Сто двадцать пять граммов до Берлина

Лёня не остановился. Он даже не обернулся. Он знал это железное правило, выученное в Любани ценой крови: остановиться на открытом месте – значит подписать себе и другим смертный приговор. Он бежал, чувствуя, как горят лёгкие, как ноет старый шрам на бедре. Добежал до первой линии проволоки. Сапёры успели проделать в ней несколько проходов ножницами и трофейными зарядами. Он швырнул в один из проходов гранату, чтобы подавить возможную засаду, и первым, не раздумывая, прыгнул в зияющую чёрную щель первой траншеи.

Там уже кипел ад. Узкое, глубокое пространство было заполнено дымом, криками, вспышками выстрелов. Немцы, закопчённые, злые от бессонной ночи под обстрелом, лезли из боковых ходов, из блиндажей. Лёня выстрелил почти в упор в серую фигуру, возникшую перед ним, оттолкнул падающее тело плечом и побежал вправо вдоль траншеи, стреляя короткими очередями в мелькающие в полумраке тени. Сзади тяжёлой, уверенной поступью шёл Егор, как скала, как броневой щит. Он не бежал – он двигался, прикрывая Лёнину спину, методично швыряя гранаты в амбразуры дзотов, из которых ещё били пулемёты.

Их отделению, вернее, тому, что от него осталось после броска по открытой степи, удалось зачистить и занять участок траншеи метров двадцать. Немцы, не выдержав яростного напора и гранат, откатились во вторую линию, за ближайший поворот.