Схема: Назад в 90-е

Голос из будущего

Два дня, которые дал ему Андреич, пролетели быстро и незаметно. Артём почти не выходил из читального зала библиотеки, обложившись справочниками, ГОСТами и пожелтевшими подшивками технических журналов за прошлые годы. Он знал схему приставки наизусть, до последнего резистора и конденсатора, но одно дело — держать её в голове, и совсем другое — оформить по советским стандартам так, чтобы начальник цеха не выгнал его с порога, едва взглянув на бумаги.

Советская система технической документации была строгой, многоступенчатой и не прощала небрежности. Каждая микросхема должна была иметь артикул из действующего справочника, каждый резистор — допуск по мощности и отклонению, каждая плата — соответствие отраслевому стандарту с указанием материала и класса точности. Артём просиживал над бумагами по восемь часов в день, сверяясь с таблицами допусков и посадок, перерисовывая линии на миллиметровке и проверяя каждую цифру в спецификации. К концу второго дня у него на руках был комплект чертежей — шесть листов ватмана, исписанных аккуратным чертёжным шрифтом с соблюдением всех отступов и рамок, и пухлая папка со спецификацией, где каждый компонент был расписан до последней гайки, до последнего винтика.

Он сам не ожидал, что справится так быстро. Видимо, многолетний опыт инженерной работы давал о себе знать, даже если тело было молодым, а руки ещё не до конца привыкли к чертёжным инструментам и рейсфедерам.

На третий день, в пятницу утром, Андреич вызвал его на кафедру и коротко сообщил, что встреча с начальником цеха назначена на понедельник. Артём поблагодарил и уже хотел уйти, но преподаватель задержал его, положив руку на плечо.

— Соколов, — сказал он, понизив голос почти до шёпота, хотя в коридоре никого не было. — Я говорил с Михалычем, это начальник сборочного цеха номер семь. Он мужик толковый, грамотный, но осторожный до крайности, семь раз проверит, прежде чем слово дать. Не пытайся ему врать и не обещай того, чего не можешь сделать. Будь честным, говори как есть, и, может быть, что-то получится.

— Я понял, — кивнул Артём.

— И ещё, — Андреич снял очки и потёр переносицу усталым жестом. — Денег у завода нет. Вообще ни копейки. План горит синим пламенем, зарплату задерживают уже второй месяц, поставки комплектующих срываются одна за другой. Если ты думаешь, что тебе дадут станки и людей просто так, по доброте душевной, — выбрось это из головы прямо сейчас. Придётся предлагать что-то взамен, что-то, что принесёт заводу реальные деньги.

Артём снова кивнул. Он знал это и без Андреича. В прошлой жизни он видел, как умирали заводы — медленно, мучительно, с долгами по зарплате, с пустыми цехами и отчаявшимися людьми. Чтобы получить доступ к мощностям, нужно было предложить не просто красивую идею, а готовый, просчитанный план, который принесёт заводу живые деньги в самое ближайшее время.

С этим планом он и шёл сейчас по коридору, обдумывая дальнейшие шаги. Понедельник давал ему три дня форы — пятницу, субботу и воскресенье. Три дня, чтобы раздобыть начальный капитал, без которого все его чертежи и спецификации оставались просто бумагой.

В кармане по-прежнему не было ни копейки. Восемь рублей, с которыми он проснулся в этой жизни, ушли без остатка на два корпуса — игрушечный оранжевый от «Ну, погоди!» и тяжёлый железный от заводского тестера сигналов. Стипендия задерживалась уже вторую неделю, и когда её выдадут, не знал никто. У родителей просить было стыдно, да и не дали бы они — отец всегда считал, что деньги должны зарабатываться трудом, а не попрошайничеством, и воспитывал сына в той же строгости.

Значит, нужно было заработать самому. Причём быстро.

Он вышел из института и направился в сторону центра, размышляя на ходу. Был жаркий июньский полдень, солнце стояло высоко в зените, и асфальт на тротуарах уже начал плавиться, источая лёгкий запах гудрона. Город жил своей обычной жизнью: женщины с авоськами и хозяйственными сумками спешили по магазинам, мужчины курили у проходных, стряхивая пепел на землю, дети гоняли потёртый футбольный мяч во дворах между панельными пятиэтажками. Никто из них ещё не знал, что через полтора года начнётся совсем другая эпоха, которая перевернёт их привычный мир.

У гастронома на перекрёстке улиц Циолковского и Гагарина снова стояла длинная очередь — на этот раз за сахаром. Артём машинально отметил цену, написанную мелом на картонке, приклеенной скотчем к стеклу: рубль восемьдесят за килограмм, не больше двух кило в одни руки. Через год сахар будет стоить пять рублей, через два — двадцать пять, а сразу после гайдаровской реформы взлетит до небес. А пока люди стояли и терпеливо ждали, переговариваясь о том, что опять всё дорожает и что так жить невозможно.

Он прошёл мимо очереди и свернул к рынку. На этот раз не на радиорынок, а на вещевой, который раскинулся на площади перед автовокзалом. Здесь торговали одеждой, обувью, бытовой мелочью — всем тем, что привозили челноки из Польши, Турции и Китая. Рынок гудел, как растревоженный улей, пах пряностями, дешёвым пластиком, жареными пирожками и ещё чем-то неуловимым, что всегда сопутствует большой торговле.

Артём медленно пошёл вдоль рядов, разглядывая товар и прикидывая цены. Кожаные куртки-косухи — от трёхсот рублей за штуку. Джинсы «Levi's» — двести пятьдесят, если настоящие, а не польская подделка за восемьдесят. Кроссовки «Adidas» с тремя полосками — триста, и то не факт, что оригинал, а не турецкая копия, прошитая кривыми нитками. Кассетный плеер «Sony Walkman» — девятьсот рублей, почти пять полных инженерских зарплат.

Но его интересовало не это.

Он искал товар, который можно было купить дёшево сейчас и продать дорого через месяц, используя знание будущего. Это была старая как мир схема — купи на спаде, продай на пике. Только в 1990 году спадов и пиков было больше, чем в любую другую эпоху, потому что страна неслась в пропасть с бешеной скоростью, и цены прыгали, как испуганные зайцы.

Он остановился у прилавка, где пожилая женщина в тёмном платке торговала посудой — эмалированные кастрюли, сковородки с толстым дном, чайники со свистком. Товар был советским, скучным, без дизайна, но добротным и качественным.

— Почем кастрюля на три литра? — спросил он просто так, чтобы завязать разговор и заодно проверить цену.

— Пятнадцать рублей, — ответила женщина, пододвигая кастрюлю ближе. — Бери, парень, хорошая кастрюля, эмаль ровная, без сколов. Ещё бабушку твою переживёт.

Артём кивнул и пошёл дальше. Пятнадцать рублей за трёхлитровую кастрюлю — это была нормальная, стандартная цена 1990 года. Но он знал, что через год такая же кастрюля будет стоить пятьдесят, а через два — двести. Если бы у него были свободные деньги, он мог бы скупить партию посуды и перепродать её после либерализации цен с тройной прибылью.

Но денег не было. Значит, нужно было найти то, что можно заработать вообще без вложений, на одном лишь знании.

Он вышел с рынка и сел на лавочку в тени старых тополей, которые росли вдоль автовокзала. Нужно было думать, анализировать, перебирать варианты.

Информация. Вот что было его главным капиталом. В будущем информация стоила миллионы, но здесь, в 1990 году, люди ещё не понимали её истинной ценности. Они жили в мире, где всё решали связи, блат и партийные билеты, а не знания и компетенции. Артём же знал то, чего не знал никто в этой стране. Он знал даты, курсы валют, решения правительства, которые ещё не были приняты. Он мог предсказывать события с точностью до дня.

Как на этом заработать прямо сейчас?

Можно было пойти в газету и предложить платные прогнозы. Но кто станет слушать двадцатилетнего студента без имени и репутации? Можно было играть на валютном рынке — но для этого нужен был стартовый капитал, которого не было. Можно было консультировать бизнесменов — но бизнесменов в Рязани пока ещё почти не существовало, одни кооператоры, которые торговали шапками и кроссовками и не нуждались в консультациях.

Он перебирал варианты один за другим и отбрасывал их, как пустую породу. И вдруг его осенило, словно лампочка зажглась над головой.

Дефицит.

В 1990 году в Советском Союзе был тотальный дефицит всего на свете — от мыла до автомобилей, от колбасы до телевизоров. Люди стояли в очередях за самым необходимым и готовы были переплачивать, лишь бы получить товар без многочасового стояния. Но дефицит был неравномерным, пятнистым. В Москве можно было достать то, чего не было в Рязани. В Прибалтике продавали то, что не доезжало до Центральной России. На Дальнем Востоке лежали японские товары, которые в европейской части страны видели только на картинках в журналах.

Если знать, где какой товар в избытке, и уметь быстро его перебросить, можно было делать деньги буквально из воздуха, на одной лишь разнице цен.

Артём знал географию дефицита. Он помнил, что в Прибалтике в 1990 году были относительно свободные рынки и можно было купить импортную электронику без очереди и без блата. Он помнил, что в Москве на «плешке» — площади трёх вокзалов — фарцовщики толкали японские магнитофоны, плееры и видеокассеты. Он помнил, что через год границы откроются и челноки хлынут в Турцию за кожей и в Китай за ширпотребом.

Но всё это требовало денег, которых у него по-прежнему не было.

Тогда он вспомнил про сахар.

Сахар был стратегическим товаром, одним из столпов потребительского рынка. В 1990 году он стоил рубль восемьдесят за килограмм в государственных магазинах, но купить его было непросто — давали строго по талонам, не больше двух килограммов в одни руки. На чёрном рынке сахар стоил уже пять рублей за кило, и цена росла с каждым месяцем. Через год, после либерализации цен, сахар взлетит до десяти рублей, а потом и до двадцати пяти.

Но Артём знал кое-что ещё. Он знал, что в июне 1990 года в Рязанской области был неурожай сахарной свёклы, и к августу сахар из магазинов исчезнет полностью, выметенный подчистую. Зато в соседней Тамбовской области урожай был отличным, и там сахар пока ещё лежал на полках относительно свободно. Особенно в райцентрах, где были свои сахарные заводы и куда не добирались перекупщики из крупных городов.

Разница в цене между Рязанью и каким-нибудь райцентром Тамбовской области составляла примерно рубль на килограмме. Если купить мешок сахара в том же Уварово за рубль пятьдесят и продать в Рязани оптом по три — чистая прибыль около ста рублей с мешка. Сто рублей за одну поездку. Половина месячной зарплаты инженера.

Но для этого нужен был стартовый капитал в сто пятьдесят рублей. А у него не было даже пятнадцати.

Он снова зашёл в тупик. Деньги нужны были, чтобы заработать деньги, а взять их было неоткуда. Замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода.

Артём поднялся со скамейки и пошёл обратно в общагу, размышляя на ходу. Можно было занять у Паши, но у того самого были копейки, которых едва хватало на еду. Можно было попросить у родителей, но отец не дал бы ни рубля на спекуляции — он был человеком старой закалки и считал торговлю недостойным занятием для советского человека. Можно было продать что-нибудь из вещей, но продавать было нечего, кроме старых советских джинсов и поношенной куртки.

Оставался последний вариант — найти компаньона с деньгами.

В общаге он застал Пашу за привычным занятием — тот сидел на койке и переписывал конспект по теоретическим основам радиотехники, периодически отвлекаясь на журнал «Юность», который лежал у него на коленях раскрытым на странице с какой-то фантастической повестью.

— Паш, — сказал Артём, садясь напротив и устало вытягивая ноги. — Ты говорил, у тебя есть знакомые с деньгами?

— Есть, — Паша отложил журнал в сторону и сел прямо. — А что?

— Мне нужен займ. Сто пятьдесят рублей на неделю, не больше.

Паша присвистнул и покачал головой, почёсывая затылок.

— Сто пятьдесят? Ты с ума сошёл, Сокол. Где я тебе такие деньги возьму? У меня у самого последняя десятка до стипендии.

— Ты сказал — у тебя есть знакомые.

— Есть, но это не значит, что они будут давать студенту полторы сотни без гарантий и без расписки, — Паша потёр подбородок, обдумывая ситуацию. — А на что тебе вообще такая сумма?

Артём рассказал про сахар, про неурожай в Рязанской области, про Уварово, про разницу в ценах. Паша слушал молча, не перебивая, и по его лицу было видно, что идея нравится ему всё больше и больше.

— Слушай, — сказал он, когда Артём закончил. — У меня есть дядька, он кооператор. Ну, знаешь, держит палатку у автовокзала, торгует всякой мелочью — сигаретами, жвачкой, шоколадом. У него деньги водятся, он недавно машину новую купил. Если я попрошу — может, и даст. Но ему нужна будет доля, и немалая.

— Сколько?

— Половину прибыли, не меньше. Он такой человек, лишнего не упустит и чужого не возьмёт, но и своего не отдаст.

Артём задумался на минуту. Половина прибыли — это много, очень много. С другой стороны, если прибыль составит около шестидесяти рублей, половина — это тридцать рублей в его карман. Тридцать рублей за неделю работы — очень приличные деньги для студента. А главное, это был стартовый капитал для следующих, более крупных операций.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Половина прибыли. Поговори с дядькой завтра утром, не откладывай.

— Договорились, — Паша хлопнул его по плечу и широко улыбнулся. — А ты, Сокол, становишься деловым человеком. Глядишь, через год будешь на «Мерседесе» ездить, как новый русский.

— На «Жигулях» для начала, — усмехнулся Артём. — И то если получится.

На следующий день, в субботу утром, Паша ушёл к своему дядьке договариваться о займе, а Артём решил навестить родителей. Он не был у них с того самого дня, как проснулся в этом времени, и чувствовал за это глухую, саднящую вину. Заводской микрорайон встретил его привычной тишиной: те же панельные пятиэтажки, те же скамейки у подъездов, те же старушки, лузгающие семечки. На клумбе перед домом цвели бархатцы, и их запах смешивался с запахом нагретого асфальта.

Мать открыла дверь и всплеснула руками. Она была в своём обычном ситцевом халате и с бигуди в волосах — явно не ждала гостей. Увидев сына, она просияла и тут же принялась хлопотать: усадила его на кухне, поставила чайник, достала из холодильника всё, что было. Холодильник «Минск» гудел ровно и привычно, и этот звук был Артёму знаком с детства.

— Как ты там, в общаге-то? — спрашивала мать, нарезая хлеб. — Кормят хоть?

— Кормят, — соврал Артём. — В столовой хорошо готовят.

— В столовой, — мать покачала головой. — Знаю я эти столовские обеды. Одно название. Ты ешь давай, я борщ вчерашний разогрела.

Борщ был наваристым, с говядиной, которую мать достала по блату через знакомую продавщицу в гастрономе. Говядина стоила три рубля за килограмм, но купить её без очереди было почти невозможно. Мать выкладывала на стол всё, что было в холодильнике: солёные огурцы, чёрный хлеб, сало, которое привёз кто-то из деревенских родственников. Артём ел и чувствовал, как внутри разливается тепло — не от еды, а от ощущения дома, которое он почти забыл за эти недели.

Отец пришёл с работы позже. Он работал в субботу — на заводе была шестидневка, и начальник участка не мог позволить себе выходной. Николай Петрович вошёл в кухню, вытирая руки старой тряпкой, и молча сел за стол. Мать налила ему тарелку борща, и он принялся есть, не говоря ни слова. Артём смотрел на отца и думал о том, что в прошлой жизни тот умер от инфаркта в девяносто седьмом — прямо на заводе, во время ночной смены. Сейчас, в 1990 году, он был ещё жив, здоров и даже не подозревал о том, что его сердце начнёт сдавать через семь лет.

— Слышал, ты с радиозаводом дела ведёшь, — сказал отец, отодвигая пустую тарелку. — Михалыч звонил, хвалил тебя.

— Есть такое, — ответил Артём.

— Только смотри не зазнайся. Бизнес — дело такое: сегодня ты на коне, а завтра под конём. Я на заводе тридцать лет, всякое видел.

— Я не зазнаюсь, — пообещал Артём.

Отец кивнул и ничего больше не сказал. Но когда Артём уже собрался уходить, он вдруг остановил его в коридоре и сунул в руку десятку — мятую, сложенную в несколько раз.

— Возьми, — сказал он негромко. — Матери не говори.

Артём хотел отказаться, но отец уже повернулся и ушёл в комнату. Он стоял в коридоре, сжимая в кулаке десять рублей, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Отец, который всегда считал, что деньги должны зарабатываться трудом, дал ему эти десять рублей просто так — потому что видел, что сыну трудно. Это было больше, чем деньги. Это было признание.

В воскресенье утром Артём встал в пять часов, пока общага ещё спала беспробудным сном, и отправился на автовокзал. Десятку, полученную от отца, он не тронул — положил в отдельный карман как неприкосновенный запас. На операцию с сахаром у него были деньги дядьки Паши, и он собирался отработать их до копейки.

Билет до Уварово стоил семь рублей сорок копеек в один конец — чуть дороже, чем до Тамбова, потому что рейс был не прямым, а проходящим, с заездом в несколько райцентров. Автобус оказался старым, потрёпанным «Икарусом» с продавленными сиденьями, залатанными чехлами и стойким запахом бензина в салоне. Артём сел у окна и всю дорогу смотрел на проплывающие мимо поля, перелески и сонные деревни.

Пейзаж за окном был типичным для средней полосы России в июне. Бескрайние поля, засеянные пшеницей и сахарной свёклой, зелёные берёзовые рощи, мелькающие вдоль трассы, покосившиеся деревянные избы с резными наличниками. В деревнях люди жили своей размеренной жизнью, не подозревая о грядущих переменах, которые вот-вот обрушатся на страну. Им было всё равно, кто там в Москве — Горбачёв или Ельцин, — лишь бы зарплату давали вовремя, хлеб был в магазине, а в колодце не пересыхала вода.

В Уварово автобус прибыл около полудня, когда солнце стояло в зените и жара стала почти невыносимой. Артём вышел из душного салона и огляделся, вдыхая горячий воздух, пахнущий пылью и полынью.

Уварово оказалось небольшим, но уютным райцентром с населением тысяч в двадцать, раскинувшимся по берегам реки Вороны. Городок был типично советским: несколько панельных пятиэтажек в центре, частный сектор с деревянными домами и палисадниками на окраинах, пара школ, дом культуры с облупившейся лепниной и обязательный памятник Ленину на центральной площади. Но главное, ради чего Артём сюда приехал, — это Уваровский сахарный завод, один из крупнейших в Тамбовской области, который дымил своими трубами на восточной окраине.

Наличие сахарного завода означало, что сахар здесь был не привозным, а местным, и цены на него должны были быть ощутимо ниже, чем в областном центре. Артём видел завод издалека — большое серое здание с высокой кирпичной трубой, из которой валил белый дым. В воздухе пахло жжёным сахаром — сладковатый, немного приторный запах, который ветер доносил до самого центра городка.

Артём перекинул сумку через плечо и не спеша пошёл по главной улице — улице Ленина, — направляясь в сторону рынка, который, по словам словоохотливой женщины на автовокзале, располагался на Базарной площади. Городок жил своей тихой воскресной жизнью: старушки на лавочках лузгали семечки, обсуждая соседей, мужики пили пиво у ларька, дети гоняли на велосипедах по пыльным тротуарам. У гастронома «Ветеран» на углу улиц Ленина и Советской стояла небольшая очередь — человек пять, не больше. Артём машинально заглянул в витрину и прочитал цены, выведенные мелом на картонке: хлеб ржаной — двадцать копеек, молоко — тридцать копеек за литр, масло сливочное — три рубля за килограмм, сахар-песок — рубль сорок пять за килограмм. Рубль сорок пять. В государственном магазине, без очереди и без талонов.

В Рязани сахар стоил рубль восемьдесят по карточкам и до пяти рублей с рук. Разница была очевидной и впечатляющей.

Он прошёл дальше и оказался на Базарной площади — пыльном пространстве, заставленном деревянными прилавками и брезентовыми навесами. Рынок в Уварово был небольшим, но шумным и многолюдным. Здесь торговали всем подряд: овощами и фруктами с собственных огородов, молочными продуктами из окрестных деревень, мясом, рыбой, подержанной одеждой и обувью, какими-то железками, запчастями для тракторов и автомобилей. Пахло свежей зеленью, парным молоком и навозом — запахи, которые в городе почти не встречались.

Артём прошёлся по рядам, прицениваясь и запоминая цифры. Молодая картошка — тридцать копеек за килограмм, ранняя капуста — двадцать пять, огурцы — сорок, помидоры — пятьдесят. Свинина на мясном ряду — три пятьдесят за кило, говядина — три рубля, сало — два пятьдесят. Молочный ряд предлагал творог по рубль двадцать, сметану по рубль сорок, масло сливочное по три рубля — ровно столько же, сколько в магазине. Видно было, что частники и государственная торговля здесь сосуществовали мирно, без демпинга и конфликтов. Люди торговались, спорили, но без злобы — скорее по привычке, как делали их отцы и деды.