Как свежи были розы в аду

Глава 1

Она бездумно и растерянно шла вдоль проезжей части московской улицы. Обычной улицы, а не двора женской колонии. Все было слишком ярким и нереальным, как во сне. Она даже не могла выделить, рассмотреть отдельных людей во встречном потоке, который казался ей каким-то карнавалом. И вдруг на нее налетела бегущая девушка, извинилась, отпрянула, пошла дальше, они обе одновременно оглянулись. Валентина прочла во взгляде незнакомки то ли удивление, то ли отвращение. А сама наконец увидела, что девушка – в легком коротком платье, в туфлях на шпильках, что у нее красиво лежат светлые блестящие волосы. Она посмотрела по сторонам: все были одеты по-летнему в этот необычно жаркий день начала мая. И лишь она, Валя, брела в грубой и бесформенной куртке, в вязаной шапке на голове, с рюкзаком на плече. Она остановилась, шершавой ладонью провела по взмокшему лбу. Колючий свитер под курткой кусал потное тело, голова под шапкой зачесалась. Валентина сдернула ее, и солнце сразу прильнуло к коротко стриженным влажным волосам. Она расстегнула куртку, слишком резко подняла голову к солнцу и чуть не потеряла сознание. Ее ослепил простор неба, оглушил гул города, наверное, это был приобретенный страх открытого пространства.

– Вам плохо? – раздался рядом мужской голос.

Валя в смятении посмотрела в светлые глаза стройного человека с необычными серебряными волосами. То ли блондин, то ли седой, хотя лицо молодое. В его глазах действительно сочувствие? Забота о ней? Ей пришлось очень крепко сжать зубы, чтобы не заплакать, не вылить на первого встречного свое горе, не поделиться своей бедной радостью.

– Наверное, мне хорошо, – сумела вымолвить она. – Ну вот так мне хорошо…

– Понял, – кивнул мужчина. – Могу я чем-то помочь, чтобы вам стало еще лучше?

– Спасибо. Я сама. Я как раз собиралась такси поймать.

Он быстро окинул ее взглядом и направился к обочине.

– Постойте, – обернулся он. – Я сейчас поймаю вам машину.

Валя прислонилась к какой-то палатке. Ну вот. Она столько ночей призывала везение, и оно пришло. Этот человек понял, что такое чучело никто не повезет. А он – красивый, в элегантном сером костюме, сейчас подгонит к ней авто. К ней, Вальке-заначке, как называли ее на зоне из-за привычки прятать бычки, кружку с недопитым чифирем. Они все думали – она от жадности. На самом деле она знала, как невыносимы минуты, когда кончается действие тюремного антидепрессанта. Ей голову хотелось разбить о стену в такие минуты.

– Пойдемте, – сказал ей незнакомец, дотронувшись до рукава. – Вот машина, ждет вас. Я заплатил водителю тысячу, этого хватит.

– Что вы! Заберите, у меня есть деньги!

– Пошли, – повернулся мужчина.

– Подождите, – сказала Валя. – А в чем дело? Вы что, решили сегодня нищим помогать? Так я совсем не нищая.

– Да нет, – улыбнулся он. – Это вообще не моя роль. Просто глаза у вас такие голубые… Наверно, вы из заключения, я не ошибаюсь? Я – адвокат. Вы сейчас как в открытом космосе.

– Как вас зовут?

– Валентин.

– Не может быть! Я – Валентина.

– Ну, вот видите, какие чудесные совпадения, – улыбнулся он. – Вот моя карточка с телефоном. Вдруг понадобится.

– В смысле, если меня опять заметут?

– Ну, мало ли. Можете сообщить, что этого не произошло, к примеру.

Он подтолкнул Валю к машине, она села, назвала адрес, поймала взгляд водителя, в котором прочитала презрение. Не отвела глаз, действительно ярко-голубых, превратила их в стальные немигающие щели. Она это умела. Упустила момент, и только когда они проехали несколько метров, оглянулась: человек с серебряными волосами был уже далеко. Она не попрощалась.

Они ползли по центру, Валя устало смотрела на бесконечное движение нескончаемых машин, напоминающее муравейник, и вяло думала о том, что сейчас будний день, люди должны вроде работать, учиться, на худой конец – сидеть в тюрьме, а они все куда-то едут. Кто их заставляет это делать, что им всем нужно, что их ждет… О том, что ждет ее, она не думала. Слишком властная и беспощадная у нее судьба: она научила ее не заглядывать даже в следующую минуту, пока та не наступила. Они остановились у старого, некогда элитного дома в одном из арбатских переулков. Водитель вопросительно на нее посмотрел: давать ли сдачу. Она отрицательно мотнула головой. Неуклюже вылезла из машины – крупная, худая, нервно сжимающая в руке вязаную шапку под беспощадным солнцем, которое слепило ее, демонстрировало всем: смотрите, она вернулась. И они смотрели. Валя шла к подъезду с опущенной головой. Не хватало еще здороваться с соседями – как жаль, что она приехала не ночью. Ничего плохого, никого плохого, просто они все ее жизнь с детства смотрели, как кино. Она улыбнется им завтра. Если получится. Или не улыбнется: зубы посыпались в последний год. Кальция в рационе не хватало.

Она поднялась на свой этаж, позвонила в дверь. Ей долго не открывали, потом звякнула цепочка, заскрипели крючки-засовы, на пороге появилась старая женщина, опирающаяся на массивную палку. Какое-то время она молча смотрела на Валентину, и ее сухое лицо с тонкими, по-прежнему высокомерно поджатыми губами ничего не выражало.

– Здравствуй, тетя Надя, – ровно сказала Валентина. – Можно войти?

– Тебя выпустили или ты сбежала? – неожиданно красивым и звучным голосом спросила старуха и, не дожидаясь ответа, повернулась к ней спиной.

Валя вошла в пыльную прихожую со стеллажами книг от пола до потолка, бросила на пол рюкзак и ответила уже не тете, а закрывшейся двери ее комнаты.

– Да, меня выпустили. С чистой совестью. Ты, конечно, мне рада.

Она сбросила с себя одежду прямо на пол, босыми, почти мужского размера ногами вошла в ванную, встала под душ и смывала с себя тяжелую дорогу – из одного места, где ей было плохо, к другому, где бывало еще хуже. Как сказал мужик с серебряными волосами, «в открытом космосе». Именно так. В этой огромной квартире столько призраков, столько следов, столько сохранившихся страданий, ненависти, страха, вожделений и тайн, что она здесь по-прежнему чувствует себя как на минном поле.

Валентина вышла из ванной, накинув на себя один из халатов, висевших на крючке, босиком прошла в кухню, открыла кран с холодной водой и долго пила прямо из него. Подняла мокрое лицо: на нее смотрели голубые глаза тетки. Почти такие же, как у нее, только выцвели малость.

– Ты такая же мужичка, как была, – произнесла тетя Надя. – Босиком, пьешь из-под крана. Всю жизнь тебе удивляюсь.

– Конечно, – Валя широко улыбнулась, показав разрушенные зубы. – Я сама себе удивляюсь. Как такая дубина уродилась и вымахала среди утонченных эстетов и аристократов. Ну что с этим поделаешь. Тебе вроде уже семьдесят, если не больше. Понадобится, и от меня примешь стакан воды. Тебе налью. Всех остальных ты извела.

– Да ты хамка. Поешь, если хочешь. Что есть в холодильнике. Я положила на твою кровать чистое постельное белье. Не поленись его постелить.

– Спасибо, – сказала Валя. – Слушай, а почему у меня глаза, как у тебя, а не как у мамы? Странно, правда?

– Ошибка природы, – пожала плечами тетка. – Я пойду. Я в это время отдыхаю.

Валя открыла холодильник, обнаружила там яйца, огурцы и батон. Тетя всегда держала хлеб в холодильнике. Она оторвала кусок батона и ела его с огурцами. В щель кухонной занавески она видела солнечный двор, скамейки у детской площадки, соседок, которые о чем-то оживленно говорили. Разумеется, о ней. Что же делать? Как приблизить ночь, чтобы спрятаться от всего? Она вошла в свою комнату, закрыла дверь на ключ изнутри. Сбросила чистое постельное белье на грязный ковер, легла прямо на матрас, укрылась шерстяным одеялом. Сейчас ее уже знобило. Ломка. Она села и стала лихорадочно вспоминать. Обыск, понятые… Они тогда вывернули все, вытащили наркотики даже из прорехи в матрасе. Но она бы не была Валькой-заначкой, если бы они нашли все. Валя быстро встала, взяла со стола металлическую линейку и отжала плинтус у самой двери. Есть! Она держала в руке маленький пакетик и дрожала от счастья. Опять везение. Потом день замелькал, как кинопленка, потемнел, закончился, наступила душная и спасительная ночь. Чего только не увидела Валя во мраке пустой комнаты. Чего только не услышала. Но, как всегда, самой яркой, прожигающей душу и мозг картинкой оставалась эта… Валя смотрит в щель двери спальни матери и отчима. Видит тонкое лицо мамы, нежный взгляд ее темных глаз, крупные обнаженные плечи мужчины, который склонился над ней… И вдруг… О боже! Эти плечи целует еще одна женщина. С точно таким же, как у мамы, лицом, только с голубыми глазами. Отчим поворачивается к ней, в его взгляде… Ох, адская страсть в его взгляде… И мука, и рабство… Они очень красивы все трое – мама Вера, ее сестра-близнец Надежда, мамин муж Александр.

Глава 2

Адвокат Валентин Петров проснулся, как всегда, рано. Первый день лета заглядывал в открытое окно хмуро и холодно. По подоконнику стучал почти осенний дождь. Утренние часы были для Валентина самыми плодотворными. Он просматривал дела своих подзащитных, читал информацию помощников и на каком-то этапе безошибочно находил слабые места следствия, тупиковые точки обвинения, заданность показаний лжесвидетелей. И ему становилось ясно, как получить информацию, необходимую для защиты, прямо во время процесса. Как одним своим вопросом что-то разрушить, невинным замечанием выудить истину, которая многое пустит под откос. Свою речь он практически не записывал, просто набрасывал никому не понятный план по сути экспромтов. У него был дар: в нужном месте и в нужное время сказать нечто такое и так, что в зале заседаний наступала решающая тишина. В ней иногда терпели крушение серьезные, с разных сторон поддержанные и щедро проплаченные замыслы. Валентину приходилось, разумеется, иногда терпеть поражение. Приходилось защищать далеко не ангелов. Но он знал грань, за которой кончается человек и начинается отпетый подонок. Подонков он не защищал. Не любил грязную работу. Хватало обычной. А обычное дело для адвоката – это защита тех, кто хоть в чем-то беззащитен и слаб. Хоть в чем-то невиновен. Даже если убил, даже если украл…

Перед тем как встать, он долго смотрел на русую женскую головку на соседней подушке. Марина. Он стал очень осторожным в отношениях с женщинами после мучительного развода с душераздирающим расставанием с сыном, которого у него жестоко отобрали, и он, известный адвокат, ничего не смог с этим поделать. Не разрывать же ребенка на части, если его мать мстительна и почти безумна в своем желании наказать мужа-предателя. Он стал настолько осторожным, что не называл Марину в мыслях ни любовницей, ни подругой, ни любимой, ни близкой… Просто встретилась вдруг как-то. Она пришла брать у него интервью от одной газеты. Милая, тоненькая, круглолицая, с большими зеленоватыми глазами, Марина показалась ему почти девочкой. Если честно, она ему понравилась страшно с первого взгляда. Он потребовал, чтобы привезла ему визировать материал. Она привезла, и он понял: у нее что-то случилось. Оказалось, она пытается развестись с мужем-тираном. Тот развода не дает, квартиру делить не хочет, она ночует у знакомых.

– Это все можно решить в суде, – сказал Валентин.

– Нет, – решительно сказала Марина. – Мне суда не нужно. Я сниму квартиру. Просто пока немного трудно. Но никаких судов, никакой дележки. Пусть он там остается. Лишь бы это все кончилось.

Тот день для них закончился в его холостяцкой квартире, которую он купил еще до развода. Когда ночью она потянулась сладко, обнаженная и теплая, он спросил:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать восемь. А что?

– Это какая-то мистификация. Ты выглядишь на семнадцать.

– Ты так считаешь? – серьезно спросила она. – А сколько тебе?

– Скоро сорок. Седеть стал на втором курсе.

– Почему?

– Просто брак породы. Меня на факультете так и называли: Седой.

– Это красиво, – сказала она.

Утром она ушла и не звонила почти два месяца. Он тоже не звонил. Вчера вечером подъехал к ее редакции, дождался, пока она выйдет, сказал, что проезжал случайно. Она вроде бы обрадовалась. Но выглядела измученной. Ее проблема не рассосалась сама собой, как ей хотелось. Он привез Марину к себе и сейчас, глядя на эти легкие волосы, маленькое ухо, пухлые губы, понял, что развелся-то из-за нее. Чтобы иметь возможность поехать за ней и привезти к себе. А так тянул бы эту лямку супружеской жизни без любви и радости ради сына. Любимого сына. Получается по всей логике, что он наказан справедливо. Потому что любовь и жалость – это вне логики. И чувства к женщине победили даже идею сохранить близость к сыну. Теперь вся надежда на время. Мальчик подрастет и сам придет к нему. Валентин был в этом уверен.

Он коснулся губами ее руки, встал, принял душ, сварил себе кофе, включил компьютер, чтобы просмотреть хронику событий. Убийство в центре Москвы. Жертва семидесятилетняя женщина, известный ученый-геолог Надежда Ветлицкая. Вдова очень знаменитого в свое время поэта и художника Александра Майорова. По подозрению в совершении преступления задержана ее племянница, которая недавно вернулась из мест заключения, где отбывала срок за хранение и перепродажу наркотиков. Что такое! Мать Валентина была знакома с этой семьей. Собственно, эту семью знала вся московская интеллигенция. У них был открытый дом, где собирались очень многие. Валентин бывал там с мамой еще школьником. Там было шумно и весело. Какое убийство? Он быстро нашел на одном из каналов видеосюжет. Из подъезда выводят высокую худую женщину в наручниках. Где он мог ее видеть… Да это же ей он ловил такси примерно месяц назад! Ее зовут Валентина.

Он набрал номер телефона частного детектива Кольцова, с которым сотрудничал.

– Сережа, не разбудил?

– Можно я не буду отвечать? – невнятно произнес Кольцов.

– Проснись. Посмотри все, что найдешь, об убийстве Надежды Ветлицкой.

– Кто она такая?

– Проснешься – поймешь. Она – вдова очень известного поэта и художника. Моя мама водила меня в их дом. Арестована племянница, которая недавно вернулась из отсидки. Ты не поверишь: я с этой племянницей познакомился на улице. Ей стало плохо, я поймал ей такси. Примерно месяц назад.

– Обалдеть, – зевнул Сергей. – Ты хочешь защищать убийцу, которая только что отмотала срок и грохнула родную тетю? Причем эта тетя тебе знакома с детства, а племянницу ты случайно увидел недавно? Да, прям народная песня про адвокатскую честь…

– Слушай, кто грохнул, пока вопрос. Мне просто интересно. Это громкое дело. Может быть яркий процесс. С какой стати мы преподнесем такой презент кому-то другому…

– Действительно. Мы что, Деды Морозы? Валь, ты случайно не был ночью на банкете? Ты какой-то возбужденный.

– Сережа, поработай ради разнообразия. Я нюхом чую, что там что-то интересное. Эта племянница – не простой человек. Если убила, то трудно даже вообразить, каким может быть мотив.

– Она платежеспособна, непростая племяшка?

– Семья всегда была состоятельной. Ну, не олигархи, конечно. Но наследие, то да се… Слушай, я только сейчас сообразил. В новостях сказано, что убитая – геолог. Но жена Майорова была композитором. Она всегда играла на их вечерах.

– Другая жена?

– Какая другая… Известный композитор Ветлицкая… Музыка к фильмам… У другой была бы другая фамилия. Или – Майорова, как у него. Может быть, это ошибка?

– Да в такую рань что угодно может быть. Ладно. Встану через двадцать минут. Если что-то будет, позвоню.

Глава 3

Сергей вышел из душа, налил кипятка в большую кружку с растворимым кофе, включил компьютер и, как только набрал в поисковике «Александр Майоров», сразу вспомнил фильмы, о которых говорил Валентин. Они, конечно, есть и у его мамы. Он их видел. Игровые фильмы и мультипликационные, для взрослых и для детей, с хорошей музыкой и стихотворным текстом. Да, вот они. Режиссер, сценарист и художник – Александр Майоров, композитор – Вера Ветлицкая… Краткая биография: талантливый творческий тандем, муж и жена. Но убита Надежда Ветлицкая?..

– Валентин, – позвонил он адвокату через час. – Ты, наверное, уже и сам посмотрел. Надежда Ветлицкая – все-таки вторая жена. Первая, композитор, умерла двадцать лет назад. Они были сестрами-близнецами. Если точнее, то Надежда – третья жена, поскольку до этих сестер он уже состоял в браке. Просто нам так легче считать.

– Слушай, я в шоке, – сказал Валентин. – Я сейчас читаю, что первая жена Вера Ветлицкая умерла, когда ей не было пятидесяти, внезапно. Какой-то журналист пишет, что был у них вечером в гостях, собралось много народу, как всегда, хозяйка казалась здоровой и веселой, а утром он прочитал, что она скончалась. Майоров женился на сестре ровно через месяц. То есть, получается, заявление подали буквально после похорон?

– Ну, известный человек, могли расписать и не по правилам. Но все равно слишком быстро. Причем я ничего не нахожу про племяшку. Кто она, где была во время этих событий… Ей сколько, как тебе показалось?

– Она из заключения, выглядела, конечно… Где-то лет сорок пять… Плюс-минус. Сережа, давай поработаем, а? Дело наверняка у Земцова. И у него же, значит, все на племянницу. Застолби за нами, пожалуйста.

– Жадный ты какой. В смысле славы, конечно. Но и правда дело может оказаться любопытным.

– Спасибо. Ты – настоящий друг. Тогда я переключаюсь. Мне нужно к процессу подготовиться. Жду информации.

Сергей взял лист бумаги, нарисовал три печатные буквы – А. В. Н. Соединил их прямыми линиями, получился треугольник. Потом появилась еще одна буква – В. Валентина. Получился квадрат. У каждого действующего лица наверняка были еще родственные и любовные связи, огромное количество знакомых, друзей, недругов, врагов… Однозначно – многоугольник.

…В кабинет начальника отдела по расследованию убийств Вячеслава Земцова Сергей вошел со скучающим видом. Типа – мимо проходил. Слава поднял голову над заваленным папками столом и радостно улыбнулся.

– Ну кто бы сомневался. Желтая пресса оборвала всему отделу телефоны. По телику передают инфу через каждых пять минут, причем корреспонденты из экрана выскакивают, подмигивают и зовут: оставайтесь с нами, будет интересно. То есть не хватало только одного: появления частного детектива Кольцова. Говори: кто прислал?

– Да так. Валька Петров. Зайди, говорит, если время будет.

– Ни фига себе! Петров! Он ее защищать собрался?! Да там такое на нее, вообще-то без вариантов.

– Как убила?

– Подушкой задушила!

– Экспертиза была?

– Еще нет.

– За что она сидела?

– За хранение и перепродажу наркотиков. Ну, и употребление. Но не это главное. Заявление на нее тогда написала родная тетя. Эта самая Надежда Ветлицкая. Сдала то бишь. Что скажешь?

– Глупый поступок. Подушкой. Сразу после освобождения.

– Вы с Петровым решили, что она умная?

– Семья культурная. Была.

– Особенно эта Валентина. Я тебя сейчас добью. Она привлекалась за убийство матери двадцать лет назад. Не доказали, что убийство. Остановились на версии самоубийства. Культурная семья не знала, как от нее отделаться. Девчонка была в интернате несколько лет. Потом попала в колонию для несовершеннолетних. За хулиганство, организацию краж. Я пока не вникал в детали. Оттуда она умудрилась вернуться беременной.

– Чем дело кончилось?

– Сыном, представь себе. От которого она отказалась в роддоме – возможно, культурная семья заставила ее написать отказ, поскольку его усыновила их домработница.

– Так и знал, что народу в этом деле будет полно.

– Не то слово!

– Мой совет – не распыляйся. Прямые улики есть? Свидетели?

– Ты не слишком многого хочешь? Люди еще работают в квартире.

– Она призналась?

– Она просто молчит! Ну ты же знаешь, я не давлю. Пусть отдохнет, подумает… А какие, собственно, прямые улики… Они вдвоем были. Везде их отпечатки.

– Да вот и я про то же самое. А вдвоем они были или не вдвоем, про это мы пока не знаем… Подожди. Сообщил-то кто?

– Домработница. Открыла утром дверь своими ключами. Одна хозяйка – синяя, язык на боку, другая дверь своей комнаты не открывает. Ее смог разбудить только наряд полиции. Кровь взяли недавно, но ясно, что была под кайфом.

– Интересно. Домработница – та, что ее ребенка усыновила?

– Не знаю. Ее на завтра вызвал для дачи показаний.

– Завещание есть?

– Тоже не знаю пока. – Слава начал раздражаться. – А если бы все знал, дело сразу, как горячий пирожок, пошло бы в суд.

– Извини, не хотел обидеть. – Сергей скромно пошел к двери, на пороге оглянулся и без выражения произнес: «Ха!»

Глава 4

Валя была тогда угловатым, зажатым подростком – дочерью красивой, изящной и знаменитой матери. Всем казалось, что девочка ужасно одета. На самом деле мама покупала ей нормальные вещи. Просто ей все не шло. Мама была хороша и в ситцевом халате, а Валя чувствовала себя чучелом даже в дорогом платье. А раз чувствовала, значит, и была им. Она иногда стояла перед огромным антикварным зеркалом в столовой, смотрела на свое отражение, и ее терзали такое отвращение, такая ненависть, что она с трудом сдерживалась, чтобы не разбить зеркало, не выбить окно, не совершить чего-то ужасного. Это было отвращение к родному папаше, на которого она похожа, ненависть к матери, которая родила ее от такого отца. Он иногда приходил. Говорил с ней заискивающе. Она к нему никак не обращалась. Не хватало еще называть его папой.

– Почему ты так с ним разговариваешь? – спрашивала мама, когда он уходил. – Он ничего плохого не сделал ни тебе, ни мне. Ты была не такой уж маленькой, когда мы уехали от него в эту квартиру, к тете Наде. Я просто разлюбила его.

– А я должна его за что-то любить? Он – урод. И я из-за него – урод.

– Это ужасно, то, что ты говоришь. Он – нормальный человек. А у тебя просто переходный возраст. Ты скоро станешь интересной девушкой. У тебя красивые голубые глаза…

– Достали вы меня с этими глазами. Так говорят всем уродинам.

– Если бы ты знала, как портит тебя эта грубость, – говорила мама и убегала по своим делам.

По вечерам, когда в их квартире собиралась куча народу, за мамой Верой ухаживали все мужчины. А за ее сестрой – Надеждой – не ухаживал никто. Хотя они были похожи абсолютно во всем, кроме цвета глаз. Валя точно знала, в чем дело. Мама любила мужчин. Это чувствовалось по всему, они летели к ней как пчелы на мед. А тетя Надя, казалось, любила только себя и была не то чтобы высокомерной. Просто держала дистанцию, которую преодолеть никто не мог. При малейшей фамильярности заморозить могла своим голубым ледяным взглядом. Когда Валя смотрела на нежную, кокетливую, со всеми как будто флиртующую маму, она хотела быть дочерью Надежды. Или вообще не быть ничьей дочерью. Она уходила в свою комнату, ложилась на кровать, накрывалась с головой одеялом и скрипела зубами от раздражения, ярости, которым не находилось выхода.

А потом мама представила им с тетей Надей своего жениха – известного поэта и художника Александра Майорова. Валя оцепенела: таким прекрасным он ей показался. Вскоре он переехал к ним. И жизнь сразу стала другой. Народ к ним вообще повалил валом. Мужчины по-прежнему ухаживали за матерью, а женщины липли к отчиму. Он был похож на богатыря из сказки. Высокий, широкоплечий, с волной светло-русых волос над ясным лбом, с крупным, выразительным лицом, которое отражало, как казалось Вале, весь спектр чувств и страстей настоящего мужчины. Она была уверена, что читает его лицо как книгу. Она стала мучить ее, эта смена чувств… К которым она, впрочем, не имела никакого отношения, разумеется. Его нежность, призыв, вожделение – все появлялось, когда он смотрел на маму. А потом… А потом Валя увидела это… И уже никогда, ни на минуту не забывала сцену в спальне матери, где они были втроем: Александр и сестры-близнецы.

Надо было спасаться. Понятно, что она стала в семье совсем чужой и лишней. То, что происходило между взрослыми, было слишком серьезным и страшным для них самих. Даже воздух в квартире был пропитан преступлением против человеческих норм. Но для Вали важнее был тот огонь, который загорелся в ней самой. Он сжег детскую неловкость, застенчивость, комплексы. Она бы просто обуглилась, если бы не нашла выход. Она вдруг сделалась душой самых странных компаний, которые ей несложно было собирать как дочери известных людей. Ее больше интересовали взрослые мужчины, чем сверстники. Она легко вступала в однополую и групповую любовь. Она стала изобретательной и смелой, часто уходила, бросала, меняла партнеров… Никто не знал ее секрета. Страсть загоралась в ней только тогда, когда она вспоминала ту сцену в спальне матери. Она мысленно была то в роли одной женщины, то другой, то вообще в роли отчима. Иногда она видела себя четвертой. Разумеется, узнала вдохновляющее действие спиртного, которое абсолютно утратило смысл, когда появились наркотики.