ПереКРЕСТок одиночества – 4. Часть 2

Глава первая. Долгий путь к чужому кладбищу…

Когда человека хотят обмануть или скрыть от него что-то важное, то либо отмалчиваются, отделываясь короткими односложными фразами, либо же говорят безостановочно, перегружая твой мозг обилием ненужной информации. Луковианец по прозвищу Чифф не умолкал уже третий час.

Я спокойно слушал и пока никак не оценивал его говорливость, понимая, что его возраст и радость от встречи нового собеседника, само наше местоположение и слегка напряженная от этого атмосфера на борту дают о себе знать.

Чифф выглядел полубезумным знаменитым профессором. Особенно с его носом картошкой, стоящими дыбом пегими волосами, самодельными очками и чуть нездорово блестящими за стеклами глазами, окруженными паутиной глубоких морщин. Облик дополняла клетчатая теплая рубаха с заплатами на локтях, меховая жилетка, обшитые мехом старые джинсы и красно-белые новогодние носки с оленями, выглядящие чуть ли не новыми. Чифф снял сапоги, как и все мы, а дорожные тапочки лежали на полу под его широким и явно личным коечным местом, требующим особого и более чем подробного описания.

Величать себя по прозвищу, а не по неназванному им имени он потребовал сразу же после нашего знакомства, попутно пояснив, что так его прозвали один уже умерший русский, как-то заявив, что луковианец говорливый и дерганый как от чифиря. С тем землянином общались три десятка лет, пока он не покончил жизнь самоубийством, предпочтя этот исход мучительной агонии из-за раздирающих левый бок многомесячных болей. А прозвище прижилось и луковианцу понравилось – он носил его в память о умершем друге.

Чифф был из тех, кто готов разговаривать сутками, но ни слова не сказать лично о себе и своих нуждах или проблемах. Эта та порода людей, кто, сидя на твоей кухне, слушает твое же нытье о всяких житейских мелочах вроде наоравшего начальника или вечно недовольной жены, утешает тебя, говоря, что все будет хорошо, а потом, скажем через пару месяцев, выясняется, что твой добрый слушатель скончался в ближайшей больничке от терзавшего его годами рака мочевого пузыря…

Я люблю послушать умных людей, а Чифф был не только умен, но еще и обладал пытливым характером, неуемной энергией и способностью обходиться аскетичным бытом. Такими раньше были первые исследователи и путешественники, оставившие после себя обширные путевые заметки, что до сих пор читаются не только взахлеб и с восторгом, но и с легким таким пугливым вопросом – а я бы так смог? Жить в лошадином седле, пить из луж, месяцами спать в клоповниках, не знать одиночества, сталкиваться с опасностями каждый день… Я немало прочел таких сейчас порой полузабытых книг. Взять хотя бы записи Гарина Николая Георгиевича, Пржевальского Николая Михайловича, Арсеньева Владимира Клавдиевича, Федосеева Григория Анисимовича и многих других талантливейших людей. Я немало прочел таких книг. А сидящий напротив меня Чиф… он, пожалуй, и сам мог бы свободно написать пару подобных произведений, где все до последней буквы правдиво и при этом порой пугает до коленной дрожи…

Впрочем, здешние бытовые и житейские условия были повыше аскетичных, но местность, кою мы сейчас неспешно преодолевали, следуя в кильватере за гусеничным вездеходом-бульдозером, была как раз из разряда «пугающих до коленной дрожи». Но внутри влекущей нас машины тепло и достаточно уютно, пара имеющихся окон задернуты плотными шерстяными шторами, в руке зажат стакан чая с медным подстаканником, а спокойная и интересная речь Чиффа заставляет забыть обо всем неприятном вроде того ледяного ущелья снаружи.

Машина была не моя – ее я оставил в родном Убежище, велев использовать ежедневно. За нее был в ответе Сергей Блат. Помимо меня здесь находилось еще двое землян из моей экспедиционной команды – радист Касьян Кондратович и бородатый Филимон. Первый отвечал за регулярные сеансы связи с базой, а Филимон, как всегда, с удовольствием трудился по хозяйству, в свободное время сидя с кружкой рядом с печуркой и внимательно слушая наши разговоры. Луковианцев было трое в нашей машине и еще пятеро сейчас находились в головном бульдозере. Небольшая экспедиция упорно двигалась вперед со скоростью медленно идущего человека. Иногда мы начинали двигаться назад – когда передней машине требовалось больше пространства, чтобы разгрести разбитые ей ледяные и снежные валы. Там впереди, помимо луковианцев, тряслась сейчас и Милена. Я сам не слышал, но Касьян Кондратович по большому секрету шепнул, что уходила девка с боем, буквально не дав лидеру Замка никакого выбора. В головной машине она сейчас тряслась из желания понаблюдать за механизмами считай самодельного бульдозера, построенного луковианцами почти с нуля.

Оба транспорта видали виды, но поддерживались в отличном состоянии, что было заметно буквально по каждой мелочи внутри салона и открытой моему взгляду кабине, где находились двое водителей. Третий луковианец большую часть времени проводил рядом с Филей. Мы путешествовали уже третьи сутки, так что у них было время сдружиться. Касьян Кондратович спал на спальной полке над моей головой. С нашей стороны нары двухэтажные, а напротив что-то вроде буквы «Н», где горизонтальная черта была кроватью Чиффа, а под ней приткнулся заваленный старыми книгами, бумагами, моделями вездеходов, кусками шестеренок и прочими вещами металлический стол с парой ящиков и вдвинутой под столешницу постукивающей при движении табуреткой. Каждый сантиметр пространства внутри этого перечеркнутого кроватью пенала был занят каким-нибудь приткнутым предметом., схемой, чертежом или рисунком. Там же покачивалась на гвозде винтовка, а в одном из углов плотно закрепили «икебану» – влитая в прозрачный материал веточка с тремя почти распустившимися розовыми бутонами.

Остальная часть салона вместила в себя еще спальные места, дровяную печь-плиту, несколько закрытых шкафов и вешалок с зимней одеждой. Здесь все продумано до малейшей детали. Нет неиспользованного пространства. Даже под потолком закрепили большие сети из шерстяных веревок, прекрасно удерживающие на себе медвежьи шкуры, запасную одежду, какие-то свертки и все прочее легкое, но объемное. А я вот не додумался – но исправлю эти недочеты сразу по возвращению.

А сейчас мы направлялись к месту, красиво названному Станция Пытливость. До него оставалось еще пара часов хода, деталей об этой промежуточной маршрутной точке я пока не знал, но узнать и не стремился, зная, что все увижу сам, а пока лучше послушаю Чиффа…

– Там у нас я тоже был профессором. И здесь им остался – уже не в первый раз повторил старик, разминая левое колено – Здесь понятно никаких академий и учебников нет и в помине. Все приходится познавать самостоятельно. Но я к каждому дню и даже часу стараюсь относиться так, что он проходил либо в познании, либо же в учительстве. С вами вот сейчас разговариваю – и сам учусь и вам быть может чем-нибудь полезным оказаться сумеем. Порой слушаю я людей, слушаю, а они все жалуются на те сорок лет одиночной отсидки в тюремном креста. Я удивляюсь! Как они нашли время скучать?! Для меня те сорок лет пролетели в мгновение ока! И ведь столько всего не успел… а как жалею, что со столькими умными людьми общение потерял! Эх! Я бы не отказался вернуться туда на десяток годков – при условии, что не растеряю умственных сил и жажды познания. Да и не все языки еще доучил – вот эстонский, киргизский и чукотский языки хромают!

– На русском вы говорите лучше моего. И при этом говорите естественно – как говорят обычные люди – заметил я – И я не слышу ни малейшего акцента. Браво. Все сорок лет прошли в познании и учительстве?

– Я делился чем мог – и люди со мной делились с радостью. Знаешь… за пару дней до того, как сюда угодить, я очень крупно поспорил со своим старшим коллегой. Мы чуть по-разному смотрели на жизнь. Он больше гнался за материальными благами и титулами. И меня корил, что я хожу в одних и тех же штанах годами и что не вылажу из пыльных библиотек. Деньги у меня всегда водились, но я их тратил только на книги – которые прочитывал, запоминал важное и тут же раздаривал соседям. Он меня все уговаривал скататься с ним и его семьей на море и заодно побывать в разных для нас знаковых и памятных местах. Еще он предлагал свою помощь в постройке уютного жилища для моей будущей семьи… Я с ним был в корне не согласен! Я всегда был уверен, что упор в первой половине жизни надо делать исключительно на совсем иное! Жизнь надо постигать! Вот куда силы тратить надо! Знаний набираться – и причем знаний различного спектра, включая практические навыки… В общем с коллегой мы во мнениях так и не сошлись. Он ушел обиженным и еще помню крикнул, что однажды я пойму, что зря потратил годы на познание бесполезного – да будет уже поздно, ведь лучшие годы позади. М-да… мы с ним так больше и не свиделись. Я угодил сюда и… только накопленные знания мне и помогли в тюремном кресте! – откинув голову, Чифф весело и молодо рассмеялся, хлопая себя по размятому колену – Вот ведь как бывает! А ты как считаешь, Охотник? На что надо делать упор в жизни? Семья? Наука? Что-то иное?

– Сочетать все это в разумных пропорциях? – предположил я – Так ответит любой обычный человек.

– Но ты ведь необычный, верно? Иначе не сидел бы сейчас здесь…

– Ну…

– Но ты и не влюбленные в материальные блага дурачок. Нет… я наслышан о тебе и твоих делах. Ты человек практичный, деятельный, трезво оценивающий свои силы и возможности. Ты не боишься рисковать и не страшишься навлечь на себя гнев… Ловко ты свистнул ту батарею я тебе скажу… Как выражаются в твоей родной стране – после этого у многих наших знатно подгорело в одном месте…

– Не слишком красиво вышло, конечно – хмыкнул я.

– Как по мне – так вполне красиво и даже дерзко – Чифф снова рассмеялся – Я как только узнал обо всем, а в те дни я был как раз на станции Пытливость, так сразу и заявил – он нам и нужен! Ведь, как говорится во многих и наших и ваших историях, умелый и проворный вор всегда в цене. Особенно если вор очутился в королевстве стариков, а сам он еще молодой, сильный и даже не тупой.

– Королевство стариков – медленно повторил я – Звучит мрачновато.

– Мрачности тут никакой нет, Охотник. Тут радость. Ведь хороша или плоха была наша жизнь, что подошла к своему стариковскому рубежу… но она была длинной и все еще продолжается. А сколько молодых не сумела перешагнуть за рубеж тридцатилетия? Лично мне – старому, но еще не уставшему от жизни луковианцу – есть чему радоваться. Как и многим другим! Поэтому нет никакой тут мрачности звучания. Мы старики – и этот факт, который необходимо признать. Возможно, я мудрее и умнее тебя, Охотник.

– Это почти несомненно.

– Рад, что ты всегда оставляешь хотя бы толику сомнения – улыбнулся Чифф – Но при этом я уже стар и немощен. Я все еще твердо держусь на ногах, я могу нести не слишком тяжелый рюкзак, могу даже вырубать дрова из-под снега, когда нужно. Но это, пожалуй, мой максимум – как и для большинства из жителей нашего стариковского королевства. Мы находимся в той ситуации, когда глаз видит – да зуб неймет. Так говорите вы. Так теперь говорим и мы – ведь луковианцы переняли очень много от вашей и от других культур. Вернись я сейчас на родную планету – и мне покажутся дикостью их взгляды на жизнь. Но не будем отвлекаться… нам старикам не хватает той обычно столь часто не замечаемой физической быстроты – сейчас я говорю как о движении, так и о скорости рефлексов. Но самое-самое главное – нам не хватает дерзости и смелости принять самостоятельное независимое решение. Вечно мы старики в чем-то не уверены и все медлим да медлим, норовя больше советоваться, чем предпринимать конкретные шаги. Возможно, мы настолько стары, что просто устали и боимся ошибаться. Ты читал книгу о Маугли? Там старый волк совершает прыжок…

– Акела промахнулся!

– Верно… старый волк промахнулся. А ведь не прыгни – так и промаха бы не было! Вот и мы старики медлим во всем, ну а если выбора не осталось и приходится прыгать, то дряхлый прыгун прыгнет слишком поздно или слишком слабо… Скорость, сила, дерзость, готовность принять нешуточные риски, готовность рубить с плеча и сносить головы врагов с плеч – вот чем отличается молодые вроде тебя от таких стариков как мы. И вот почему без этой свежей крови наше стариковское королевство обречено на погибель – сделав небольшую паузу, Чифф, задумчиво рассматривая набросок лошади на стене у изголовья своего «гнезда», спросил – Будешь спорить с этим утверждением?

– Нет. Так было и так будет – в любой сфере жизни. Старикам нужна сила и дерзость молодых, тогда как им не хватает стариковской осторожности и мудрости.

– Верно. Молодежи нужна осторожная мудрость, а старикам необходима молодая дерзость. Именно так людские поколения на протяжении развития всех наших цивилизация дополняли друг друга в совместном бесконечном выживании. При этом старики не только сдерживали своим авторитетом, но и обучали тех, кто позднее сам состарится и станет их преемником, впитав перед этим чужую мудрость, к которой добавит собственную нажитую прозорливость и не забудет поделиться всем этим с новыми молодыми поколениями.

– Портные обучают портняжек…

– Все так. Вот только в нашем стариковском королевстве нет и не будет портняжек – Чифф помрачнел – Пусть к нам и приходят новые поколения, но они столь же седые, как и мы сами. Не бывать молодому пытливому блеску в стариковских усталых глазах, а в их душах не бывать смелой безудержной дерзости, что не только толкает порой на почти верную смерть, но и помогает выжить в безнадежных ситуациях. Ты знаешь что ждет тебя там за станицей Пытливость, Охотник. И ты все же вызвался…

– Ну… во-первых, я уже не настолько молод и блеск в моих глазах поугас. Дерзость сменилась расчетливостью – чему я только рад. А насчет «вызвался» – я медленно покачал головой – Я никуда не вызывался. Пока я хочу лишь побывать в месте со столь пугающим названием как Ледяная Душегубка, осмотреться и оценить свои силы и возможности. Если пойму, что еще не готов – продолжения не будет.

– Разумно – кивнул старый луковианец – Разумно… Вот только ты забыл спросить сколько уже раз по пути туда я слышал ровно такие же слова, Охотник.

– И сколько?

– Никак не меньше семи раз, если мне не изменяет память – вздохнул Чифф и потянулся к висящей на стене тряпичной лоскутной сумке. Достав из нее толстую тетрадь в клеенчатом переплете, он открыл ее примерно посередине, пробежался взглядом по странице и кивнул – Да. Я не ошибся. И все те, кого я сопровождал к Душегубке… все они спокойно глядели мне в глаза и уверяли, что не собираются бездумно рисковать и намереваются трезво оценить свои силы. Они были людьми разными. Людьми из трех различных планет и трех различных цивилизаций. Они были разных возрастов и разных полов. Не было у них практически ничего общего. Но теперь появилось. Догадываешься в чем они теперь одинаковы?

– Все они не вернулись?

– Правильно, Охотник. Все эти трезвые рассудительные люди так и не вернулись. Всех их сожрала непроходимая Душегубка. А знаешь почему они погибли?

– Переоценили свои силы?

Чифф грустно улыбнулся:

– Нет. Свои силы они оценили верно. А вот Душегубку недооценили сильно. И их трудно за это винить – проклятая ледяная мясорубка хорошо умеет скрывать свои зазубренные клыки и выглядеть как невинный весенний цветок. Ты можешь глядеть на нее часами – но она затаится и не шелохнется. Однако стоит сделать пару шагов внутрь… и ее челюсти сомкнутся, забирая еще одну жертву. Поэтому не надо оценивать свои силы, Охотник. Ты мужик молодой, сильный и ловкий. Что тут оценивать? Ты оценивай саму Душегубку. И думай о ней не как о гиблом месте, а как о живом, коварном и очень подлом существе желающим твоей смерти…

– Благодарю за совет – тихо произнес я, задумчиво откидываясь на вибрирующую стенку вездехода – Благодарю за совет…

Станция Пытливость была примерно тем, что может представить себе немного знающий о Арктике человек – скоплением частично занесенных снегом построек, вытянувшихся в самом вверху достаточного крутого склона. Сначала мы поднялись на гребень вставшего у нас на пути длинного холма, откуда я через стекла кокпита и увидел станцию, отсюда выглядящую как зажегшееся на несколько мгновений и потухшее скопление белых и желтых тусклых огней. Как только вызванный коротким разговором по рации свет угас, мы снова двинулись за головным вездеходом, быстро преодолевшим очередной спуск. Оторвавшись от нас, бульдозер тяжело покрутился на дне ложбины, пробивая проход, после чего неожиданно отошел в сторону и потушил бортовые огни. Мы прошли в паре метрах от тускло освещенного кокпита, ответив кивками на кивки.

– Тут заносов нет – пояснил стоящий рядом со мной Чифф, как и я держащийся за спинку водительского кресла – Можем подняться и сами.

– Разумно – произнесла сидящая в правом кресле Милена, вернувшаяся к нам несколько часов назад и все еще продолжающая делать заметки несмотря на тряску и раскачивания машины – Чтобы не рисковать обеими транспортами и на случай эвакуации со станции?

– Вы очень прозорливы, юная леди – благожелательно улыбнулся Чифф, нашедший в лице Милены еще одного благодарного слушателя – Не кладите яйца в одну корзину и не загоняйте вездеходы в одну лузу… Удачно я выразился?

– Не совсем – хмыкнул я – Но суть мы уловили. Ого…

Гусеничная машина ходко пошла вверх, вгрызаясь стальными траками в снег. Вскоре стало ясно, что старый луковианец не ошибся – мы вполне справлялись сами, оставляя за собой ровный след. Огни не горели, и мы поднимались почти в полной темноте, а когда поднялись выше гребня, оставшегося позади холма, то пересекли зыбкую границу между тьмой и светом от Столпа.

Не удержавшись, я покинул кабину и, придерживаясь за специальные скобы и веревочные петли, осторожно шагая по наклонившемуся салону, добрался до задней части машины, где имелось небольшое квадратное окно. Там я чуть потеснил что-то бормочущего Филимона и тоже приник к стеклу.

Столп…

Он был далеко. Впервые так далеко. Так далеко от Столпа я не был еще ни разу – даже когда находился внутри летающего тюремного креста. Его бормотливый тоскливый шепот продолжал привычно пульсировать в ушах, а сам ледяной колосс продолжал оставаться более чем внушительный, но все же панорама изрядно изменилась и стала куда более фантастичной и угрюмой одновременно. Отсюда очертания невероятного создания просматривались куда отчетливей – порой расстояние решает многое. Длинные застывшие щупальца, нижняя часть мешкообразного тела…

– Жутковато, да? – прошептал Филимон, толкая меня кулаком в плечо – Вот прямо аж кишки подрагивают пугливо в брюхе… Подрагивают?

– Подрагивают – подтвердил я, говоря чистую правду.

А что еще можно испытать, глядя на подобное существо? Там вморожена в лед не щука и не палтус. Там застыл в ледяном плену монстр способный за раз сожрать даже не укладывающееся в голове количество людей. И в подобных случаях внешний вид уже не особо и важен, ведь страшат не щупальца, а его кошмарной жуткости деяния…

Разумна ли эта тварь в привычном для нас понимании?

А если да – то осознает ли, что приманивает и пожирает таких же разумных, как и она сама?

А может ли медуза быть разумной, но при этом находиться не просто на несколько ступеней выше нас по развитию, но подниматься вообще на другой параллельной лестнице разумности?

И тогда не являемся ли мы для этой твари кем-то вроде лошадей или дельфинов по уровню развития?

А ведь мы едим лошадей и дельфинов без особого сожаления – как и поедаем множество других живых созданий.

Я сам убежденный мясоед и менять это не собираюсь. Но сейчас, глядя на невероятную картину через квадратное окно в стальной корме вездехода, я искренне рад, что наши земные овцы и куры не научились строить заговоры…

Насмотревшийся Филимон с удовлетворенным вздохом отвалился от окна и, пользуясь почти выровнявшимся положением машины, неспешно пошел к своему месту. Мне тоже уже не хотелось вглядываться в светящийся лед, и я опустил взгляд чуть ниже, смотря при этом поверх вершин не столько высоких как штурмуемый нами холмов.

По пути сюда мы прошли длинным широким ущельем. Мы двигались между угрюмых ледяных стен с редкими земляными и каменными вкраплениями. Останавливались дважды, выгружая какие-то свертки, передавая их встречающим закутанным в меха фигурам. Перебрасывались с ними несколькими фразами, после чего двигались дальше. Оба раза я покидал машину и без малейшего стеснения осматривался. В первый раз мы оказались рядом с вмороженным в лед одноэтажным зданьицем с наглухо закрытыми металлическими ставнями окнами. Через открывшуюся ненадолго дверь и открытый тамбур я успел разглядеть на первом этаже небольшую комнату с обложенной кирпичами и камнями буржуйкой, пару покрытых шкурами коек и какую-то аппаратуру на длинном столе у стены. После того как мы снова пришли в движение, ущелье превратилось в ледяной тоннель, уходящий все глубже под землю. Помню, как я невольно поежился, представив нависшую над медленно ползущими стальными коробочками массу снега и льда…

По неправильной форме тоннелю мы двигались около часа. Не знаю сколько километров мы преодолели, но кольцевую зону падения сбитых Столпом тюремных крестов мы преодолели именно тогда. Об этом нам сообщил Чифф, не без гордости сообщивший, что именно он открыл этот подземный естественный проход и он же состоял в первой десятидневной экспедиции, когда они пешими пробивались в темноте сквозь снежные заносы. В той экспедиции погибло четверо упрямых стариков, а еще двое серьезно обморозились и после этого долго не прожили. Но потери были не зря – им удалось пройти через тоннель насквозь, провести разведку и обнаружить место, за которое они сумели зацепиться и позднее обжить. Так появилась станция Пытливость.

Вторая остановка была сразу после завершения тоннеля. Встречающие вышли из крайне узкой невысокой щели в ледяной стене. В ней же они и исчезли, утащив за собой большие свертки.

Все это наглядно показывало, насколько сильно луковианцы оторвались от нас землян. Пока мы там социальными классами мерились и похлебку с особыми добавками жадно хлебали, луковианские седоголовые разведчики упрямо тыкались во все стороны, щедро отдавая жизни, но при этом делая открытие за открытием.

Что ж… не в укор нам, но в похвалу им…

Вездеход выровнялся, проехал еще несколько метров и остановился. От кабины послышался голос Чиффа:

– Прибыли! Станция Пытливость! – не выдержав, он сбился со звучного серьезного тона и, по-мальчишески смешливо всхлипнув, добавил – Добро пожаловать на экскурсию, друзья мои. И я с немалым удовольствием выступлю гидом по этому гиблому месту…

Глава вторая

Станция Пытливость. Граница жизни и смерти

Притаившаяся у гребня высокого изогнутого холма станция была красиво и удивительно органично вписалась в этот мрачный снежный пейзаж. Почему-то мне сразу вспомнились многие старые фильмы о альпинизме и о покорении полюсов. Ведь именно в тех книгах я много раз видел такие вот невысокие каменные строения с низкими крышами, но удивительно толстыми стенами, подслеповатыми щелочками окошек, выдающимися вперед тамбурами и дверьми, в которые не войти, не согнувшись в три погибели. На крышах снежная шапка, белая вата укутала и стены везде, где ее не отбросили прочь старательные лопаты. Вездеход подошел к самой большой постройке вплотную, почти коснувшись примыкающего к дверям тамбура защитного навеса.

Покинув машину, я не стал торопиться внутрь, предпочтя встать под навес и оглядеться, благо несколько достаточно мощных ламп давали много света. Первое, куда смотрит в наших снежных краях бывалый человек, так это себе под ноги и вокруг. Снег вокруг был убран до каменистого основания вершины. Не везде, конечно, вокруг нас громоздились целые валы, позволяющие частично защититься от пронзительно холодного снега.

Я не заметил ни единого снежного червя, не говоря уже о медведях. В небе тоже хватало опасностей, но туда смотреть было бесполезно – что разглядишь в забитой снежной порошей черноте?

Вокруг вообще ничего живого – не считая нас, конечно. Заметив узкую тропинку, я вопросительно глянул на закутанного в меха Чиффа и тот кивнул, разрешая. Пройдя прикрытой узким навесом утоптанной дорожкой, через десяток шагов я оказался у края, частично заметенного снегом углубления с выложенными снежными блоками краями. Припорошенное белым тут в обилии лежало то, что в научных кабинетах принято нарекать неизбежными органическими отходами, а в быту называют просто – помойка. Я разглядел медвежьи кости и даже обрывки шкур. А вот это странно… Над ответом голову ломать не хотелось, так что я просто вернулся к навесу и шагая рядом с Чиффом – мы последние кто остался снаружи – вопросительно на него уставился. Он ответил не сразу. Сначала мы зашли в тамбур, гулко хлопнули дверью и там, стряхивая с себя снег, пока я опускал на скобы тяжелый засов, луковианец пояснил: