Схема: Назад в 90-е

Пробуждение не по расписанию

Артём открыл глаза и не узнал потолок.

Это было первое, что заставило сердце сжаться в груди, — не просто незнакомый потолок, а потолок из другой эпохи. Облупленная побелка с глубокой трещиной через весь угол, ржавые потёки от протекшей когда-то крыши, серая штукатурка, которая местами отслоилась и обнажила дранку. Пахло сыростью, дешёвым табаком и карболкой, и ещё чем-то кислым, что он не мог опознать сразу, но что упорно напоминало о чём-то давно забытом.

Он зажмурился и снова открыл глаза. Потолок не изменился.

Тогда он попытался сесть и с размаху приложился лбом о верхнюю полку. Боль была острой, пронзительной и до странности отрезвляющей. Он зашипел сквозь зубы, схватился за голову и рухнул обратно на подушку — плоскую, сбитую, пахнущую чужим стиральным порошком. Перед глазами плыли оранжевые круги, и где-то в висках глухо пульсировала кровь. Он лежал несколько секунд, пытаясь отдышаться и понять, что произошло.

— Какого… — прошептал он и осёкся, не закончив фразу.

Голос был не его. То есть его, но не тот, к которому он привык за пятьдесят четыре года жизни. Моложе на несколько десятилетий, звонче, без привычной утренней хрипотцы, которая появилась после двадцати лет курения и сотен бессонных ночей над проектами. Он звучал как голос юноши, только вступающего в жизнь.

Артём поднёс руку к лицу и уставился на неё, раскрыв пальцы веером.

Это была не его рука. Совсем не его. Ни шрама на большом пальце от неудачно пойманного ножа — глупая история на кухне в тридцать восемь лет, когда он пытался разрезать замороженный кусок мяса, — ни выцветшей татуировки на предплечье, которую он сделал в пятьдесят, чтобы доказать себе, что ещё молод. Кожа была чистой, гладкой, без единого пятнышка, без старческих веснушек, которые начали появляться после сорока. Пальцы длинные, тонкие, почти юношеские, с аккуратными ногтями и без намёка на артрит.

Внутри что-то оборвалось, словно лопнула струна, натянутая до предела.

Он сел — на этот раз осторожно, помня о верхней полке, — и спустил ноги на пол. Железная койка под ним скрипнула протяжно и жалобно. Она была двухъярусной, старой, с облупившейся белой краской и панцирной сеткой, которая провисла до самого пола. Такие койки он видел только в детстве, в пионерском лагере под Рязанью, куда его отправляли на две смены каждое лето, пока родители работали на заводе. Но то было в середине семидесятых, целую вечность назад.

Слева стояла ещё одна койка, пустая и незаправленная, с комом сбитого одеяла в ногах. Справа — тумбочка, обклеенная выцветшими переводными картинками, и стул с гнутыми металлическими ножками. На стуле висела джинсовая куртка — жёсткая, синяя, с потёртостями на локтях. У окна притулился стол с облезлым лаком, на котором громоздилась груда учебников, перевязанных бечёвкой, и какой-то журнал с яркой обложкой.

Артём медленно, словно во сне, встал. Пол был холодным — крашеные доски, местами стёртые до серого дерева, с чёрными сучками, которые проступали сквозь облупившуюся краску. Он сделал неуверенный шаг к окну и выглянул наружу, придерживаясь рукой за подоконник.

За окном шумели тополя, высокие и пыльные, с густой зелёной листвой, которая трепетала под лёгким майским ветром. Дальше виднелись серые корпуса с колоннами — явно учебные здания, — а над центральным входом висел выцветший красный транспарант с белыми буквами: «Вперёд, к победе коммунизма!». Буквы местами облупились, но лозунг всё ещё читался отчётливо и уверенно.

Артём попятился, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, а ноги становятся ватными.

— Этого не может быть, — сказал он вслух, и молодой голос снова резанул слух своей чуждостью. — Этого просто не может быть, это какой-то бред.

Он ущипнул себя за предплечье — сильно, до красного следа, до боли. Ничего не изменилось. Он не проснулся в своей постели в 2024 году, в своей квартире с натяжными потолками и пластиковыми окнами, не вынырнул из кошмара под привычное жужжание кондиционера. Реальность осталась прежней: общажная комната, майское солнце и транспарант за окном.

Тогда он взял учебник, лежавший на тумбочке. «Основы радиотехники», издание 1987 года, с твёрдой обложкой серого цвета. Пожелтевшие страницы, запах библиотечной пыли и старой бумаги. На форзаце — надпись синей шариковой ручкой, немного неровная, но разборчивая: «Артём Соколов, гр. РТ-87».

Он прочитал это имя три раза, водя пальцем по буквам.

Артём Соколов. Его собственное имя, его фамилия. Группа РТ-87 — это группа радиотехнического факультета Рязанского радиотехнического института. Факультет, с которого его отчислили в мае 1990 года за академическую неуспеваемость и какую-то тёмную историю с перепродажей дефицитных радиодеталей, подробностей которой он уже толком и не помнил.

Отчислили тридцать четыре года назад.

Он сел на койку и обхватил голову руками, сдавив виски ладонями. Мысли скакали, как испуганные воробьи, и ни одну из них не удавалось удержать дольше секунды. Что произошло? Как он оказался здесь? Это сон? Кома? Галлюцинация? Может быть, его похитили и накачали наркотиками? Или он сошёл с ума — окончательно и бесповоротно?

Он попытался вспомнить вчерашний день. 2024 год. Он работал над проектом реверс-инжиниринга старой игровой приставки «Dendy», которую заказал какой-то клиент — кажется, частный коллекционер или небольшой музей ретро-техники. Артём сидел допоздна в своей мастерской, пил зелёный чай из большой керамической кружки, смотрел на осциллограммы и делал пометки в блокноте. Потом лёг спать около двух ночи, выключив свет и проверив будильник на телефоне. Обычный вечер, ничего особенного. Никаких аномалий, никаких предчувствий.

А потом — это.

Он поднял голову и огляделся снова, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что могло бы объяснить происходящее. Его взгляд упал на зеркало, висевшее на стене у двери, — маленькое, в пластиковой оправе кремового цвета, с трещиной в левом верхнем углу. Он заставил себя встать, преодолевая дрожь в коленях, и подошёл к нему.

Из зеркала на него смотрел молодой парень.

Худое лицо с острыми скулами, которые всегда выделялись у него в юности. Светло-серые глаза — его собственные, но какие-то слишком яркие, не выцветшие. Короткий ёжик тёмных волос, которые ещё не начали редеть. Ни морщин у глаз, ни глубоких складок у рта, ни седины на висках. Он выглядел лет на двадцать, не больше, и это было невозможно.

Артём поднёс ладонь к щеке. Отражение повторило жест. Он потрогал волосы — они оказались жёсткими и густыми, совсем не такими, как в пятьдесят четыре года, когда он уже начал лысеть и подумывал о том, чтобы бриться наголо. Он провёл пальцами по подбородку — гладко, ни намёка на щетину, хотя по утрам он привык видеть в зеркале седоватую двухдневную небритость.

И тогда его накрыло.

Он отшатнулся от зеркала, врезался спиной в шкаф и сполз на пол, тяжело дыша. В голове билась одна мысль, монотонная и страшная: «Я сумасшедший, я сошёл с ума, это конец». Потому что альтернативное объяснение было ещё более пугающим: это реальность, и он каким-то невероятным, невозможным, антинаучным образом оказался в 1990 году в своём собственном двадцатилетнем теле, которое он покинул тридцать четыре года назад.

Артём не знал, сколько времени он просидел так, обхватив колени и пытаясь унять дрожь. Минуту? Десять? Полчаса? Время потеряло смысл и растянулось в бесконечную резиновую ленту. Он смотрел на трещину в полу, на пылинки, танцующие в солнечном свете, и пытался заставить мозг работать, но тот отказывался подчиняться. Паника отступала медленно, как отлив, оставляя после себя опустошение и холодную пустоту.

В конце концов он сказал себе: «Хватит. Давай по порядку. Что мы знаем точно?»

Первое: он жив. Он чувствует боль, холод, запахи — значит, это не смерть и не кома. Второе: он в своём теле, только молодом. Это доказывают учебник, почерк, лицо в зеркале. Третье: вокруг него реальный, осязаемый, материальный мир, а не галлюцинация. Слишком много деталей — запах карболки, холодный пол, боль от удара о полку, — которые галлюцинация не смогла бы сымитировать с такой точностью.

Если это реальность, с ней надо работать. Если он сумасшедший — какая разница? В любом случае нужно действовать.

Это была его обычная инженерная логика, въевшаяся в мозг за десятилетия работы: не можешь понять причину — работай со следствием. Не можешь объяснить явление — используй его.

Он заставил себя встать. Ноги дрожали, но держали. Он глубоко вздохнул и снова подошёл к зеркалу, теперь уже спокойнее, без паники во взгляде.

— Ладно, — сказал он своему отражению, глядя прямо в глаза. — Допустим, это правда. Допустим, ты — это я, только на тридцать четыре года моложе. Что теперь с этим делать?

В коридоре послышались шаги — тяжёлые, быстрые, уверенные. Дверь распахнулась без стука, и в комнату ввалился высокий рыжий парень в мятой футболке с надписью «Олимпиада-80» и тренировочных штанах с пузырями на коленях.

— Сокол! — гаркнул он так, что Артём вздрогнул и чуть не выронил зеркало. — Ты вообще живой? Я стучал, а ты не открываешь!

Артём уставился на него, пытаясь выудить имя из глубин памяти. Рыжие волосы, конопатое лицо, широкая улыбка — этот парень был из его прошлого, из того самого, что осталось в 1990 году. Они вместе учились, вместе жили в общаге, вместе сдавали хвосты и бегали в самоволку. А потом, после института, пути разошлись, и дальше он знал о нём только по обрывкам слухов.

Паша. Точно. Паша Колесников.

— Паша, — выдохнул Артём, и голос прозвучал хрипло.

— Ну Паша, а кто же ещё? — рыжий прошёл в комнату и плюхнулся на его койку, отчего та жалобно скрипнула. — Ты чего сидишь как в воду опущенный? Заболел, что ли? Вид у тебя, честно говоря, как у привидения.

— Не выспался, — сказал Артём, пытаясь собраться с мыслями. — Кошмары снились. Всякая ерунда.

— Ну ты даёшь, — Паша хлопнул себя по колену и покачал головой. — А у нас через час пересдача у Андреича, ты забыл? Он с утра лютый, говорят, троих уже отчислил. Если ты не сдашь — всё, привет армия.

Пересдача. Это слово резануло память, как осколок стекла. В мае 1990 года он действительно завалил экзамен по основам радиотехники и шёл на пересдачу, как последний шанс. Но в прошлой жизни — той, которую он прожил когда-то — он провалил и пересдачу тоже, после чего вылетел из института с треском и позором.

— Я не пойду, — сказал он тихо, не думая.

— Чего-о-о? — Паша вытаращился, и его конопатое лицо вытянулось от изумления. — Ты что, дурак совсем? Если не сдашь — отчислят же! В армию забреют, а оттуда знаешь как возвращаются?

— Подожди, — Артём поднял ладонь, останавливая поток возмущения. — Дай мне минуту. Просто помолчи.

Он подошёл к окну и уставился на улицу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Внизу, во дворе общаги, висело бельё на верёвках, натянутых между деревьями. Курили студенты, сидя на деревянных лавочках, смеялись девушки в лёгких платьях. Одна из них читала книгу, пристроив её на коленях, и время от времени поднимала голову, чтобы посмотреть на голубое небо. Всё это было реальным. Невозможным, необъяснимым, но реальным.

В голове что-то щёлкнуло, словно переключился тумблер.

Если он правда в 1990 году, то у него есть информация. Огромный, колоссальный массив информации о будущем на тридцать четыре года вперёд. Он знает, что будет с этой страной, с этими людьми, с заводами, которые дымят где-то за домами. Он знает даты путчей и дефолтов, знает, какие технологии взлетят до небес, а какие умрут, не родившись. Он знает, кто станет президентом и когда рухнет рубль. Это не просто второй шанс — это чит-код, это карта сокровищ с уже отмеченными кладами.

Но сначала — пересдача. Без диплома будет сложнее двигаться дальше.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь от окна. — Я пойду на пересдачу. Только дай мне пять минут умыться.

— Вот это другой разговор! — Паша просиял и хлопнул его по плечу. — Давай быстрее, я тебя у входа подожду.

Он вышел в коридор, насвистывая какую-то мелодию, а Артём взял полотенце, висевшее на спинке кровати, и отправился в умывальную комнату в конце коридора. По дороге он рассматривал общагу, и каждый предмет вызывал взрыв воспоминаний, похожий на фейерверк. Плакаты о перестройке на стенах, доска объявлений с расписанием субботников и ленинских зачётов, лозунг «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!», написанный от руки красной гуашью на ватмане и приклеенный к стене канцелярскими кнопками. Девушки в ситцевых платьях с цветочным узором, парни с причёсками, которые через пару лет будут казаться смешными и старомодными. Всё это было его прошлым, которое каким-то чудом снова стало настоящим.

В умывальной пахло хозяйственным мылом и сыростью, смешанной с запахом хлорки. Умывальники были старые, эмалированные, с трещинами и сколами, с кранами на один поворот, из которых текла ледяная вода. Он долго плескал её в лицо, пытаясь окончательно прийти в себя и прогнать остатки паники. Холод обжигал кожу и прояснял мысли.

Он поднял голову и снова увидел себя в зеркале над умывальником — большое, на полстены, с потускневшей амальгамой. Молодой, испуганный, но живой. Это было его лицо, его жизнь, его шанс.

— Ну что, Артём, — прошептал он, глядя в свои серые глаза. — Начинаем всё с чистого листа?

Он вернулся в комнату, оделся и вместе с Пашей вышел в коридор. План уже начал вырисовываться в голове — пока смутно, эскизно, но с каждым шагом всё чётче. Пересдача, потом разговор с Андреичем, потом радиорынок на Приокском. А дальше — посмотрим по обстоятельствам.

Главное — начать.

Артём натянул джинсы — жёсткие, неудобные, явно советского пошива, с грубой фурнитурой и запахом фабричного красителя, — накинул рубашку в клетку и сунул ноги в кроссовки. Кроссовки были советскими, с высокой шнуровкой и твёрдой подошвой, которая ещё не успела принять форму его стопы. В кармане джинсов что-то звякнуло. Он высыпал содержимое на ладонь: три рубля монетами — два по рублю и один юбилейный, с Лениным, — и одна мятая купюра в пять рублей, которую явно не раз складывали и разворачивали.

Пять рублей и три монеты. Восемь рублей в мае 1990 года.

Он попытался вспомнить, что можно было купить на эти деньги. Пачка хороших сигарет стоила рубль, если брать у спекулянтов на вокзале. Буханка чёрного хлеба — двадцать копеек в государственном магазине, если повезёт отстоять очередь. Проезд в автобусе — пять копеек, в троллейбусе — четыре. На рубль можно было взять два пирожка с ливером в привокзальном буфете и ещё сдача осталась бы. Но главное — на руках у него было всего восемь рублей, и это всё, чем он располагал в новой старой жизни. Никаких сбережений, никаких активов, никаких связей. Только знание будущего и инженерный опыт длиною в тридцать четыре года.

Они вышли в коридор и направились к лестнице. В общаге кипела жизнь: кто-то бежал с конспектами под мышкой, кто-то курил у открытого окна, стряхивая пепел на подоконник, кто-то громко спорил о вчерашнем хоккейном матче. Навстречу попался парень с кассетным магнитофоном на плече, из динамиков лилась песня «Белые розы» группы «Ласковый май» — хрипловатый голос Юры Шатунова, который знала наизусть вся страна. Артём скосил взгляд на магнитофон. Это была «Электроника-302», одна из немногих советских моделей, которую можно было купить в универмаге за триста пятьдесят рублей, если повезёт наткнуться на свежий завоз.

Триста пятьдесят рублей. Почти две полные зарплаты инженера. Или пять месяцев стипендии.

— Паш, — спросил он, когда они спускались по лестнице, — а почём сейчас двухкассетники японские?

Паша удивлённо поднял брови и даже остановился на секунду.

— Ты чего, купить собрался? Дорого это, Сокол. Sharp — полторы штуки, а то и две. И это ещё если найдёшь, у нас в Рязани их днём с огнём не сыщешь. Только в Москву ехать, к фарцовщикам на «плешку».

Полторы тысячи рублей. Десять месячных зарплат инженера. Но через год, когда цены отпустят и начнётся гайдаровская реформа, эта цифра покажется смешной и несерьёзной.

Они спустились на первый этаж и вышли на улицу через тяжёлую деревянную дверь с облупившимся лаком. Солнце уже припекало по-настоящему, обещая жаркий майский день. Пахло тополиным пухом, который лениво летел по воздуху и оседал на асфальте белыми хлопьями, и бензином от припаркованного неподалёку грузовика. У входа в общагу стояла тележка с мороженым, продавщица в белом колпаке и застиранном фартуке лениво отмахивалась от мух сложенной газетой.

— Мороженое будешь? — спросил Паша, кивая в сторону тележки.

— Почем?

— Да копейки. Эскимо на палочке — двадцать пять копеек. Пломбир в вафельном стаканчике — одиннадцать. Молочное в бумажном — семь.

Артём отрицательно покачал головой. Он берёг свои восемь рублей для более важного дела, чем мороженое.

Они пошли через сквер к главному корпусу института. По дороге Паша без умолку рассказывал о последних новостях: кто-то женился на прошлой неделе, кто-то уехал в стройотряд на лето, кто-то сумел достать дефицитные кроссовки «Adidas» за бешеные деньги у приезжих спекулянтов. Артём слушал вполуха, лихорадочно прокручивая в голове варианты дальнейших действий.

Итак, май 1990 года. Что у него есть?

Знание электроники и программирования на сорок лет вперёд — это главный актив. Он знает архитектуру процессоров, которые ещё не изобретены, он знает, как работают сотовые сети и интернет, которые здесь пока кажутся научной фантастикой. Он знает схемы игровых консолей, которые только через пару лет появятся в Японии и ещё через несколько лет доберутся до России через челноков и коммерческие ларьки. Он мог бы спроектировать устройство, которое перевернёт рынок, — если найдёт компоненты, производство и каналы сбыта.

Но прямо сейчас всё это не стоило ни копейки. Потому что не было ни компонентов, ни производства, ни связей, ни даже нормального стартового капитала. Нужно было начинать с малого, с самых азов.

Они подошли к главному корпусу — массивному серому зданию с колоннами и широкими лестницами. У входа толпились студенты, кто-то судорожно зубрил конспекты, сидя прямо на ступеньках, кто-то курил, оглядываясь по сторонам — не видит ли декан. В воздухе висел привычный гул молодых голосов, смех, обрывки споров.

— Слушай, Паш, — Артём вдруг остановился у самых дверей, — а где у нас в Рязани радиорынок?

— Какой радиорынок? — не понял Паша и наморщил лоб. — На Птичке, что ли?

— Да, наверное. Где радиодетали продают.

— Так это на Приокском, у автовокзала. Там по выходным мужики с чемоданами собираются, продают всё подряд — резисторы, транзисторы, платы всякие. А тебе зачем?

— Надо, — коротко ответил Артём и больше ничего не добавил.

Паша пожал плечами, но расспрашивать не стал — он уже привык, что его друг сегодня ведёт себя странно.

У входа в аудиторию номер 307 их встретил невысокий мужчина с пышными усами и усталыми глазами — тот самый Андреич, преподаватель теоретических основ радиотехники. Ему было около пятидесяти, он носил очки в тонкой металлической оправе и серый пиджак с кожаными заплатками на локтях. В институте его уважали и боялись одновременно: он слыл справедливым, но беспощадным экзаменатором.

— Соколов, — сказал он сухо, держа перед собой ведомость. — Явился. Заходи, посмотрим, на что ты способен.

Артём вошёл в аудиторию, сел за первую парту и взял билет из стопки, которую Андреич подвинул к нему. Вопросы были элементарными — основы схемотехники, принцип работы биполярного транзистора, расчёт простых электрических цепей. Для человека, который тридцать с лишним лет проектировал электронику и знал архитектуру процессоров до мельчайших деталей, это было как таблица умножения для профессора математики.

Он написал ответ за десять минут, почти не задумываясь, и молча положил листок на стол преподавателя.

Андреич поднял брови и посмотрел на него поверх очков.

— Быстро ты. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что ты тут понаписал… — он пробежал глазами по строчкам, и его лицо медленно вытянулось от удивления. — Соколов, ты откуда это знаешь? Только честно.

— Из учебника, — спокойно ответил Артём.

— Из учебника? — преподаватель недоверчиво хмыкнул и покачал головой. — В учебнике этого нет. Ты описал схему, которую я видел только в закрытых методичках для военных инженеров. Ты где-то стажировался? На заводе? В КБ?

Артём пожал плечами, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Читал кое-что дополнительно. Книги, журналы. Интересуюсь темой.

Андреич долго смотрел на него, прищурившись, потом медленно поставил зачёт в ведомость и захлопнул её.

— Иди, Соколов. Но если хочешь — зайди после занятий ко мне на кафедру. Есть один разговор, не по учебной части.

Артём вышел в коридор, ощущая странное удовлетворение. Он не просто сдал зачёт, который в прошлой жизни провалил с треском, — он привлёк внимание человека, который мог быть полезен. Кафедра радиотехники имела связи с заводами, а заводы — это производственные мощности, печатные платы, паяльные цеха. Без этого никакую приставку не запустить.

Паша ждал его у окна, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что там? Завалил?

— Зачёт, — сказал Артём и улыбнулся.

— Серьёзно? — рыжий чуть не поперхнулся. — Андреич тебя не съел? Не размазал по стенке?

— Нет. Даже похвалил.

— Ну ты даёшь, Сокол, — Паша восхищённо покачал головой. — То ходишь как в воду опущенный, то зачёты сдаёшь быстрее всех. Ты часом не заболел? Может, тебе в санчасть сходить?

— Не надо в санчасть. Слушай, Паш, а где у нас ближайший коммерческий ларёк с импортной жвачкой?

Паша уставился на него с таким выражением, словно у его друга окончательно поехала крыша и он требует вызвать санитаров.

— Тебе жвачку? На те деньги, что у тебя есть?

— Нет. Просто хочу посмотреть.

Они вышли из института и направились в сторону остановки. По дороге Артём внимательно разглядывал город, впитывая каждую деталь. Рязань 1990 года была совсем не похожа на ту Рязань, которую он помнил из будущего. Никаких супермаркетов с яркими вывесками, никаких рекламных щитов на каждом углу, никаких иномарок на дорогах. Только серые панельные пятиэтажки и девятиэтажки с облупившейся краской, редкие «Жигули» и «Москвичи» у тротуаров, трамваи, которые мелодично звенели на поворотах, да троллейбусы с круглыми фарами, напоминавшими глаза удивлённой рыбы.

У перекрёстка улиц Циолковского и Гагарина стояла коммерческая палатка — деревянная, обитая жестью, с маленьким окошком, закрытым пластиковой шторкой. Рядом толпились люди, очередь человек в десять. Артём подошёл поближе и заглянул в окошко поверх голов. На полках за стеклом лежали пачки жевательной резинки «Turbo» с яркими вкладышами, шоколадки «Mars» и «Snickers» в блестящих обёртках, несколько запотевших банок «Pepsi».

Он прочитал цены на ценнике, приклеенном скотчем к стеклу изнутри.

Жвачка «Turbo» — пять рублей. Шоколадка «Mars» — восемь рублей. Банка импортной «Pepsi» — шесть рублей.

Это были бешеные, запредельные деньги по местным меркам. При зарплате инженера в двести рублей одна пачка жвачки стоила два с половиной процента месячного дохода — как если бы в 2024 году плитка шоколада стоила две с половиной тысячи. Но люди всё равно покупали, выстаивая очереди. Покупали, потому что это было в диковинку, потому что импортное автоматически значило «лучшее», потому что советские товары почти пропали с прилавков, а эти — лежали и манили яркими обёртками из другого мира.

Артём повернулся к Паше и хлопнул его по плечу.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, глядя на витрину, — я, кажется, понял, с чего начать.

— С чего? — Паша уставился на него с недоумением.

— С восьми рублей, — ответил Артём и зашагал в сторону автовокзала.

До радиорынка было минут сорок пешком, и он решил не тратить деньги на автобус — каждая копейка была на счету. Он шёл по улицам Рязани, разглядывая вывески и витрины, и память подбрасывала ему воспоминания одно за другим. Вот гастроном, куда они с матерью ходили за молоком по воскресеньям. Вот кинотеатр «Родина», где он смотрел «Человека с бульвара Капуцинов» в восемьдесят седьмом. Вот сквер с фонтаном, в котором он купался пьяным на выпускном. Всё было знакомым и одновременно чужим, как декорации к фильму, который он видел очень давно.

Он подумал о родителях, и сердце сжалось от острой, почти физической боли.

Отец — Соколов Николай Петрович, пятьдесят два года. Всю жизнь проработал на Рязанском приборном заводе, прошёл путь от ученика токаря до начальника участка в механосборочном цехе. Суровый, молчаливый мужчина с натруженными руками и вечной складкой между бровей. В прошлой жизни у него случился инфаркт в девяносто седьмом — прямо на заводе, во время ночной смены. Артём тогда был в Москве, даже не успел попрощаться. Сейчас, в 1990 году, отец был ещё жив, здоров и даже не подозревал о том, что его сердце начнёт сдавать через семь лет.