Вторник. №26, июнь 2021

Как мы не замёрзли

Фая прожила зиму с сумасшедшим… Я тебе завидую, Фая, сказал сумасшедший за пять дней до Нового года… Не пугай меня, Лёва… Ты станешь свидетелем трудового подвига, о котором расскажешь подругам по телефону… Я так и знала… Прочь сомнения, лапка, я сэкономлю семь тысяч пятьсот рублей. На которые куплю тебе беспроводной пылесос. Чтобы ты пылесосила опилки. Которые из меня сыплются. Когда я вхожу в избу после пилки горбыля. Который я купил за пятьсот рублей. Вместо дров, которые стоят восемь тысяч. Ты рада пылесосу?..

…Ну да, Лёва, я очень рада, только горбыль мороженый и, говорят, гореть не будет, а морозы обещают тридцатиградусные… Хаха, лапка! Я высушу его между печкой и стеной! И устрою тебе Африку! Мы будем танцевать голышом!..

Вот тут Фая поняла, что я свихнулся. И зиму мы не переживём.

О, эта сокрушительная вера в горбыль! О, эта бешено-рыжая, как закат на Селигере, американская пила «Орегон»! О, этот Андрюха Чипсанов, который научит меня подтягивать цепь, чтобы не висела, как трусы, и заливать куда надо двухтактное масло! О, эти бархатные опилки и рассыпчатый треск в печке! В ритме латиноамериканских танцев…

О, эта мышка, которая в такт печке потрескивает в чёрствой буханке на столе. Помните, ребята, она когда-то была буфетной. Но Фая напугала её шуршащими фантиками, и буханка стала ей родным домом. Теперь я должен спасти от тридцатиградусных морозов четыре живых души: Фаю, Лёву, Ричарда и буханковую мышку. Только, ребята, меня отвлекают…

…Я, Лёва, ты знаешь, матом не ругаюсь. Я же полковник, ё-моё. С другой стороны, если твой сосед – ведро г… Ну задавил мой Флип его драную утку, так я ж ему литр водки выставил и бульоном его вшивого пойнтера кормлю, а он по всей Ушне (три километра от Жарков) разнёс, что Флип уток давит, вот же ведро г…

…Ты видел, Лёва, пампа-рам? Что-что, глаза разуй, Лёва, пампа-рам! Васька, пампа-рам, своим трактором, пампа-рам, всю дорогу у пруда изгваздал, пампа-рам-парам-пам-пам!..

…О, как я вас понимаю, не знаю вашего отчества, но я, как и вы, обожаю творчество, которое идёт из глубины души, и пейзажи природы пишу, и стихи, которые ко мне приходят как откровение, да вы заходите в гости, как творец к творцу…

Сколько всего узнаешь, ребята, пока горбыль пилишь… Пам-пампам! Ё-моё!..

А берёзовых чурбачков в дровнике всё меньше. А уже минус двадцать пять на дворе… Лёва, может, прикупим дров?.. Как вам известно, ребята, я человек жадный. И не сверну с этого плодотворного пути. Будет Фае беспроводной пылесос! И Африка с танцами!..

…Что это, Лёва?.. Ноу-хау, лапка, «поперечно-диагональный» способ растопки… Звучит красиво, Лёва… Что есть, то есть… Слишком красиво, чтобы гореть… Прочь сомнения! «Поперечно-диагональный» перевернёт твоё сознание. Ты поймёшь, как удачно выскочила замуж…

Значит, так, ребята, закладываем два берёзовых чурбачка из прошлогоднего запаса поперёк и два по диагонали, а на них – подсушенные горбылины. Снизу – «Неман» за 1988 год, там графомания беспредельная. Смоль и береста для розжига – это для слабаков и для Фаи. А пока «поперечно-диагональный» разгорается, пойдём пилить дальше.

После оглушительных снегопадов горбылёвая куча у дороги похожа на жирного бегемота. Который прилёг отдохнуть. На месяца три-четыре. Разбираем лопаты, откапываем. А если в валенке дыра, спросите вы? Пришьём ломтик красной кожи от Фаиной бальной туфельки. Отвалится – приклеим его резиновым клеем. Отвалится – обмотаем скотчем. Отвалился – изолентой. Отвалится – стелькой сорок пятого размера подопрём дырку изнутри. А если она подло расползётся на полпятки, отдадим Васькам из Ушны (близнецы Вася-Ваня). Они подошьют как надо, если не пьяные…

Вы заметили полезный рассказ получается. Вот только с «поперечно-диагональным» мы, ребята, промахнулись. Не горит. Расколоть надо было горбылины. Да ладно, первый блин комом. Вот мой первый мюзикл «Повелитель мух» – как же я хотел потом исправить кое-что. Не дали, сказали, у нас аншлаги, не дёргай артистов, и вообще, знай своё место… Но тут я хозяин, и вас ждёт совершенство. Которое называется «колото-поперечно-диагональный»!

Как гром с небес тридцатипятиградусный! Сникла лапка моя, завернулась в одеяла и подушки. Боюсь, закуклится. А мы вот что, ребята, отправим её пока погулять, в супертёплой китайской куртке из Магадана (на премьеру летал). А сами для верности плеснём на «колото-поперечно-диагональный» дяди-Бориной самогонкой. Поддай жару, огненная вода! поддавала жару, когда приезжали Коля, Боря, Ася, Аня и дети их милые…

Но растапливать печку самогонкой… Ой, ребята, ой-ой-ой… Если Андрюха Чипсанов узнает, и если Антон Золотов узнает, и если Сашка Блинов узнает, и если Наташа Морозова узнает, и если Игорь Михайлов узнает, и если простой, как его трактор, Васька узнает, и если мой друг фермер Шапкин узнает – не простят. Варвар, скажут. А на их языке это по-другому звучит. Лучше вам не слышать…

Взял и потух. «Колото-поперечно-диагональный». Не спрашивайте почему. Потому что я идиот. «Щеплёно-колото-поперечно-диагональный» – вот что нам нужно. Не КОЛОТЬ горбылины надо, а ЩЕПИТЬ! Чтобы весело вспыхивали и безупречно сгорали. Вы вот что, щепите давайте, а я заложу берёзовые чурбачки, а между ними традиционно – «Неман» за 1988 год. У меня подписка на пять лет. Да здравствуют провинциальные графоманы. Ну и ваши горбылёвые щепки, ребята, если лениться не будете. И грянет Африка с танцами!

…Лёва, твоя Фая в сугробе застряла, надо бы откопать. Эту удивительную новость принёс мой друг фермер Шапкин. Ребята, на моём месте так поступил бы каждый. Беру лопату и иду Фаю откапывать. За ней это водится – ходить неторными тропами. Вижу – половину Фаи, от пояса и выше. А ниже снег изящно искрится. Памятник отважным первопроходцам. Но сердитый.

…Лёва, может, ты перестанешь фотографировать меня. Холодно, между прочим…

…Увы, Фая, наступили тяжёлые времена. «Щеплено-колото-поперечно-диагональный» прогорел, пока я тебя откапывал, дяди-Борина самогонка иссякла, ну и электричество отключили до кучи. Даже супчик не подогреть. Но мы ведь не сдадимся, лапка?.. Ты о чём, Лёва?.. О «шатре в поднебесье» – это я только что придумал. Вместо «щеплено-колото-поперечно-диагонального». Результат мозгового штурма. Будет гореть как миленький!.. Нет, Лёва, мы не сдадимся…

За что уважаю Фаю – за немотивированный оптимизм. Если честно, мы уже неделю спим в свитерах и штанах. Только не думайте, что я хочу вызвать жалость. Не её, а гордость за силу человеческого духа.

…Помните рассказ Джека Лондона «Костёр»? Зашкальный мороз. Клондайк. Золотоискатель промок, замерзает и последний его шанс – костёр, который он развёл обмороженными пальцами… Но с ёлки падает снег… Костёр погребён… Вой волков…

Ты только не вылезай из одеяло-подушечного кокона, лапка, тебя могут съесть голодные волки!.. Но сначала, Лёва, я съем жареную колбасу… Бедная-бедная Фаечка, начался бред… Вот куда она полезла? В чёрном шифоньере лежат только дырявые велосипедные камеры, на заплатки, да бессмысленные железяки – никто не помнит, зачем они, а выбросить жалко…

Сухой спирт! Из Петиных эмчеэсовых пайков! Ай да Фая! Ай да затейница! Скворчащая в жестяной вогнутой тарелочке на треугольных ножках, под которой горит сухой спирт, колбаса прекрасна! Она поддержит наши силы, пока я раскладываю «шатёр в поднебесье»…

Только сейчас заметил. Потому что Фая свечки зажгла, которые преобразили стол. Жилище в буханке двухэтажное! Мышка завтракает внизу, а обедает наверху. И тревожно наблюдает в окошко за Фаей. Ждёт от неё неприятностей. Вроде шуршащих фантиков. И от волнения ест, ест, ест… Я бы на её месте уже с картошку вырос.

А мы с Фаей смотрим в окно на фонари, которые обжаривают косой снежок и бегущую по дороге собаку. И думаем о том, что жизнь обязательно наладится и будет весна. Это важно, ребята. Чтобы фонари и косой снежок и бегущая собака, и ультрамарин в окне, а над крышей Лены Рыжей чтобы горела, как люстра из Икеи, роскошная луна Куинджи.

И чтобы Жарки улетали в космос. Крутясь, как бумеранг. Под мигание звёзд. И потрескивание буханковой мышки. Ребята, да их две! Ей-богу, я вижу два подрагивающих хвоста! Наша мышка позвала подругу. Вот откуда такой сочный хруст! Это два хруста! Стенки и крыша их дома становятся всё тоньше. Но пока держатся. Я уже за пять живых душ борюсь. А может и шесть. Ночью что-то в диване похрустывало.

Что удивительно, ребята, в промороженном насквозь космосе Жарки неплохо себя чувствуют. Да и Фая, завернувшаяся в свой уютный кокон. Да и я сам – слышите, как пощёлкивают клавиши ноутбука? Ночной квартет с печкой и буханковыми мышками. А может, и квинтет. И ничего этого нет у Вали и у Лены Рыжей, и у Виктора Михайловича, и у фермера Шапкина, да и у Васьки. Потому что у них есть газ, а мы не успели. Либо газ, либо космос, ребята.

…Давай, Лёва, я сама затоплю печку… Я вам расскажу, как Фая топит печку. Не для того, чтобы вы учились, конечно. А чтобы не думали, что я сексист. Значит, так – она накалывает здоровенный ворох острой, как спицы, смоли и вперемешку с берестой завёртывает в «Новую газету»…

…Посмотри, Лёва, всего одна «Новая газета» – и как горит!.. Ну да, горит. Но смоль и береста преходящи… Ко всему прочему, это как рисовать «Сикстинскую капеллу» красками Рафаэля. Как изобретать лампочку головой Эдисона. Как играть Первый концерт Чайковского пальцами Березовского… Мы с вами пойдём другим путём. Вы уже в курсе. «Шатёр в поднебесье». Если, конечно, меня не будут снова отвлекать. Но меня отвлекают!

…Лёва, ты ничего не замечаешь? И Ричарда не замечаешь? А знаешь почему? Потому что он почапал к дому Лены Рыжей! А ты догадываешься, на что способна Лена Рыжая, когда обнаружит, с какой целью он к ней причапал?..

…Ладно, Фая, пойду скажу Ричарду, чтобы гадил только в родные сугробы.

…Лёва, Ваня чистит дорожку. И Валя чистит дорожку. И Виктор Михайлович чистит дорожку. Вся деревня, Лёва, чистит дорожки, причём широкие, чтобы не спотыкаться, а не как у нас…

…Я рад за них, Фая, но это удел обычных людей. Они родились для того, чтобы чистить широкие дорожки. А я – чтобы написать рассказ, как они всей деревней их чистят, а я спасаю нас пятерых от замерзания «шатром в поднебесье». А может, и шестерых… Этого мало, Лёва… А я думал, много… Согласен, без обычных людей мир превратился бы в безраздельный сугроб. А без нас с вами, ребята, – в бессмыслицу…

…Лёва, ты обещал разрубить курицу… Значит, так. Курица из магазина «Светофор» (г. Муром, 70 км от Жарков) в замороженном виде похожа на гарпун. А стоит по семьдесят рублей килограмм. Вы не ослышались, ребята, – семьдесят!!! Это почти коммунизм. Естественно, я заказал Андрюхе Чипсанову две штуки. И вот… здоровенные, цвета недозрелой моркови, и без мяса. Любопытно, чем их там кормят. Может, костями? Были бы клювы подлинней, ими можно было бы загарпунить небольшого кита. Раздвинутые крылья не дали бы ему соскочить.

Я думаю, это секретная разработка. Кстати, Ричарду ужасно понравилось. Он схрумкал эти кости – треск стоял такой, что голова разболелась. Были у Андрюхи Чипсанова и более удачные покупки в Муроме, та же самая пила «Орегон», напильник к ней, сапоги с мехом, топорик для колки горбыля. Мы их обмывали. Обожаю, ребята, выпивать осмысленно. Особенно под Андрюхины рассказы, как он курсировал в девяностые на «КамАЗе» между бандитами и гаишниками. И все были чрезвычайно им довольны…

Ну а что «шатёр в поднебесье», спросите вы? Наверное, я вас огорчу, но жизнь не похожа на сказку. Дал дуба «шатёр». Прозевал я его! И всё из-за вас! Заговорили меня! Гляньте, что вы натворили, мерзавцы! Мелкие, как блохи, алые искорки в чёрной сырой бездне. Но нос не вешать! У меня, как вы знаете, не только золотые руки, но и золотая голова. На «шатре в поднебесье» свет клином не сошёлся…

Да, чтоб не забыть. Просто ещё один полезный совет. Если дровишки у вас в печке сгорели, не верьте им. Где-то там среди милых углей затаилась вполне ещё дееспособная головешка, от которой вы можете угореть. Если закроете заслонку. Значит, так. Шураните кочергой и прикройте на минуту дверцу. И откройте. Удивлены? А я нет. Эти язычки пламени – отрава. Но кто предупреждён – тот спасён. Ещё разок шураните. Вот теперь закрывайте.

Как вы понимаете, развал «шатра» не сломил меня. Иначе бы вы не читали сейчас рассказ «Как мы не замёрзли». И знаете, кто мне помог? Именно так, буханковые мышки. Под их мелодичный хруст очень хорошо думается. Давайте вообще не будем с ними бороться. Назовём их мышками Яковлева. Есть же лошадь Пржевальского. И вам такая мышка не помешает, ребята. Выводить гулять не надо. Питание – буханка на месяц. Я уверен, вам по карману. И размышлять помогает.

Значит, так, «ярость вулкана». Стенки «вулкана» выкладываем из четырёх коротких берёзовых старичков (друг на друга ставим). Между ними, само собой, – «Неман» за 1988 год. Сверху – самые тонкие и сухие горбылёвые щепки. На них – потолще. И ещё потолще. И ещё. И два берёзовых чурбачка завершают это изумительное архитектурное сооружение. Ну и, так уж и быть, добавим Фаиной смоли с берестой. Только не говорите ей.

А лучшем скажите. Это её подбодрит, повысит её эго перед днём рождения. У Фаи, как мне кажется, наступили критические дни. Она всё чаще подвергает сомнению мои ноу-хау. И всё больше надевает кофт. Я, конечно, залихватски шучу, но не все мои шутки попадают в цель. То и дело она замолкает и уходит в себя. Вся надежда на «ярость вулкана». Который напоминает горбылёвый бутерброд. Только не надо восхищаться, не люблю этого…

Мол, у нас, Лёва, как у тебя, не получится. Нам до тебя как до Эвереста… Мы чего попроще – картошечку пожарим с луком и посуду помоем с ферри. Никаких картошечек и посуд! Прекратить самоуничижение! У меня тоже, знаете ли, не сразу получилось. А у вас – сразу, потому что у вас есть я.

Сегодня, кстати, удачный денёк для премьеры «ярости вулкана». Серая перина неба подсвечена с боков мартовским солнцем, которое сыплется из мелких облачков такой белизны, что глазам больно. Серое становится нежным и лиричным. И оптимистичным. Мол, не замерзнём. Мол, оклемаемся.

А теперь пора открыть главный секрет. Ведь я человек кристально честный. Это Ксюха Драгунская так говорит – кристально честный. Про себя, не про меня, но я такой же. Я ПИЛЮ ГОРБЫЛЬ, ЧТОБЫ ПОХУДЕТЬ. В отличие от буханковых мышек, которые уже слопали верхний этаж и сохранили при этом фигуру, я расширяюсь.

Вот для чего я привёз из Москвы весы. Чтобы бороться за каждые сто граммов. Только весы эти подлые показывают вес, который меня не устраивает. Но вы же помните – золотая голова. Половицы у нас старые, с горбинками. И если пошукать как следует, мы можем найти правильное место. Где они будут показать на полкило меньше. И будет нам радость, ребята!..

Какая, ребята, в «ярости вулкана» мощь! Как в ливне. Она сотрясает печку от основания до трубы. Это уже не треск, а симфонический оркестр. А ещё «ярость вулкана» красива. А красота спасёт человечество. Ну, может, не всё, но пятерых точно. А может, и шестерых. «Ярость вулкана» трещит, как кость в челюстях Ричарда. До Африки с танцами рукой подать. Я говорил, что принесу вам пользу. И принёс. Жить будем, ребята.

Грянет вот-вот весна, и крутящиеся в космосе Жарки вернутся на родной холм. А через пару месяцев приедут Андрюша с Сашей. И утром мы отправимся на велосипедах за строчками. И завтра утром отправимся. И послезавтра. А послепослезавтра, когда я скажу: «Ребята, нас ждут великие дела!», то услышу от Андрюши: «Никаких грибов!» А Саша постучит пальцем по лбу.

Кстати, «ярость вулкана» оказалась несовершенна. Слишком она яростная. Часа два надо сидеть перед печкой, читать графоманский «Неман» и подкармливать её вовремя горбылинами. А то «ярость» может и сдохнуть.

Зато вы узнали, ребята, как выглядят куры из «Светофора».

И как починить дырку в валенке.

И как не угореть.

И как сосуществовать с буханковыми мышками.

И как улетают Жарки в космос. До весны.

А главное, ребята, главное – вы теперь умеете правильно взвешиваться.

Рассказы

Горы

Гордыми сынами равнин вздыблены горы. С высоты небес молчаливо защищают они раскинувшиеся внизу просторы, храня под спудом тысячелетий тайны мира, и умудрённые дубы на их склонах шепчут свои легенды. Плача родниками, горы посылают свежесть полям, рассыпающим по своей груди маленькие точки фантазий, благоуханием поющим благодарственную песню напоившим их вершинам. Туман, обнимая великанов, с осторожностью снежного барса подкрадывается к прибрежной равнине, медленно обнюхав её, боясь наступить на беззащитные цветы, вытянув шею, ползёт согреться морем и, уходя от берега, тянет за собой землю, прорезающую волны, выводя в синеву громадины зелёных айсбергов.

В горах спокойно. Степенно стоит хвойный лес, освежают путника буки, изящно выпрыгнет каштан из колючих объятий, падая отозвавшись низкой нотой; и тут же, на шёлковом ветру, все деревья – старцы, юноши, девы – начнут услаждать взор изящным танцем тысяч наложниц. Горы строги и добры; их добротой пользовались разбойники, скрывая тёмные дела, это та безграничная доброта, которая у людей считается за глупость. О, если б не эта сердечность, разве зло могло бы найти опору?

Волшебным твореньям – обиталищам богов и мифических героев – неутомимым многоголосьем поют оды крылатые курьеры неба: старый тетерев, усевшись на заботливой черёмухе с сочными побегами, призывает подругу насладиться трапезой; кряхтит уютно устроившийся в зарослях папоротника маленький вальдшнеп; потряхивая красной шапкой смешно бежит за муравьями зелёный дятел; испуганный улар планирует в ущелье и оттуда переливающимся свистом предупреждает сородичей. И каждому дарован звук.

Если бы не горы с их непостижимостью, притягательностью, непобедимой мощью, разве человек признал бы природу сверхъестественной силой; он выкосил леса и превратил их в поля, поля в пустыни, а пустыни в оазисы, заарканил реки, осушил, сковал море, и творец всего этого ничего не смог поделать с горами – ни сравняться с ними, ни победить – и сумел всего лишь огрызнуться.

Подъём в горы схож вхождению в Храм – шаг, открывающий иной мир; вьётся вокруг аромат миро, заполняет всё нутро, от чего тело ощетинивается мурашками. Старые люди говорят: «На поднимающегося в горы обязательно хоть маленький дождик, но накрапает – так они благословляет путника». Туман обовьёт, обнимет, как давно не виденного братца, привечает, приглашает к себе, идя впереди, хвастаясь своим хозяйством, жилищем, садом, в ожидании угощения усадит под огромным орешником, предлагая дикие плоды, напоит чистой, как душа исповедовавшегося, родниковой водой. Но порою горы встречают негостеприимным, жадным хозяином; подложат под ногу скользкий от подлесной сырости камешек или лавину с себя стряхнут; переменчивый у них характер, впрочем, как и у всех великих. Они учатся друг у друга, люди у гор гордости, а те у человека подлости.

Разбросанные по склонам капельками дождя каштановые и дубовые жилища из тёсаной доски, с украшенными богатой резьбой перилами, балконами, вверху которых, между массивными столбами, бабочками свисают резные орнаменты кругов с расходящимися линиями – символами солнца и вращения жизни, примитивными изображениями зверей, напоминающими наскальные рисунки зарождавшегося художественного мышления человека, виноградными лозами, христианскими крестами, замысловатыми знаками и символами, пришедшими ещё с языческих времён и значение которых давно забыто, но жива их красота, переходящая во внутреннее убранство, где она ложится на тахту в главной комнате, служащей приёмной и столовой, на край массивного стола, спинку стула, наличники, на базальтовый камин орлиным клёкотом охраняющим силу семьи, придают оживлённость изящно суровому пейзажу. Вековому укладу трудно покинуть красоту этих гор, трудно спуститься в пучину равнины или уйти в тишину. Ставши опорой и гармонично сросшись с современностью, они дополняют друг друга, и трудно представить их врозь.

В такой домик, в своё родовое имение, теперь служащее летней дачей, мы были приглашены нашим другом в гости. Дорога звала вверх, невообразимо умудрившись втиснуться между нависающей скалой и обрывом, на дне которого река просматривалась с трудом, но отчётливо доносила буйность своей натуры, угрожающе поднималась к скалам и, сурово кинув в них свой рык, уходила ввысь. Придорожный колокольчик трясёт своей фиолетовой головкой, но, отчаявшись поведать о чувствах, поникнет, с глубокой обидой, продолжая бесшумно царствовать. Всем и каждому на земле дан звук; даже рыбы, хлестая хвостом, могут издавать звуки, деревья, кусты, даже трава способна шуметь, а как могут шуметь даже такие молчуны, как горы, – не дай бог услышать их возню, – и только цветы беззвучны. Даже такой виртуозный дирижёр, как ветер, не в силах извлечь из них звука. Может, не стоит цветам обижаться, у каждого свой удел, порою жизнь говорит больше, чем слава, чем бесконечный язык этой дороги.

Заигрывая с нами на сотнях поворотов, дорога наконец приводит к небольшому водопаду, загодя встречающему путника прохладой, за своей широкой спиной, скрывающему грунтовую дорожку, на которую нам предстоит свернуть. Тропинка, подражая шепчущемуся рядом ручью, среди аристократического самшита и легкомысленной акации, медленно зазывала на гору, затем, кокетливо повернув, открыла нам вид старинной усадьбы, во дворе которой суетились знакомые и незнакомые люди. Нас встретили с той теплотой, которой умеют встречать только в горах, где новый человек редкость и большая радость.

Уже накрывался длинный стол, заполненный свежей зеленью, на полянке, шипя, ёрзало над костром парное мясо, охотно отдавая свой жир неистовым углям, которые, пропитавшись им, отзывались на всю округу ароматным эхом. Двор был устроен по-крестьянски уютно: справа, у калитки, стоял низкий деревянный сруб из толстых сосен, редкое строение для этих мест, рядом с ним устроился огород, пестреющий красными и розовыми помидорами, молодыми огурцами, не сбросившими с головы пожелтевший цветок и с неокрепшими ещё иголочками, и именно поэтому особенно вкусными, пухлые сладкие перцы, спрятавшиеся под большими листами, напоминали закатное солнце, полумесяцем свисали красные и ярко-зелёные плоды, такие же острые по своей натуре, как и на вид, фиолетовые мясистые баклажаны, уставши, лениво опёрлись о землю, маленькие бледные тыквы взирали сверху на своих оранжевых собратьев, возлежащих огромными шарами, граничащими с зелёной полянкой кинзы и ровным квадратом петрушки, огороженным широкой полосой репчатого лука.

После огорода, уходящего под косогор, стоял небольшой, в несколько комнат, традиционный домик из каштановых досок, выкрашенный природой более чем за век тёмно-коричневым оттенком. Напротив него, через двор, где низкая трава граничила с выступающей скальной породой, стояла летняя кухня, впрочем, выстроенная капитально и напоминающая кукольный домик, с таким же по-детски играющим родником сбоку. Нас пригласили за стол. Когда все расселись как положено: отец нашего друга, предводитель семейства, во главе стола, сын справа от родителя, рядом с ним часть гостей, напротив другая, ближе к хозяину, дождались, пока самый старший перенесёт себе на тарелку снедь – негоже вперёд старшего браться за еду, – и сами приступили к трапезе. Перекусив, самые младшие взялись за запотевшие глиняные кувшины, и полилось игристое вино с неожиданным медовым ароматом; оказалось, друг наш в собственными руками натруженный виноградный сок добавил плоды пчелиного труда и получился этот шедевр – заботы человека и природы, и теперь угощал им только особо почётных гостей.

Прежде чем был поднят первый бокал вина, из сруба, стоявшего у ворот, вышел старик и направился к нам. Определить его возраст казалось нелегко – много таких в этих краях, – ему может быть и пятьдесят, и восемьдесят – нелегка жизнь крестьянина, в ней мало радостей и ещё меньше ярких событий, ему в удел достаётся неимоверный труд, вечные заботы, тяжкие думы – не подведёт ли погода, даруют ли небеса здоровье семье, не задерёт ли зверь скотину, хватит ли урожая перезимовать, – и каждое это волнение ложится складкой морщины на закопчённое, как базальтовый камин, от труда на солнце лицо. Сапоги из грубой кожи, коричневые шерстяные брюки, фланелевая рубашка, потрескавшиеся от работы руки с тёмно-коричневыми фалангами указательного и среднего пальцев от частого курения крепкого табака, уставшие и немного затуманенные годами глаза, крепкий подбородок, упрямые тонкие губы и основательно сидящий нос с горбинкой завершали его образ. Он подошёл к столу. Нас представили – оказалось, он дядя нашего друга, старший брат его отца, – старик взял стакан, благословил гостей, выпил, извинился, что покидает застолье, и ушёл. Наш друг ещё раз извинился за дядю, сказал, что он ведёт такой образ жизни – к гостям всегда выходит, но, коротко поприветствовав, удаляется к себе в хижину. Все были удивлены, но в горах не принято задавать много вопросов, как и много говорить, и, уступив деликатности, о старике никто больше не спрашивал. Друг всё-таки есть друг, и я позволил себе уже после застолья, наедине, спросить о странном старике и услышал историю удивительной жизни.