Требуется натурщик. Любовь не предлагать

Глава 4. Простыня и другие трудности

Июньское солнце, нахальное и ярко-рыжее, вовсю заливало мансарду через панорамные люкарны. В этом беспощадном свете студия выглядела совсем не так загадочно, как хотелось бы Полине: была видна каждая пылинка, танцующая над мольбертом, и каждое пятно от кофе на бархате дивана.

Мансарда Полины медленно переваривала быт, превращая его в искусство. Повседневные вещи испарялись в неизвестном направлении. Их место методично вытеснял арсенал живописца. Впрочем, всё к тому располагало. Недаром Полина влюбилась в эту квартиру с первого взгляда. Это было единое пространство под самой крышей, где потолок уходил резко вверх, обнажая старые балки, а огромные окна-люкарны смотрели прямо в бездонное московское небо.

До прихода натурщика оставалось тридцать минут, и Полина пребывала в состоянии, которое врачи называют острой тахикардией, а художники – творческим вдохновением с оттенком паники.

– Так, хаос. Хаос нужно структурировать! – скомандовала она самой себе, заталкивая ногой под диван стопку заляпанных эскизов.

Диван был гордостью мансарды: старый, обтянутый потёртым изумрудным бархатом, он стоял прямо под одним из окон. Когда-то этот диван был изысканным, теперь же служил одновременно и местом отдыха, и временным складом для чистых холстов. Напротив него располагалась зона кухни – крошечный пятачок с плиткой и медной раковиной, отделённый от остального пространства барной стойкой, на которой особым пасьянсом были разложены отмытые скипидаром палитры.

Кровать Полины пряталась в глубокой нише у дальней стены и удобно задёргивалась от посторонних глаз тяжёлой шторой цвета небелёного полотна. Рядом темнела узкая облупившаяся дверь в ванную, на которой крепились крючки. Здесь возле её халата с подсолнухами висели рабочие фартуки. Прочая одежда пряталась от краски в высоком угловом шкафу. Правда, чаще всего безуспешно. Почти все предметы её гардероба носили на себе след высокого искусства.

Центр комнаты занимала святая святых – мольберт, окружённый стопкой подрамников и столиками, на которых теснились банки с кистями и тюбики. Здесь творческий беспорядок достигал апогея: штативы ламп соседствовали с напольными вазами, в которых вместо цветов стояли рулоны ватмана, на широких подоконниках сохли коряги, найденные в парке для будущих натюрмортов, а на полки стеллажей и вовсе непросто было смотреть неподготовленному человеку. Бюст Сократа взирал с самой верхотуры с немым осуждением. Пауки облюбовали его лысую голову и любезно оплели её паутиной так, что она походила на модную чёлку.

– Свет! Свет – это наше всё, – суетилась Полина.

«Золотой час» за окнами, без сомнений, давал идеальное освещение. Но всё же ей хотелось чего-то иного. Более камерного и таинственного. Такого, что сблизило бы её с мастерами живописи прошлых эпох.

Полина начала задёргивать плотные льняные шторы, оставляя лишь узкие щели, в которые прорывались тонкие, как лезвия, лучи света. В комнате воцарился пыльный полумрак.

– Вот так намного лучше – прошептала она, задумчиво закусывая губу. – А теперь нам нужна магия.

Электрический свет не походил. Она понимала: если оставить обычные лампы, она просто ослепнет от смущения, рассматривая живую мужскую натуру в упор. Без цензуры. Нужна была мистика. Драма. Небольшая ширма, чтобы немного прикрыть её собственный панический страх перед обнажённым противоположным полом. Ей не хотелось признавать, но в том крылась одна из причин, почему она столь радикально отвергла идеальный свет «золотого» закатного часа, который так любят все художники и фотографы.

Полина бросилась зажигать свечи. В семь часов вечера, когда за окном вовсю кипела жизнь и плавился асфальт, это выглядело безумно. Она расставила их везде, куда смогла дотянуться. Большую часть расположила на полу вокруг импровизированного подиума из старой грузовой палеты, накрытой куском тёмного бархата, с которого предварительно отряхнула пыль. Сверху был поставлен табурет в роли почётного места для модели.

Она подготовила загрунтованный холст на мольберте, выбрала самую лучшую палитру и кисти и наточила карандаши. Завершающим штрихом стало торжественное поджигание аромапалочки сандала. Сладковатый дым тонкой сизой струйкой поплыл под стропила, смешиваясь с запахом льняного масла и скипидара. Полина с наслаждением втянула носом получившейся букет и мечтательно улыбнулась. А потом бросила взгляд на высокое зеркало у стены.

Там отразилась девушка в джинсовом комбинезоне и с нелепой розовой банданой, которой она прикрыла волосы. Вся её одежда была в мелких пятнышках краски, масла и растворителя. Но придумывать новый наряд времени не осталось.

– Ладно, сойдёт за авангард, – вздохнула Полина.

Она окинула придирчивым взглядом своё жилище. В мерцании свечей мансарда преобразилась. Тени удлинились. Таинственные золотистые блики плясали на стеклянных банках и медных ручках шкафов. Теперь это не было просто жильё чудаковатой студентки, а сакральное святилище.

Полина замерла у окна и выглянула в просвет между шторами. Внизу шумел Кутузовский.

– Спокойно, – выдохнула она, поправляя кисточку за ухом. – Это обычная анатомическая задача. Ничего сложного. Ничего страшного не произойдёт. Не съест же он…

Ровно в семь раздался стук в дверь.

Полина едва не подпрыгнула на месте. Сердце в груди заколотилось так, словно требовало корвалола, а не искусства. Она взяла себя в руки и на негнущихся ногах пошла открывать.

На пороге стоял Макс. Если бы он пришёл в своей рабочей майке-алкоголичке, было бы проще. Но он явно подготовился. На нём были надеты тёмно-синие джинсы и простая, ослепительно-белая футболка, которая в полумраке коридора сияла, как нимб. Пахло от него свежестью и хорошим парфюмом, который Полина учуяла ещё в подъезде и приняла за дезодорант. Помылся, значит. То ли борщ понравился, то ли просто с уважением отнёсся к поставленной задаче.

Макс сделал шаг внутрь и замер.

Его взгляд по-хозяйски прошёлся по мансарде: от зашторенных в разгар дня окон до мерцающих повсюду свечей. Он принюхался. Густой, сизый дым сандала к этому моменту уже плотным слоем висел под потолком.

Макс медленно повернулся к Полине.

– Ого, – выдал он, и в его глазах тут же заплясали знакомые черти. – Лисицына, я, конечно, слышал, что вы, художники, – народ с приветом, но я не знал, что приглашён на спиритический сеанс. Мы будем вызывать дух Рембрандта или ты всё-таки планировала меня рисовать?

Что ответить, Полина не знала. С его появлением в её скромном жилище все остроты как-то разом повыветрились, а паника торжественно захватывала тело, вызывая оцепенение.

Макс тем временем засунул руки в карманы и неторопливо прошёл в центр комнаты, отчего пространство мансарды, казавшееся Полине огромным, вдруг съёжилось. Он был слишком крупным и шумным для её крошечного и хрупкого мира.

– Только предупреждаю, – Макс обернулся к ней, остановившись у подиума, и саркастично выгнул бровь, – в жертву меня приносить нельзя. У меня завтра доставка итальянской плитки на десять утра на другом объекте. Хозяин очень расстроится, если я буду занят в загробном мире. И что это за запах? – он шумно втянул носом воздух. – Ты решила окурить меня, как пчелу, чтобы я не кусался?

– Это сандал! – Полина попыталась придать голосу твёрдость, но вышло скорее жалобно. – Он помогает настроиться на созерцание. И свет. Свечи дают живую тень. Это классический метод работы с формой.

– Классический, значит? – Макс усмехнулся и подошёл к мольберту, скользнул взглядом по чистому холсту, затем наклонился над столиком с её богатым арсеналом. – Слушай, Лисицына, а ты уверена, что этого инструмента хватит, чтобы передать все мои… достоинства? – он подмигнул ей с абсолютно невозмутимым видом. – Или мне стоит подождать, пока ты разыщешь кисть побольше?

Полина вспыхнула.

– Хватит издеваться. Раздевайся и садись на табурет, – она указала на палету, накрытую бархатом. – Мы и так теряем время.

– Как скажешь, босс, – Макс подошёл к импровизированному трону.

Он остановился, глядя на Полину. В мерцании свечей его глаза казались почти чёрными. Не прерывая зрительного контакта, он медленно завёл руки за спину и ухватился за край своей футболки.

Полина вдруг осознала, что забыла, как людям полагается моргать.

Одним коротким, плавным движением Макс стянул ткань через голову. В полумраке мансарды, подрагивающем от огней, этот жест выглядел пугающе интимным. Белая футболка полетела на спинку изумрудного дивана, и перед Полиной предстала та самая безупречная структура, которая грезилась ей лишь в самых смелых снах. Свет свечей мазнул по рельефу его груди, выделил чёткие линии пресса и глубокую впадину между ключиц.

Слишком близко. Слишком реально. И слишком… много.

Макс растерянно переступил с ноги на ногу. Он бы выглядел как ожившая статуя, если бы не эта его невозможная, дерзкая ухмылка.

– Ну что, Лисицына, – его голос стал на октаву ниже, вибрируя в тишине комнаты. – Как на приёме у врача: до куда раздеваться? Совсем? Или оставим штаны для интриги?

Во рту у Полины мгновенно пересохло, словно она только что проглотила горсть сухого пигмента. Она понимала: для полноценной анатомической серии ей нужны бёдра, нужно видеть, как крепятся мышцы к тазовым костям, как ложится тень на четырёхглавую мышцу… Но смотреть на Макса «без купюр»? Вот так сразу?!

Её мозг выдал аварийный сигнал. Замигала красная лампочка.

– Стой! – почти выкрикнула она, выставив перед собой ладонь, будто защищаясь. – Останься так! То есть… не так.

Она собралась с духом и героически бросилась к высокому шкафу, едва не снеся по пути мольберт, и выудила оттуда чистую белую простыню, пахнущую лавандовым кондиционером.

– Вот, – Полина всучила ткань Максу, стараясь смотреть исключительно в район его солнечного сплетения. – Сними, пожалуйста, уф-ф-ф… совсем всё. Но прикройся. Я сделаю красивую драпировку. Как у греческих статуй. Чтобы… ну… чтобы твоя интрига всё-таки осталась прикрытой.

Макс принял простыню, и его брови взлетели вверх.

– Лисицына, ты определись: мы тут ваяем шедевр для вечности или играем в «скромную горничную и развратного барина»? – он коротко хохотнул. – Ладно, отворачивайся, а то ещё в обморок упадёшь, а я первую помощь оказывать не умею.

Полина послушно крутанулась на пятках, чтобы целомудренно уставиться в стену.

Но она совсем забыла про старое высокое зеркало, которое стояло прямо перед ней.

В отражении, как в кинотеатре, транслировалось всё.

Она увидела, как Макс без малейшего стеснения расстегнул ремень и скинул джинсы на диван. Полина затаила дыхание. Когда он остался в одном белье, её взгляд невольно зацепился за широкую резинку чёрных боксеров.

«Calvin Klein», – меланхолично прочитала она, беззвучно шевельнув губами, а потом лихорадочно подумала, пытаясь успокоить пульс: «Наверное, на маркетплейсе взял. Я тоже люблю, чтобы всё типа брендовое было. Только на моих палёных трусах написано «Celvin Сlein», а у этого всё без ошибок. Внимательно выбирает. Наверное, даже отзывы догадался почитать. Молодец какой…»

Но когда Макс, стоя к ней спиной, взялся за край белья, Полина в панике зажмурилась и закрыла лицо ладонью. В ушах зашумел прибой и панически заорала одинокая чайка.

Она слышала шорох простыни, его ворчание и скрип палеты под его весом.

– Всё, Лисицына, выходи из сумрака. Я упакован по первому разряду.

Полина обернулась. Макс сидел на табурете, обмотанный белой тканью на манер римского сенатора, но это не помогало. Обнажённый торс, мощные плечи и сильные ноги, одна из которых была открыта почти до середины бедра, создавали в мастерской такую концентрацию тестостерона, что, казалось, даже выключенный лампочки в осветительных приборах вот-вот лопнут сами собой. Да что уж там! Во всём подъезде пробки вышибет к чертям!

– Так, хорошо, – просипела она. – Теперь нужно чуть подправить.

Она подошла к нему, стараясь дышать через раз. Руки дрожали. Полина наклонилась, чтобы красиво уложить край простыни, создавая те самые «классические» складки. Ей нужно было освободить линию бедра, чтобы поймать на ней блик от свечи.

Её пальцы случайно коснулись его кожи над коленом. Кожа была горячей и пугающе живой. Даже волоски на ней имелись.

Полина отпрянула так резко, словно её ударило током. Она задела ногой вазу с ватманами и едва не опрокинула её, поймав в последний момент.

– Эй, полегче! – Макс широко улыбнулся, глядя на её пунцовые щёки. – Я не кусаюсь, Лисицына. Ты чего дрожишь?

– Я не дрожу! – возмутилась она и снова приблизилась, чтобы через внутренний вой сирен и крики чаек закончить начатое. – Просто статическое электричество. В мансардах сухой воздух, физику в школе учить надо было.

– Конечно, всё дело в физике, – кивнул он, и в его голосе прозвучало нескрываемое удовольствие. – Видимо, у меня очень высокий заряд. Давай, маэстро, рисуй уже, пока я не превратился в настоящий мрамор от твоих взглядов.

Полина заняла место за мольбертом. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и взяла угольный карандаш. Нужно было просто начать. Провести первую осевую линию, наметить наклон плеч, поймать этот изгиб позвоночника…

– Так… – прошептала она, щурясь на натуру.

Она сделала первый штрих. Но рука, всё ещё помнящая жар его кожи, была чересчур напряжена. Уголь с противным сухим скрипом крошился, оставляя на девственно-чистом холсте жирный, неаккуратный след. Полина закусила губу и потянулась за клячкой – очень мягким ластиком, похожим на пластилин, – но та, словно назло, выскользнула из пальцев и упала под столик.

– Проклятье, – выдохнула Полина, наклоняясь за ней.

Когда она выпрямилась, её взгляд невольно зацепился за то, как блик от свечи играет на мышцах живота Макса при каждом его вдохе. Это было гипнотично и… мешало думать.

Полина потянулась за новым брусочком угля, но движение вышло неловким. Локоть задел высокую жестянку, в которой теснились кисти. Та опасно качнулась.

Пытаясь спасти положение, Полина сделала неловкий выпад. Она не упала, но кед предательски поехал вперёд, и она была вынуждена ухватиться за стойку мольберта, чтобы не приземлиться прямо на стол с её художественным арсеналом. Мольберт протестующе заскрипел, а кисти в банке устроили звонкую перепалку, едва не рассыпавшись.

Полина замерла, вцепившись в дерево. Розовая бандана съехала ей на самый лоб. В мастерской повисла тишина, нарушаемая только её сбивчивым дыханием.

Макс не шелохнулся. Он продолжал сидеть в заданной позе, но Полина видела, как в уголках его губ затаилась раздражающая усмешка.

– Лисицына, – негромко произнёс он, не поворачивая головы, – если это твой тайный метод психологического давления на натурщика, чтобы заставить меня сидеть смирно, то признаю: он работает. Я в ужасе.

– Я просто подбираю угол обзора, – соврала она, поправляя бандану дрожащей рукой.

– Угол обзора? – Макс наконец посмотрел на неё, и в его глазах, подсвеченных снизу огнями свечей, читалось откровенное веселье. – Я-то думал, ты решила устроить здесь небольшой погром для вдохновения. Поля, расслабься. Ты вцепилась в этот карандаш, будто это чека от гранаты. Выдохни.

– Модель не должна давать советы художнику, – попыталась она вернуть себе остатки достоинства, хотя щёки горели так, что, казалось, могли осветить мансарду без всяких свечей.

– Модель просто не хочет закончить этот вечер под завалами из твоих подрамников и прочего, – хмыкнул он. – Давай, Лисицына, сфокусируйся и попробуй ещё раз. Обещаю сидеть спокойно и даже не дышать слишком громко, раз это так сильно выбивает тебя из колеи.

Полина посмотрела на мольберт, потом на спокойного, ироничного Макса, и вдруг почувствовала, как злость на собственную неуклюжесть вытесняет панику. Она решительно выпрямилась.

– Ничего меня не выбивает. Сиди и не двигайся.

Спустя минут пять сосредоточенной работы над основными линиями Полина поймала себя на том, что больше не суетится. Она вдруг почувствовала, как комната вокруг перестала существовать.

За окнами постепенно стемнело, и густая синева московской ночи мягко прижала мансарду к крыше. Свечи догорали, их пламя стало длинным и ленивым. В этом зыбком свете кожа Макса приобрела оттенок античного мрамора, а тени в ямках над ключицами и между рёбрами стали казаться бархатистыми.

Полина погрузилась в работу.

Теперь её рука двигалась уверенно и плавно. Уголь больше не скрипел. Он вкрадчиво нашёптывал свои подсказки: где нажать посильнее, когда ослабить, какое место растушевать. На холсте оставались точные линии. В какой-то миг Полина перестала видеть в Максе несносного соседа, который включает перфоратор в восемь утра. Перед ней раскрывала свои секреты совершенная игра анатомии: то, как напрягается дельтовидная мышца при малейшем повороте корпуса, как ложится свет на косую мышцу живота, как благородно очерчен профиль.

Макс тоже затих. Его ироничная ухмылка стёрлась, уступив место спокойной сосредоточенности. В его молчании больше не было вызова или попытки придумать остроту побольнее. Словно между ними наступило внезапное перемирие, скреплённое запахом сандала и мерным шуршанием угля по загрунтованному холсту.

Время растянулось и замерло. Полина не знала, сколько прошло: тридцать минут или два часа. Она видела только свет и тень. Её глаза лихорадочно блестели, а пальцы, уже полностью чёрные от угля и графита, работали с точностью хирурга. В какой-то момент ей показалось, что она слышит, как ровно бьётся его сердце. Точно в такт её штрихам.

– Всё, – шёпотом произнесла она, опуская руку.

Полина моргнула, возвращаясь в реальность. Она чувствовала себя опустошённой, но внутри дрожало сладкое чувство победы. Это был не просто набросок будущей картины или академический этюд. Из графических штрихов и угольного тумана проступал её Аполлон. Он обещал стать именно таким, каким его яростно требовал профессор Григорьев.

Макс медленно выдохнул и расслабился, словно только что вышел из транса. Он потянулся, заставив суставы негромко хрустнуть, и поднялся с табурета, не забывая придерживать простыню на бёдрах.

– Можно посмотреть? – осторожно спросил он. Его голос в тишине комнаты казался непривычно мягким. Словно Макс боялся напугать Полину.

– Да, конечно.

Он подошёл и встал прямо за её плечом. В тесном пространстве между мольбертом и столиком его близость ощущалась физически. Полина почувствовала жар его тела и едва уловимый аромат парфюма, который теперь смешался с запахом кожи в головокружительном сочетании.

Их плечи на мгновение соприкоснулись через тонкую ткань её футболки, но этого хватило, чтобы по спине Полины пробежал оголтелый табун диких мурашек.

Макс долго молчал, вглядываясь в холст. В полумраке его лицо казалось чересчур серьёзным. Полина затаила дыхание, ожидая очередной шутки про котов и Аполлонов.

Но шутки не последовало.

– Ничего себе, – наконец произнёс он с неподдельным удивлением. – Так вот каким ты меня видишь, Лисицына…

Макс повернул голову и впервые посмотрел на неё по-другому. В его взгляде больше не было насмешливого превосходства. Он будто и вправду увидел перед собой художника. Настоящего, одержимого и удивительно талантливого человека, который только что сотворил чудо из куска угля и своих страхов.

– Знаешь, – он чуть склонил голову, так что его дыхание коснулось её виска, – кажется, я недооценил твой «экспрессивный метод». Думал, будут сплошные цветные кляксы. Прости.

Полина стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как здравый смысл окончательно проигрывает странному электричеству между ними. Внизу шумел Кутузовский, Сократ на полке хранил философское молчание, а сделка, которая начиналась как нелепая авантюра, вдруг показалась ей куда глубже, чем было задумано.

Глава 5. «Собака Баскервилей» на Киевской

Утро встретило Полину состоянием лёгкой эйфории. Она проснулась на своём изумрудном диване. Заснула она, даже не потрудившись раздеться. Просто вырубилась в обнимку с блокнотом, в котором красовались угольные наброски её несносного натурщика.

Пронзительно-прозрачный утренний свет заливал мансарду, подсвечивая остатки вчерашнего безумия: оплывшие свечи, мольберт с готовым эскизом, творческий хаос вокруг него и пустую табуретку на подиуме из палеты и синего бархата. Поверх табуретки белела аккуратно сложенная простыня.

Полина сладко потянулась, чувствуя себя как минимум младшей сестрой Микеланджело. Ей казалось, что после вчерашнего духовного единения между ней и натурщиком установилась некая незримая связь. Интеллектуальное перемирие. Тихий пакт двух творцов…

Уютные мечты прервал звук, который больше всего напоминал удар кувалды по обшивке танка. В дверь не просто стучали. Её планомерно пытались демонтировать.

– Лисицына! Подъём! – рявкнул знакомый баритон, в котором не осталось и следа вчерашней бархатистости. – Наш контракт вступил в силу, открывай!

Полина подскочила, минуя все промежуточные состояния между сном и полной бодростью. В зеркале мелькнуло нечто взлохмаченное и неумытое.

Она распахнула дверь, готовясь высказать всё о священном праве художника на сон, но слова застряли где-то в горле.

На пороге стоял Макс в рабочей одежде, тяжёлых ботинках и с кепкой козырьком назад.

Аполлон ушёл в отпуск до вечера. Вернулся ненавистный прораб.

Но самое страшное было ниже.

Рядом с Максом сидело… существо. Если бы Полина верила в мифы, она бы решила, что это конь, прикинувшийся собакой. Огромный дог угольно-чёрного цвета восседал у ног хозяина с таким невероятным достоинством, будто он, как минимум, лорд-канцлер на приёме у королевы. Его голова находилась ровно на уровне талии Полины, а умные, чуть печальные глаза смотрели на неё с явным сочувствием.

– Принимай пополнение, Лисицына, – Макс бесцеремонно шагнул в квартиру и провёл за собой зверя на коротком поводке. – Знакомься, это Цезарь. Великий, ужасный и вечно голодный.

Цезарь вежливо вошёл, шурша когтями по газетам, которые вместо ковра скрывали паркет, и тут же заполнил собой всё свободное пространство между кухней и мольбертом. Мансарда мгновенно стала казаться тесной коробочкой.

– Он точно не ест художников на завтрак? – пролепетала Полина, вжимаясь в дверной косяк.

– Только если они рисуют без вдохновения, – сухо отрезал Макс. Он передал ей поводок, и Полине показалось, что на другом конце этой хлипкой верёвочки не домашний любимец, а маневровый тепловоз. – Инструкция короче, чем твой список долгов ТСЖ. Гулять дважды в день: сейчас и вечером. За ушами чесать аккуратно: он млеет и может нечаянно уронить тебя весом своего восторга. Ест всё, но лучше не баловать со стола. И главное, Поля…

Макс наклонился к ней, и его лицо на секунду оказалось пугающе близко.

Опять этот запах. Опять это напряжение.

Но на этот раз он смотрел строго.

– На диван не пускать. Никогда. Ни под каким предлогом. Даже если будет умолять и притворяться щенком. Иначе твоему зелёному антиквариату наступит конец в течение пяти минут. Цезарь считает, что он декоративная болонка, и пытается свернуться калачиком на всём, что мягче бетона. Если он туда запрыгнет, ты его оттуда только лебёдкой снимешь. Поняла?