350 лет современной моды, или Социальная история одного обыденного явления

Средневековые технологии ткачества и шитья

Что касается технологий ткачества и шитья, то они оставались практически неизменными со времен Древнего Рима, т.е. были ручными, низкопроизводительными, ограниченными в средствах и скромными в результатах. Каждый шаг в технологиях давался человечеству поначалу с огромным трудом, приходилось преодолевать не только материальную скудость, но и моральное сопротивление переменам во всех сферах, – будь то в производительных средствах или изменении фасонов и тканей.

Совершим небольшой экскурс в историю ткачества, чтобы лучше понимать, о чём идет речь.

Прообразом ткачества было простое плетение. Раскопки стоянок древних людей в различных районах мира показывают, что уже в доисторические времена люди научились использовать ткацкую «раму» (иногда это были просто два столба, врытые в землю), на которую натягивались продольные нити – основа, которые переплетались с поперечными нитями – утком. Есть сведения, что в Ассирии и Вавилоне умели производить шерстяные ткани, было освоено крашение в красный, коричневый, голубой и желтый цвета.

Древний Египет был первой цивилизацией относительно развитого ткачества, которое отделилось от земледелия в период Среднего царства около 2 тыс. до н.э. и стало ремеслом, выполняемым в специальных ткацких мастерских профессионалами. В Древнем Египте ткацкий станок был усовершенствован: на раме появился передний вал, на который наматывалась ткань по мере ее изготовления; на задний брус перекидывались запасные нити основы, на концы которых подвешивались грузы, создававшие натяжение. Подъем ремизок вручную был заменен педальным механизмом, освободившим руки ткача для других операций. Ткач теперь мог не передвигаться вдоль рамы станка, а оставаться на одном месте. Уточная нить прибивалась гребнем, зубья которого делались из расщепленного тростника.

Однако Восток проявил свой не склонный к свободе характер еще на самой заре цивилизации. Ткали рабы, как, впрочем, и в античности, а вот на внешнюю торговлю тканями с Сирией и Месопотамией была введена монополия: только царь и жрецы имели право вывозить ткани за границу. Частные мануфактуры и купцы могли торговать лишь внутри страны. Эта ситуация воспроизвелась через несколько веков в другой восточной деспотии – Византии – в сфере торговли шелком, вывоз которого также контролировался императором.

В античные времена греки вырабатывали шерстяные и льняные ткани. И вплоть до VII—VI вв. до н.э. ткачество было домашним ремеслом. В домах греческой знати существовали отдельные помещения, где под присмотром хозяйки ткали рабыни. В Древней Греции появились многоремизные станки для выработки узорчатых тканей, в остальном античное ткачество уступало в техническом отношении древневосточному. Древнеримский ткацкий станок был примитивнее древнеегипетского. Единственным вкладом Древнего Рима было совершенствование приспособления для прокладывания уточной нити – челнока, который без существенных изменений сохранился в ручном ткачестве до наших дней.

Тем, что ткачеством занимались не свободные люди, а рабы, мало заинтересованные в инновациях, часто объясняют отсутствие какой-либо моды или хоть какого-то движения фасонов и тканей за 12 веков существования Древнего Рима. Для инноваций и искусных операций понадобилось личное мастерство свободного ремесленника, а для движения моды – участие творческой личности художника. Однако причин для того, что в обществе даже с относительной социальной мобильностью, каким был Рим, не возникло системы подвижной символической социальной дифференциации, может быть много. И они явно лежат не только в плоскости экономики и социологии. Ответ на этот вопрос нуждается еще в своих исследователях.

Техника ткачества раннего Средневековья имела значительно более низкий уровень даже по сравнению с античным. Ткани производились из овечьей шерсти и простейшего растительного волокна – льна. Для стрижки овец применялись ножницы римской формы – без гвоздика посредине. Затем шерсть вымачивали для удаления жира в щелочном растворе, сушили на солнце, удаляли инородные частицы, трепали и вычесывали металлическими или деревянными гребнями. Для изготовления шерстяной ленты использовали длинную деревянную раму, на которую натягивалась тетива, быстрая вибрация которой распутывала шерсть.

Следующий этап обработки шерсти – прядение – было исключительно женским занятием. Веретено даже стало символом женщины. Например, в английском языке слово «прялка», distaff171, означает и женское дело, и женщину. Прядение было традиционной домашней работой – и не только у крестьянок, но и у знатных дам. Веретено приводилось рукой в быстрое вращение и скручивало на себя образующуюся таким способом пряжу из пучка.

Ткачество состояло из нескольких последовательных операций. Сначала разматывали веретёна, в результате чего образовывались мотки пряжи. Затем определенное число нитей наматывалось на ткацкий навой, образовывая основу ткани, после этого челнок с утком проходил через основание, в результате чего и получалась ткань.

Готовые шерстяные ткани дополнительно валялись, чтобы сукно стало более плотным. Для этого ткань вымачивали в воде с золой и человеческой мочой, топтали ее ногами, затем промывали, отбивали и высушивали. Около XIII в. для валяния стали применять специальные водяные валяльные мельницы, состоявшие из двух деревянных молотов, поочередно бивших ткань. Валяние сбивало волокна в сплошную войлокообразную массу, убирая просветы между нитями утка и основы, а сукно «усаживалось», делаясь у́же и короче. Затем сукно ворсовали, придавая ему пушистость и мягкость. Для этих целей специально разводили растение ворсянку, соцветия которой – ворсильные шишки с крепкими чешуйками и острыми крючками – набивали на рамку с рукояткой, которой надирали поверхность ткани. Так как ворс получался неровным, сукно стригли ножницами, и только после этого ткань окрашивали. Так делали сукно в раннем Средневековье.

Льняную ткань делали примерно тем же способом. Лен отколачивали, чтобы очистить от головок с семенами, вымачивали для разъединения лубяных волокон от древесинных частей, затем сушили и мяли деревянными колотушками. После чесания из льна делалась пряжа для полотна при помощи веретена с более тяжелым каменным пряслицем.

Практически вся одежда, которую носили люди раннего Средневековья, изготавливалась непосредственно на месте, от производства ткани до шитья. Работа на сбыт существовала главным образом в крупных монастырских хозяйствах. Например, Райтенбахский монастырь в Германии славился своими льняными тканями, которые вывозились в Рим уже со второй половины XI века. Но в целом мы имеем довольно скудные представления и мало свидетельств о производстве этого времени. Лишь к XI в. начался медленный подъем уровня техники ткачества, после продолжительного упадка стали возрождаться, а затем и развиваться, ввезенные с Востока способы изготовления тканей. Появление в XII в. нового материала с Востока – хлопка, а затем и разведение шелковичного червя в Южной Европе сделало возможным изготовление и других тканей – хлопковых, шелковых и смесовых.

Проходили века, а ручное ткачество практически не меняло своей техники. На протяжении нескольких тысячелетий люди ткали на вертикальной раме, каковой пользовались еще в древности. И только около XIII в. в Европе появился ткацкий станок с горизонтальной основой, позволивший применить педальный механизм, поочередно поднимавший и опускавший навой с основой. Это ускоряло прокидку челнока и всю работу ткача. Одновременно появляется и новая прялка, вращающая веретено при помощи колеса, которая давала возможность левой рукой вытягивать волокна, а правой приводить в движение колесо. Эти механизмы значительно экономили время, но отношение к ним, как и ко всему новому, еще долго оставалось настороженным. Даже в самом передовом обществе того времени и центре европейского ткачества – Флоренции — до XV в. изготовленную с помощью колеса пряжу не брали на основу ткани. Вообще говоря, любые попытки механизации встречали упорное сопротивление и враждебность со стороны цеховых организаций. Так, в Докладе об отрицательных сторонах шелкового производства, представленный Кёльнскому совету Гергардом фон Везелем172 в 1490/91 гг., содержится такой рассказ: «Да будет известно, что к нам явился Вальтер Кезенгер, предложивший построить колесо для прядения и сучения шелка. Но, посоветовавшись и подумавши со своими друзьями… совет нашел, что многие в нашем городе, которые кормятся этим ремеслом, погибнут тогда. Поэтому было постановлено, что не надо строить и ставить колесо ни теперь, ни когда-либо впоследствии»173.

Боязнь ремесленников лишиться своего заработка вследствие конкуренции какого-либо механизма – вот, казалось бы, основа технического консерватизма исключительно в Средние века. Однако и здесь мы видим удивительное совпадение характера средневекового мастера с его неприятием новомодных технологий с характером первого кутюрье и основателя Синдиката Высокой моды Чарльза-Фредерика Ворта. По мнению Ворта, только обязательное применение ручного труда в противовес набиравшему популярность в конце XIX в. машинному обеспечивало качество и эксклюзивность изделия уровня Haute Couture.

И еще одно наблюдение, которое дает нам понимание, почему в ту эпоху внутрицеховое творчество не могло быть источником моды современного типа. Ремесленник, даже желая и имея интерес к переменам и совершенствованию, не мог произвести нечто, отличающееся от общепринятого образца. Любое расхождение могло быть признано не веянием моды, о которой тогда простой ремесленник вряд ли вообще имел представления, а дурным качеством вещи. Нельзя было произвольно изменить покрой, не подвергая товар риску уничтожения. Устав ткачих шелковых изделий города Кёльна от 1469 г. гласил: «Если старшины найдут, что работа неправильно исполнена и не является добротным товаром, то они отбирают его и представляют властям. Тот, у кого найдено это изделие, должен сам разрезать его на куски и сверх того уплачивает с каждого лота по 2 шиллинга штрафа»174.

Корпорация по самому своему укладу ограничивала личную инициативу, но была ли тогда потребность в такой свободе и много ли было «инициативы»? По формальным требованиям доброкачественности цех поддерживал рутину и цены на высоком уровне, не поощряя ремесленников к инновациям и открытиям. Старшины не были склонны покровительствовать талантам, которые могли поколебать привычки общины и навредить ее интересам. Не стоит и преувеличивать эти недостатки корпораций, ведь они вынуждены были конкурировать в вывозной торговле с корпорациями других городов (а вот они как раз могли способствовать модным изменениям), поэтому для успешного соперничества необходимо было совершенствоваться, но иногда действовал и прямой запрет.

Если мы рассмотрим виды и названия любых более сложных тканей, чем шерсть и лен, появившихся в лексиконе европейцев до начала активной модернизации и индустриализации, то увидим, что практические все они имеют восточное происхождение. Ситец – ткань из Индии, его название происходит от санскритского слова «пестрый». Слово «атлас» на арабском означает слово «гладкий». Название дамастовых тканей, или «дама», – плотных шелковых тканей, завезенных из Сирии, произошло от города Дамаска. Кашемир – тонкая ткань из особым образом собранной шерсти овец, первоначально изготавливаемой в индийском Кашмире. Миткаль – тонкая хлопчатобумажная ткань арабского происхождения. Муслин – хлопчатобумажная ткань, чье название происходит от города Мосула в Ираке. Парча – плотная шелковая узорчатая ткань с использованием золотых и серебряных нитей иранского происхождения. Сатин – тонкая плотная хлопчатобумажная ткань китайского происхождения. Тафта – тонкая гладкая шелковая ткань из Персии. Файдешин – плотная шелковая ткань, название которой происходит от французского faille de Chine – китайский фай. Чесуча – легкая шелковая ткань, также китайского происхождения.

Сравните эти прекрасные ткани с описанной выше «валяной шерстью», до которой домыслил Запад самостоятельно. И все эти ткани вместе с технологиями их производства были изобретены на Востоке задолго до того, как Запад узнал о них, привез их к себе, а затем научился производить. Как и многое другое, что появилось на Востоке гораздо раньше: например, китайцы уже использовали бумажные деньги, когда Карл Великий отчеканил первые серебряные монеты. Так почему же ткачество и, шире, – текстильное производство на Западе стало локомотивом индустриализации и привело к возникновению социального института моды, а Восток получил модернизацию вместе с имитацией западной моды в качестве колониального «подарка» от Запада? Ответ кроется отнюдь не в технологиях, ведь несмотря на свои технологические и научные достижения та же Китайская цивилизация не испытала технологического прорыва в индустриальную эру. Ее ремесленники так и продолжали обеспечивать только императорский двор. Народные массы оставались не образованы и бедны. Даже железо, в производстве которого Китай занимал лидирующие позиции, использовалось веками для изготовления оружия и украшений, а не орудий труда. Ответ в следующем. У молодой западной цивилизации уже в эпоху Средневековья стали формироваться иные социальные основы, часть которых мы уже рассмотрели выше. Прежде всего, это институт относительно свободного горожанина и ремесленника в рамках сильных, независимых корпораций, городская автономия и рост политического самосознания, движение в сторону разделения властей.

На исходе Средневековья в результате активизации торговли, подъема торгового капитализма и становления более независимого мануфактурного производства ситуация с инновациями начнет меняться. И здесь мы рассмотрим роль одной из самых харизматичных фигур нашего рассказа – фигуры купца. Меняясь и преобразуясь из авантюриста-разбойника в столп буржуазного общества, он проведет нас по разрушенным средневековым дорогам в ярмарки Шампани, через крестовые походы, в которых он часто и торговал, и воевал, в Ренессансные города Италии, где многие прекрасные здания и соборы построят на его пожертвования, в эпоху Великих географических открытий, которые он совершит в поиске новых торговых путей, а затем – и в Новое время, когда его вечная жажда перемен и наживы сорвет Запад в индустриализацию и мы, наконец, увидим рождение одного из самых удивительных и прекрасных человеческих изобретений – моды. Ведь, по большому счету, западный человек вначале научился воевать, затем молиться, потом торговать и только затем производить, заимствуя, а чаще – захватывая первые «свои» инновации на Востоке.

Средневековая торговля: первые купцы

Производство – дочь желания.

Мода, с точки зрения экономики, является стимулом потребления, который возникает лишь в процессе интенсивного торгового обмена, т.е. ключевой предпосылкой для начала становления института моды должно было стать появление обширного класса торговцев.

Классическая триада феодального общества, сформулированная епископом Ланским Адальбероном (977—1030/31), – «здесь одни молятся, другие сражаются, третьи же трудятся» – начинает разрушаться к концу Средневековья, когда к ней добавляются «те, кто торгуют». Постепенно «те, кто торгуют», стали той силой, что объединяла новую западную цивилизацию не меньше Креста Церкви и раздвигала ее вместе с мечами крестоносцев. Однако такая ситуация, нарушающая феодальное равновесие, далеко не сразу стала восприниматься обществом как справедливая.

Экономическое мировоззрение, как и сама жизнь раннего Средневековья, практически не выходила за рамки натурального хозяйства, а христианская мораль, очевидно, делала профессию торговца не самой достойной. Иоанн Златоуст175 (ок. 347—407) прямо говорил, что «ремесло купца неугодно Богу». В зрелом Средневековье Фома Аквинский176 (1225—1274) утверждал, что «торговля имеет в себе нечто постыдное».

Эльфрик Грамматик177 (955—1020) в классической поучительной «Беседе между учителем и учениками» характеризует разные профессии той эпохи. Наряду с монахом, землепашцем, ткачом, солеваром, рыболовом, охотником, кузнецом назван и купец. С точки зрения средневековой морали Грамматика, на первом месте стоит божественная служба, но между мирскими занятиями выше всего земледелие, потому что оно кормит всех. Купец же – не самый достойный персонаж, и он вынужден как-бы «оправдывать» свою миссию. В его уста вложены такие слова:

«Я полезен королю, знати, богатым и всему народу. Я вхожу на корабль со своими товарами и плыву в заморские края, продаю товар и приобретаю ценные вещи, коих нет здесь. Я привожу их с большим риском, подчас терплю кораблекрушение, теряя все свое имущество и едва спасая собственную жизнь».

Купец привозит дорогие ткани и одежды, драгоценные камни и золото, вино и масло, слоновую кость, железо и другие металлы, стекло. Собеседник спрашивает купца:

«Ты продаешь эти вещи за ту цену, за которую купил их?» — «Нет. Что же тогда дал бы мне мой труд? Я продаю дороже, чем сам купил, с тем чтобы получить кое-какую прибыль и прокормить жену с детьми»178.

А вот позднее, в одном из самых любимых христианами произведений Средневековья, «Золотой легенде», составленной около 1260 г. монахом-доминиканцем Иаковом Ворагинским, сам Христос был уподоблен купцу, который на «корабле креста» приплывает, дабы дать возможность людям обменять земные, преходящие вещи на вечные. То есть профессия купца к XIII в. уже была несколько морально реабилитирована. Так что же произошло на исходе Средневековья, что сделало купца достойным и уважаемым членом общества?

Есть один вопрос, касающийся средневековой торговли, на который очень важно ответить для понимания сути молодой западной цивилизации: если, как мы уже увидели, она была бедна, существовала на грани выживания и не обладала практически никакими прогрессивными производственными навыками, то чем вообще она могла торговать? Восток вплоть до конца Средних веков был неизмеримо богаче. Что мог ему предложить Запад в качестве обмена? Ответ простой: в существенных, массовых масштабах – ничего. Поэтому торговля велась лишь предметами роскоши, которые мог себе позволить правящий класс – феодальное сословие в классическом смысле этого слова, которое составляло менее 5% совокупного населения Запада. Причем роскошью в одежде было всё, что выходило за рамки простых, чаще неокрашенных домотканых тканей из суровой шерсти или льна. В обмен на эти крохи восточных богатств, помимо скудных ресурсов собственного хозяйства, к концу Средневековья из Европы было вывезено практически всё серебро.

Первые купцы – это, как мы помним, евреи или сирийцы, послужившие в средневековом «бестселлере» – «Золотой легенде» Якова Ворагинского —прообразами волхвов с дарами, загадочными восточными царями Каспаром, Мельхиором и Бальтазаром. Обладавшие достаточной степенью авантюризма, чтобы по опасным, полуразрушенным дорогам средневековой Европы, кишащим грабителями или рыцарями-разбойниками, доставлять предметы роскоши к западным королевским дворам. Ле Гофф пишет:

«Сколько препятствий нужно было преодолеть: лес с его опасностями и страхами, изборожденный, однако следами; бандиты, будь то рыцари или виланы, засевшие в засаде на краю леса или на вершине утеса; бесчисленные пошлины, взимаемые с купцов, а иногда и просто путешественников у мостов, на перевалах, на реках; скверное состояние дорог, где повозки тем легче увязали в грязи, чем более управление быками требовало профессионального навыка»179.

Остается только диву даваться, как вообще хоть какие-то товары удавалось довозить до покупателей.

Основным гужевым транспортом Средневековья были мул и осёл, поэтому дорога была не только опасной, но и долгой. Судя по контрактам, заключенным в 1296 г. на шампанских ярмарках, перевозчикам сукон и холстов требовалось две недели, чтобы попасть из Болоньи в Авиньон, дорога с шампанских ярмарок в Ним занимала более 20 дней, а из Флоренции в Неаполь – более 10. За это время их много раз могли ограбить, а товары могли испортиться, утонуть на переправах, вывалиться в дорожную грязь. И тем не менее, наш предприимчивый торговец, движимый то ли жаждой наживы, то ли поисками приключений, пересекал границы христианского мира, добирался до Африки и Крыма, проникал в Азию. Жан де Жуанвиль (1223—1317) – французский историк, биограф Святого Людовика и его соратник в Крестовом походе – во время плавания в Египет сам убедился, что купцы-авантюристы должны обладать безумной отвагой: