Енисейский кряж

1

То, о чем хочу поведать, начиналось с 1986 года. Помню, местные жители Енисейского района Красноярского края, но чаще всего приезжие за «северным заработком» из разных регионов тогда еще Советского Союза спрашивали меня: «Вы действительно приехали из Москвы?». И когда получали утвердительный ответ, то еще больше удивлялись, выражали свое недоумение и непонимание. Как же так, продолжали спрашивать они, все стремятся в Москву, а вы добровольно приехали оттуда в эту «дыру»? А когда я искренне отвечал им, что покинул Москву, чтобы ближе познакомиться с этим таежным краем, проживающими тут людьми, природой и охотой, то понимающе улыбались, предполагая, что человек просто не хочет говорить им правду и что-то скрывает.

И их можно было понять. Разве может семья вот так броситься в неизвестное, в такую даль, с одними чемоданами и маленькими детьми, где девочке шесть, а мальчику три года?

Покинуть добровольно лучший город страны, куда все едут в поиске улучшения условий для жизни, и податься на север, за пять тысяч километров, в конце августа месяца, когда длинная, суровая сибирская зима на носу, и где жилье было предоставлено только на словах? Сейчас я с содроганием вспоминаю тот момент, свою отвагу и решительность, а может, просто отчаянную безрассудность, и благодарен своей жене за ее веру в меня и ее поддержку. Конечно, с бытовой точки зрения у нас в Москве тоже было не все хорошо. Мы проживали в комнате коммунальной квартиры, где было еще шесть комнат и пять полноценных семей, которые были, если мягко сказать, далеко не дружелюбны друг к другу. Конфликтовать с ними нам крайне не хотелось, и мирно сосуществовать с их агрессией было просто невозможно, а поскольку мы были очередниками на улучшение жилищных условий, то посчитали, что ожидать этих улучшений можно и на севере. Однако с первых же дней пребывание в поселковом общежитии в Красноярском крае, где нам временно предоставили комнату для проживания, не раз заставляло нас с теплотой вспоминать свою комнату в Москве. Деревянное двухэтажное здание казарменного типа с удобствами на улице, принадлежащее исправительно-трудовой колонии и сделанное из деревянного бруса, внутри было перегорожено на комнаты обычными досками, что полностью исключало звукоизоляцию. Присутствие представителей администрации в общежитии было не предусмотрено. Поскольку мы находились на первом этаже, то постоянно замерзали от холода, исходящего от неутепленного пола. Но самым тяжелым для нас испытанием были постоянные дебоши в ночное время. Как только наступал вечер, молодые парни прямо зверели от «неправильной водки», то временно затихали, то опять душераздирающе кричали, бегая друг за другом по коридорам, нередко с окровавленными и освирепевшими лицами, угрожая обязательно убить кого-то, но к утру затихали, и трупов почему-то не было.

Примерно через месяц наши мучения благополучно закончились – нам в этом поселке, приравненном к районам Крайнего Севера, где основными жителями были сотрудники исправительно-трудовых колоний, предоставили трехкомнатную благоустроенную квартиру на первом этаже двухэтажного деревянного дома. Но на самом деле мы еще были очень и очень далеки от элементарных условий для жизни: ни стола, ни стульев, ни кроватей, ни денег на эту мебель не было. Да и заниматься устройством своего быта я мог только поздно вечером, когда в темноте возвращался с работы.

А назначен я был на должность директора восьмилетней школы в одном из поселков Енисейского района Красноярского края. Позади у меня был вечерний философский факультет Московского государственного университета им. Ломоносова и пара лет педагогической практики в учебном комбинате при Главмосплодоовощпроме, где я начинал работать, будучи еще студентом. Другими словами, работу в школе я представлял только по тому периоду, когда сам был еще учеником в ней. Конечно, такое назначение для меня было неожиданным, максимум, на что я рассчитывал – это учитель истории. Однако заведующий Енисейским районо, интеллигентный и приятный на вид мужчина, рассудил иначе: высшее образование, коммунист, да и практика хоть и маленькая, да есть. На мои возражения он просто отмахивался руками и не хотел слушать.

– Начнешь работать, и опыт появится, – завершил он наш разговор.

А спустя месяц я уже имел возможность полностью осознать и прочувствовать взвалившиеся на меня проблемы небольшой советской школы в далекой сибирской глубинке и понять большое желание заведующего районо устроить меня именно на эту должность. Кроме организации учебного процесса, где я, начинающий директор и почти такой же учитель, кроме всего, был вынужден ходить к опытным учителям на уроки, анализировать их, выявлять достоинства, недостатки и потом доводить все мои умозаключения конкретному педагогу. Самому мне доверили вести предмет, не занятый другими учителями – уроки географии. Хорошо, что я в свои школьные годы любил этот предмет, да и потом, когда стал взрослым, очень увлекался по ночам чтением книг по физической и экономической географии, различных карт и атласов, умозрительно путешествуя таким образом по стране, особенно по Сибири. Это мне помогло и, можно сказать, избавило от позора и перед учениками, и перед коллегами по работе, так как они тоже ходили ко мне на уроки, хотя, возможно, больше из любопытства и желания определить мой профессиональный уровень. Помню, как в первые дни начавшегося учебного года учителя физики и химии подали мне докладные записки, где указывалось, что они не могут проводить занятия из-за нехватки элементарного оборудования в их кабинетах. Я обратился в районо (районный отдел народного образования), но, разумеется, там тоже такого оборудования не оказалось. Пришлось мне на местных общественных автобусах, переправляясь на пароме через реку Енисей, объездить с большой сумкой немалую территорию огромнейшего района, прежде чем я нашел и выпросил у директоров более крупных и благополучных в этом отношении школ часть необходимого для нас оборудования. А после уроков, вовлекая учителей во внеклассную работу собственным примером, я взялся вести секцию гимнастики и акробатики, где у меня был неплохой школьный, а потом и из лесного техникума опыт, где я учился до службы в армии. Педсоветы, политзанятия, которые в тот период еще обязательно нужно было проводить, тоже много отнимали у меня времени, но настоящим испытанием для меня стали октябрьские и ноябрьские морозы, которые в этих краях считаются уже вполне зимними месяцами.

Оказалось, что в кирпичном двухэтажном здании школы второй этаж почти не отапливался, в учебных классах температура не поднималась выше восьми градусов тепла, ученики на занятиях вынуждены были сидеть одетыми по-зимнему, а шариковые ручки в таком холоде отказывались писать. Впереди еще целый учебный год, до лета далеко, а чтобы дать в школу тепло, нужно было переделать всю систему водяного отопления, которая была выполнена с грубейшей ошибкой, отчего теплая вода по батареям на второй этаж не поступала. Чтобы все это исправить, нужно было долбить отверстия в кирпичных стенах между классами, протягивать новые трубы, проводить большой объем электросварочных работ. Удастся ли найти рабочих, сварщика, трубы и деньги, на которые бюджет школы не был рассчитан? А как быть с учебным процессом?

Внеклассная работа, секция гимнастики

Его срывать никто не позволит. И решил я тогда, на свой страх и риск, эти работы проводить после уроков и в ночное время, а помощь просить у наших шефов, руководителей исправительно-трудовой колонии. Там, как и всех просящих, меня встретили без особой радости, у них всегда своих проблем выше крыши, а тут еще я. Начальник жилищно-коммунального хозяйства колонии был вообще категорически против переделки отопления зимой. Но поскольку я настаивал на своем, а начинать с отказа новому директору школы, где учатся их дети, было нехорошо, то им пришлось пойти мне навстречу. Целых две недели я спал в сутки не больше четырех часов, но цель была достигнута, тепло на второй этаж школы поступило.

Школа, и на ее фоне моя дочь-первоклашка

Так, в постоянном напряжении, прилежно осваивая все новое в своей работе, я и не заметил, как пролетел мой первый учебный год в этой школе. Летом ученики ушли на каникулы, учителя в очередные отпуска, а я к концу августа завершил ремонт и подготовку школы к ее новому учебному году. Настало время и моего отпуска, можно было подумать уже и о главном, ради чего сюда приехал и ради чего переживал все трудности, о знакомстве с тайгой и о самом процессе охоты.

Еще в 1986 году, осенью, когда был в городе Енисейске, то познакомился с председателем Енисейского районного общества охотников и рыболовов Герасимовым Василием Михайловичем. Это был человек среднего возраста, почти двухметрового роста, сухого телосложения, который в прошлом был опытным штатным охотником, с интересом занимался разведением своих главных помощников в тайге – лаек и, как я узнал позже, ответственно относился к своей работе. Территория подвластных ему охотничьих угодий по размерам могла бы соперничать с иным государством. Правда, связь со многими населенными пунктами в то время была только по реке Енисею и его притокам или местной малой авиацией, которая в те времена, как такси, безотказно служила простым людям и по ценам была им доступна. Как ни приедешь к Василию Михайловичу, в его кабинете народ, каждый со своими проблемами, особенно по границам участков, а ему нужно всех выслушать и по совести помочь. Он знал каждого охотника лично и охотничьи качества его лаек. Почти в одиночку ежегодно летом организовывал выставки охотничьих собак с поощрительными призами для победителей, которые по масштабу участников порой превосходили краевые выставки. Для всего района это были заметные мероприятия, где народу собиралось как на большой праздник. Результат не заставил себя долго ждать, буквально в считанные годы качественное поголовье лаек в Енисейском районе стало лучшим в крае.

Актив Енисейского районного общества охотников и рыболовов. Василий Михайлович в сером свитере в центре, а я рядом возле левого его плеча, стою на большом колесе от трактора «Беларусь»

У самого Василия Михайловича на тот период были вывозные лайки от охотников-промысловиков Байкитского района Эвенкии, об их рабочих качествах он скромно и сдержанно отзывался хорошо. Вот от этих собак он мне и предложил взять щенка. Так у меня в феврале 1987 года появилась первая охотничья собака лайка, сука по кличке Эльза.

К концу сентября, когда я собрался уходить в очередной отпуск, ей уже исполнилось восемь месяцев, и это тот возраст, когда лайка способна показать заложенные в ней ее предками рабочие охотничьи качества и выдержать в тайге тяжелые физические нагрузки.

Эльза в возрасте трех месяцев

В это же время, при очередной прогулке в лес, который с двух сторон близко подходил к поселку, Эльза самостоятельно нашла первую свою белку и принялась азартно ее облаивать. Белка сначала спокойно сидела на суке елки, а когда я стал подходить ближе, переместилась к вершине дерева и там по длинным веткам, с невероятной ловкостью и быстротой стала перескакивать с одного дерева на другое, удаляясь от меня. Такие маневры белки привели мою собаку в такой азарт, что она уже с каким-то удивленным визгом, вся в напряжении, неслась за зверьком, не спуская с него глаз. Порой становилась на задние лапы, опираясь в этот момент передними на дерево, и пристально вглядывалась в густые кроны хвойных деревьев, боясь потерять мелькавшую там белку. Еще несколько минут, охваченный общим азартом, я бежал за ними, наслаждался яркой работой собаки, ее врожденной цепкой слежкой, вязкостью и больше ни о чем думать не мог.

Эльза работает по белке

Но немного успокоившись, я понял, что добровольно Эльза белку не оставит, а насильно тащить ее от зверька несправедливо и ошибочно. Собака с полной отдачей делает свою часть работы и ждет от хозяина, когда он сделает свою. Если мне не оправдать ее надежды, то в дальнейшем взаимопонимание «охотник – собака» может стать проблематичным. Или лайка потеряет интерес к охоте, или будет уходить от хозяина в лесу куда глаза глядят и там работать «сам на сам», где ее не видит и не слышит владелец, ведь, по ее умозаключению, от него ничего не зависит. Но поскольку у меня ружья с собой не было, мне пришлось бежать домой, благо это было недалеко. Возвращаясь обратно, я мысленно повторял про себя: «Лишь бы не бросила». Но Эльза не бросила и даже, как мне показалось, не заметила моего временного отсутствия. Я добыл белку и дал вволю потрепать ее собаке, притравка по зверьку состоялась. С этого момента мне стало понятно, что у меня в тайге будет помощница.

Внешне Эльза выглядела довольно крупной собакой, на верхнем пределе роста для западносибирских лаек, к которым по документам она относилась. Окрас у нее белый с крупными рыжими пятнами, сухого крепкого телосложения, высокая на ногах, потянута в корпусе, с хорошо выраженными рычагами задних ног, шерстный покров у нее обычный, но не богатый. Во всем ее виде не было экстерьерного блеска и изящества западносибирских лаек, а скорей проглядывалась какая-то простота местных аборигенных лаек. Получается, что крови эвенкийских лаек, которые в ней сидели, и внешне были заметны.

Мы с Эльзой на выставке в г. Енисейске

Для выезда в тайгу на охоту мне необходимо было иметь несколько главных составляющих: это ружье, собака, время (отпуск), охотничий участок и опытный напарник. Три первых у меня уже были, а вот с напарником и участком нужно было еще уточнять, хотя предварительная договоренность была.

В Сибири сама охота всегда была веским дополнением к основному заработку, а не развлечением, поэтому охотники, как правило, на свой участок и в свою компанию посторонних не допускали. Взять самому участок тоже было нереально, так как вся тайга была давно поделена между промысловиками, и конкуренция за освободившийся по какой-то причине участок была невероятно высокой и предполагала, к тому же, немалые затраты в виде выкупа за избушки. Мне оставалось только одно – найти охотника с участком и заинтересовать его, чтобы он согласился взять меня к себе хотя бы на один охотничий сезон. С момента приобретения щенка, задолго до сезона охоты, я стал потихоньку беседовать с местным населением на эту тему, но в итоге вышел на своего будущего напарника через коллегу по работе, учительницу математики Наталью, которая была его женой.

2

Владимир, так звали моего будущего напарника, был старше меня на три года, работал в должности старшего оперативного дежурного в колонии строгого режима в звании капитана. Сам он родом из Нижегородской области, поэтому в разговоре окал, как сам великий Максим Горький. Небольшой охотничий участок, состоящий из четырех кварталов (один квартал соответствовал размеру четыре на два километра), он получил буквально два года назад в соседнем горном золотодобывающем Северо-Енисейском районе. Это примерно в восьмидесяти километрах по грунтовой дороге на северо-восток от нашего поселка в сторону Эвенкии, там он в прошлом году поставил маленькую избушку со своим напарником Николаем, который работал тоже в системе исправительно-трудовой колонии в звании майора. Еще весной я обратился к Владимиру с просьбой взять меня на охотничий сезон в свою компанию, за что обещал ему привезти летом из Москвы породного щенка западносибирской лайки. Он без радости, но согласился, видать, просьба жены тоже внесла свою посильную лепту. Летом я свое обещание выполнил, привез Владимиру из Москвы уже подрощенную, трехмесячную суку. К сентябрю ей уже было пять месяцев, росла она быстро, для своего возраста была высокой на ногах, очень подвижной, нравилась хозяину за понятливость, смелость и жесткий характер. Владимир мечтал и уже видел в ней свою будущую «медвежатницу», как вдруг она заболела и за месяц до охотничьего сезона погибла. В те времена с прививками для щенков было плохо, особенно в удаленных от цивилизации небольших населенных пунктах. У охотников даже понятия такого не было, чтобы щенку делать какую-то прививку. Знали только одну болезнь – чуму и пытались уберечься от нее народными средствами, намазывая щенку мочку носа дегтем. А о том, что кроме чумы есть еще энтерит, гепатит и другие болезни, никто и не подозревал. Это потом уже, гораздо позже, бизнес стал привозить из-за рубежа комплексные прививки для щенков, да и наши, чтобы совсем не упустить рынок, стали такие же прививки производить у себя.

Слава Богу, потеря щенка не изменила решения Владимира взять меня с собой на участок. Перед самим отъездом в тайгу мы с Владимиром и Николаем закупили продукты, наняли грузовой автомобиль с повышенной проходимостью, и утром в первых числах октября вместе с собаками (моей Эльзой и Володиной Белкой) выехали на полтора месяца в объятия дикой природы. Из-за бездорожья скорость нашего автомобиля была не более сорока – пятидесяти километров в час, поэтому только через три с лишним часа мы добрались до места. Погода, к нашему большому удовольствию, стояла сухая, солнечная, без дождя и снега, но морозная. Перетаскав груз к избе, на оставшееся световое время мы заготовили немного сухих дров и приготовили на костре ужин себе и собакам. За ужином обсудили план дальнейших действий.

– Мы с Николаем, – сказал Володя, – пойдем завтра заниматься серьезным делом, ставить капканы на соболя по участку, а ты иди на запад, за три-четыре километра отсюда и гуляй там со своей собачкой. Это участок соседа, Вити Труханова, но он сейчас там не ходит. Только смотри, не потеряйся, а то нам искать тебя времени не будет.

Пока Владимир доносил до меня эти фразы, на его лице отразились мысли, которые из вежливости он не стал произносить вслух. Но мне догадаться было нетрудно. «Какой ты охотник? – хотелось ему сказать. – Школьный учитель, с которым здесь в тайге наверняка возникнут проблемы, и еще придется с тобой нянчиться». И мне совершенно было не обидно, потому что это была правда. Житель европейской части России, в тайге никогда не был, что я мог знать о труде охотника? Да, я мог предположить, что будут невероятные физические нагрузки, трудности многодневного спартанского питания и аскетических бытовых условий. Но в действительности таежная жизнь оказалась намного сложней, многогранней, а порой показывала коварство и опасность. Хотя все это проявится позже, а пока мне важнее всего, думал я про себя, азартно бегая по сопкам в хвойном лесу на лай собаки, не забывать о компасе. Надо быть предельно внимательным, чтобы ничего не пропустить, думать, чтобы не совершить непоправимую ошибку, правильно оценивать свои возможности и силы, точно рассчитывать время. Одним словом, быть предельно осторожным, чтобы не стать обузой для моих напарников и не выглядеть в их глазах смешным и беспомощным.

Про избушку и о том, как мы в ней втроем ночуем, у меня будет возможность сказать ниже. А сейчас о главном, о первом дне моей охоты. Как только рассвело, мы легко перекусили, попили чаю, и я со своей собакой Эльзой ранним морозным утром первый ушел с избы на запад, куда меня направил Владимир. Большая часть моего пути шла по заброшенной, но не разбитой глубокими колеями дороге, которая в горных условиях не заросла молодым подростом. Шагал я бодро по пологим сопкам и чувствовал, как в душе меня распирает радость от неведомых, синеватых в далеком горизонте таежных далей, от ощущения приближающихся и захватывающих моментов охоты по соболю, и в том числе радость одиночества, что было сродни свободе и в том числе свободе от вала школьных проблем. Я был молод, полон сил и счастлив.

Добравшись до предполагаемого участка моей охоты, я не остановился, а продолжал углубляться в избранном направлении. Меня почему-то тянуло все дальше и дальше от избы, в самые дикие места, где, как мне казалось, еще не был человек. Вскоре я обнаружил, что Эльза дольше обычного почему-то не показывается мне на глаза, хотя до этого мелькала между деревьями то слева, то справа. Я остановился послушать и подождать ее, но собака не появлялась. Присел на сухую валежину и в наступившей тишине стал осматриваться по сторонам. С юго-востока, в утренней дымке, через кроны высоких кедров, елей и пихт пробивались лучи поднимавшегося солнца. Буквально в восьми метрах от меня из-под корня толстого кедра появилась сеноставка и так замерла, сверля меня своими большими черными глазками-бусинками. Внешне она напоминала мне крохотного детеныша зайца, такая же серенькая и с таким же коротеньким хвостиком. Но тут поблизости раздался шум крыльев и протяжный крик черного дятла.

Он сел недалеко от меня на большое сухое дерево и принялся громко и усердно долбить его, отчего неживая кора полетела во все стороны. Я опять перевел свой взгляд на сеноставку, но там уже было пусто. В этот момент, неожиданно для меня, я услышал далекий и азартный лай Эльзы. Бежать нужно было на северо-запад, в вершину проходящего рядом ручья. Возбуждение от лая собаки вмиг охватило меня, и, ловко перепрыгивая через упавшие деревья на своем пути, я быстро приближался к собаке, понимая, что на таком расстоянии это явно не белка. На случай встречи с медведем стволы моего ИЖ‐43 двенадцатого калибра были заряжены пулевыми патронами. Проявив осторожность, я замедлил шаг и, прежде чем выскочить к собаке, через просветы деревьев и кустов посмотрел, куда лает Эльза. Слава Богу, первым, кого обнаружила моя собака, был не медведь. Лайка, устремив свой взгляд к вершине дерева, громко и взволнованно лая, крутилась вокруг толстой пихты. Сначала я ничего на этом дереве не мог обнаружить, но подойдя ближе, вдруг увидел в самой густой части вершины только темно-бурую головку с острой мордочкой и широкими, закругленными на концах ушками. Это существо замерло и с большим интересом тоже смотрело вниз на меня своими темными, чуть раскосыми глазками. Было понятно, что такого существа, как я, зверек никогда раньше не видел. Теперь уже и мне догадаться было нетрудно, – это был соболь. Меня охватило какое-то неведомое до сих пор волнение, растерянность и вместе с тем спортивный азарт. Смотреть в этот момент на меня со стороны, на то, как я перезаряжал дрожащими руками пулевые патроны на дробовые, как неуверенно поднимал стволы в сторону соболя и мучительно топтался с одного места на другое, было, наверное, смешно. Но все же азарт победил, выстрел грянул, и после далекого эха наступила жуткая тишина, от которой в ушах звенело. Моя собака, я и вся тайга стояли в каком-то оцепенении, всем хотелось понять: что произошло?

Эльза первая оправилась от выстрела, быстро обнюхала вокруг дерева упавшие мелкие веточки и, не найдя, что хотела, опять стала искать глазами вверху зверька. «Наверное, не попал», – подумал я. В этот момент собака опять метнулась к низу ствола дерева, на котором сидел соболь, и стала под ним шумно внюхиваться в пожухлую траву и опавшую листву. Я тоже посмотрел в это место и увидел маленькие капельки крови. Значит, ранен и затаился, предположил я. Отойдя чуть дальше от ствола пихты, стал тщательно всматриваться в то место, где сидел соболь, и тут же заметил в густых ветках часть его обмякшей тушки. Зверек остался лежать там, где и сидел. Это значит, что выстрел был точным в голову, а смерть мгновенна. Но как теперь эту добычу заполучить? Дерево слишком толстое, чтобы свалить его топором, и залезть на него будет крайне сложно, так как ствол внизу без сучков метров семь-восемь. Однако второй вариант мне показался более реальным, поскольку чувствовал, что физической силы и ловкости мне должно хватить. Поставил под соседнее дерево ружье, снял с себя рюкзак, куртку и, обняв покрепче ствол дерева, стал медленно продвигаться вверх. Маленькие, короткие сучки, которые попадались мне по пути, цеплялись за мою одежду и резиновые сапогиболотники, а содранный мною зеленоватый мох и мелкая кора сыпались мне за пазуху, в голенища сапог и даже в лицо. До первых веток оставалось уже не более метра, и хотя руки и ноги от напряжения стали уставать, а дыхание мое напоминало дыхание загнанного зверя, я понимал, что добрался. Остаток пути, опираясь на ветки, я прошел легко и быстро. Положив соболя в широкие голенища сапог, прежде чем начать движение обратно, я посмотрел вниз. Эльза не отводила от меня глаз, собака понимающе и с нетерпением ждала меня внизу. И как только я коснулся ногами земли, она просто атаковала меня, пытаясь отнять зверька. Чтобы поощрить лайку, я взял соболя в две руки, оставив открытой только голову, и дал понюхать ей. Молниеносно схватив зубами эту голову, она так сильно рванула к себе, что я потерял равновесие и чуть не выпустил зверька из рук. Пришлось навалиться всем своим весом на собаку, прижать ее к земле, и только после короткой борьбы с криками «Брось!» мне удалось вырвать соболя из ее крепких челюстей.