восемь, после заката прием твердой пищи запрещен во избежание…

Дверь распахнулась так резко, что инспектор едва не впечатался носом в косяк. На пороге стояла Лада. На ней была та самая накидка-«недоразумение», а в руках она держала внушительный таз с отборными, длинными и пупырчатыми огурцами.

– Огурцы, Чур, – томно провозгласила она, медленно проводя кончиком языка по колючему боку одного из них. – Смертные говорят, они очень полезны для кожи. А еще… – она понизила голос до интимного шепота, – у них такая интересная форма. И пупырышки. Знаешь, Чур, в умелых руках обычный овощ может стать источником… колоссального вдохновения. И использовать его можно далеко не только для еды.

Она выразительно посмотрела на инспектора, медленно сжимая пальцы на самом крупном огурце. Чур судорожно сглотнул, чувствуя, как воротник кафтана стал давить на горло в три раза сильнее.

– Это… не регламентировано, – выдавил он, стараясь не представлять, на какое именно «вдохновение» она намекает.

– Вот и отлично, – промурлыкала Лада. – Значит, занесешь в протокол как «индивидуальные занятия творчеством».

Она скрылась в комнате, и Чур услышал, как провернулся ключ. Спустя минуту началось то, к чему его не готовили на курсах божественной дисциплины. Сначала раздался оглушительный скрип – Лада с явным усилием начала возить кровать по паркету, создавая монотонный, гипнотический ритм: вжик-скрип, вжик-скрип.

А потом к скрипу добавились звуки.

– О-о-о… – донеслось из-за двери. – Какой… твердый. И холодный… поначалу.

Затем последовал долгий, вибрирующий вздох, переходящий в тихий вскрик, в котором слышалось явное, ничем не прикрытое наслаждение. Чур застыл, вцепившись в планшетку так, что та треснула.

– Невероятно… – продолжал голос Лады между ритмичными ударами ножки кровати о стену. – Кто бы мог подумать, что простая… природа… может так… ах!

В комнате напротив Волх, услышав это, взвыл так, будто ему прищемили хвост дверями Нави. Лель начал неистово бить в бубен (откуда он его взял?!), создавая невыносимую какофонию страсти и абсурда.

Чур стоял в коридоре, красный как помидор, переводя взгляд с одной двери на другую. В его голове боролись две мысли: ворваться и прекратить это безобразие, или бежать на Стеклянную гору и просить политического убежища у Мары.