Воспоминания. Размышления о былом

Карьер

В один из солнечных дней я, мой брат Владимир и наш товарищ Ваня Кулешенко решили пойти в старый заброшенный карьер. Ну просто так, побродить по нему, заглянуть во все выборки и щели. Мы туда ходили не раз. Находился карьер недалеко. В километре-полтора от села в северном направлении. Справа от карьера, метров в 500–700 проходила магистральная, основная дорога, соединяющая Евпаторию с Украиной, через Перекоп.

Придя в карьер, мы развели костёр, ведём свои ребячьи беседы. Мы ещё не успели что-либо обследовать. Вдруг до нас стали доходить, долетать отчётливо взрывы, гул канонады.

И вот, появились в воздухе самолёты. Один самолёт сделал круг над нами, вначале издалека. Мы сразу поняли, что это немецкие самолёты. У него под брюхом чёрные кресты.

Самолёт-истребитель пошёл на второй заход. Мы мгновенно дали тягу. Спрятались в лесополосе, которая находилась рядом. Самолёт дал очередь из пулемёта по карьеру, по костру, где только что были мы. Рядом проходила дорога, недалеко, по которой, конечно, отступали наши части… А летчик, наверно, думал, что в карьере прячутся наши солдаты, и может быть, там засела пехота. Вот так и встретились мы впервые с войной. Пусть она коснулась нас чуть-чуть стороной. Но коснулась. Но и здесь могли быть другие последствия. Можно сказать, что мы заглянули ей в глаза. И знали, что она несёт, и что ещё будет впереди.

Кто куда, а я в райцентр

Убежав из карьера, брат и Ваня Кулешенко, отправились скорее домой. А я, неизвестно с какого перепугу, решил идти в райцентр, во Фрайдорф, разведать обстановку.

Зачем меня туда понесло, я до сих пор не знаю и не пойму. Ведь что-то укололо меня в заднюю часть. Как будто мне было мало того, что было в карьере, захотелось ещё чего-то. Ведь не было никакой необходимости идти туда.

До райцентра было километра три с половиной от того злополучного карьера. Когда я туда прибыл, то увидел у центрального раймага большое количество людей. Я вначале и не понял в чём дело. Они сновали туда-сюда. В магазин, из магазина, и в руках у них всякие товары. Я думал, что они помогают переносить куда-то товары. Думал, сейчас и я подключусь. Но когда подошёл ближе, вижу тут дело пахнет керосином. Люди просто грабят магазин.

Там был настоящий бедлам. Я думаю, а где же милиция? Куда она смотрит? Люди хватали, хапали всё, что попадёт под руку. Всё шумело и орало, и двигалось в разных направлениях, как в муравейнике. Я зашёл в магазин, и ходил вдоль полок, разинув рот, и понятия не имел, чего же мне надо. Люди тащили рулоны мануфактуры, различные дорогие костюмы, всякую одежду, обувь, посуду, и так далее. Мне, всё что они тащат, было «до фени». Зачем мне эти рулоны, костюмы и всё прочее? Но раз я сюда попал, и все тащат всё, то что-то было надо и мне?

И наконец, и я прибарахлился. Набрал десятка два самых малых размеров пачек фотобумаги. Напихал я их за пазуху, сколько влезло. Даже снизу рубашку поддерживал руками, чтобы не вывалилось. И думал, вот теперь я самый богатый. И ещё достал набор самых маленьких чайных ложечек в коробочке. Вот теперь я думал, что я и самый счастливый человек. Задрав нос выше фуражки, я попёр напрямик, через аэродром домой, через поле.

Почему народ отоваривался так смело и уверенно? Да потому, что местной власти уже не было. Некому было управлять и подчиняться. А фрицев тоже ещё пока не было. Было безвластие.

Когда я подходил к аэродрому, низко-низко, почти над головой пролетел немецкий самолёт, с жёлтыми крестами на брюхе. Это был не боевой самолёт. Не бомбардировщик и не истребитель. Вроде нашего кукурузника, но с одинарным крылом и раза в три-четыре больше.

На аэродроме не было ни одного нашего самолёта. Всюду были пустые капониры, укрытия, на которых были разбросаны маскировочные сети. Валялось всякое аэродромное оборудование, ящики из-под патронов, кучки патронов в обоймах и без них. На кончиках пуль так заманчиво красовались цвета: красный, зелёный и другие. Это были трассирующие пули.

Я набрал, набил все карманы патронами, да ещё и пихал их к пакетам за пазуху. Загрузился под завязку, как говорят. И минуя все дороги, вышел на окраину и через поля, напрямик потопал в направлении Дувановки. Когда я прошёл ряд полей, две лесополосы, миновал бывшее татарское село Контуган и подходил к шоссе, которое надо было пересечь, оставалось до шоссе метров 150…

Первая встреча. Вот те на! «Здрасте, приехали!»

Вижу, передо мной на дороге, идущей со стороны Перекопа в сторону Евпатории, идут большие военные машины, а на них сидят рядами солдаты. Это была первая разведколонна. Она встала напротив меня. Вижу цвет одетых военных был явно не защитный. Какой-то сине-зелёный. Я понял, это немцы были. У меня появилась дрожь в коленях. Я тоже встал и стою.

Но когда ещё шёл, я понял, что к чему. И начал незаметно из карманов выбрасывать патроны, выковыривать их оттуда. А они ведь в обоймах, цепляются, не хотят вылезать из карманов. От напряжения я вспотел. Я стоял и потихонечку продолжал их выбрасывать.

С машин мне машут руками, зовут к себе. Я уже подумал, ну всё, конец. Ведь у меня патроны… Я же их все выбросить не успел. Спросят, куда я их несу? Да и будут ли спрашивать?

Моим ответам не поверят. Я стоял, стоял и сел. Уже ждал очереди из автомата. Так продолжалось несколько минут. Мне показалось – вечность. Я не поверил своим глазам. Машины тронулись, и все ушли в сторону Евпатории. То есть туда, куда и держали свой путь.

Я немного подождал. Когда машины опустились в низину, я на всех скоростях перемахнул через шоссе, вроде партизана.

Я так понял, что это был авангард, разведка. Это уже была вторая встреча в этот день с нежданными «гостями». Первая в карьере, вторая здесь.

С этого дня появились оккупанты в наших краях, от Перекопа до Евпатории.

Осень 1941-го. Эскадрон

Мы особенно не видели, когда прошли наши последние отступающие части. То ли днём, то ли ночью. На нашем перекрёстке у села стоял домик дорожного мастера. В нём он жил с семьёй, тут и работал. Бои шли уже под Перекопом. Вот-вот немцы появятся здесь. Собрав свои манатки, мастер с семьёй куда-то уехал. Сторожка осталась пуста. Вокруг домика ещё были кое-какие постройки: навес, сарай, туалет во дворе, небольшая оградка.

И, видно, в последнюю ночь, перед появлением колонны машин с солдатами, которую я видел, какой-то кавалерийский эскадрон вошёл во двор и разоружился. Почему я говорю, что разоружился? Да потому, что в сарае, под навесом и во дворе оставлено много оружия, боеприпасов, снаряжения. Был один лёгкий миномёт и куча к нему мин. Ручной пулемёт Дегтярёва, много цинков с патронами к нему, много цинков с патронами к карабинам и пистолетам разных марок. И коротких, и длинных. Ракетница, и много к ней сигнальных ракет.

Целая куча коротких кавалерийских карабинов, сабель, сёдел, и другого имущества. Видно, этот кавалерийский эскадрон, потеряв всякую надежду, может быть, не имея связи со своим командованием, не зная, что делать и куда идти, решил закончить здесь свою борьбу и разойтись. Так это было или иначе, кто его знает. Но факт налицо.

На следующий день, как только мы обнаружили такой клад, у нас сразу мозги набекрень. Сколько добра, и всё это нам? На халяву! Глаза наши разбежались в стороны и полезли на лоб от счастья. Бери, что хочешь, и сколько душе угодно. Пулемёт, гранаты, мины, карабины, шашки, миномёт, патроны, и т. д. Бери – не хочу! Да, тут любой с ума сойдёт!

Мы прекрасно понимали, чем всё это пахнет, чем это может обернуться… Но устоять было невозможно. Разве нас что-то могло уже остановить, чтобы не завладеть таким добром, посланным нам самим Богом. И мы его стали брать, брать, брать…

У каждого на плече появился коротенький карабин, на боку шашка. Патронов было столько, что мы потом начали прятать цинки под мост, закапывать, прятать на крышах под черепицу, и кто его знает ещё куда, в расщелины заборов, а потом и не помнит никто, где и что. Прятали и закапывали карабины и шашки. У каждого было оружие не только на плече, но и в запасе.

Прежде чем запасаться оружием, мы опробовали его боевые качества. Подняли там, у домика, такую стрельбу! Наше счастье, что рядом нигде не было немцев. По дорогам ни в одном направлении нельзя было ни проехать, ни пройти. Правда, желающих куда-то ехать или идти было мало. Видно, потому что пришли немцы и люди боялись куда-то пускаться, даже в короткий путь идти было опасно. Поэтому мы смело стреляли вдоль дорог, надеясь, что там никого нет и не будет. Женщины в селе подняли такой шум! Кричали, ругались. Просили мужчин: «вы разгоните тех ослов, да уши надерите им хорошенько, коли они не понимают по-хорошему.»

Мужчины, как французы, налетели на наш «редут», и давай нас крошить, и давай нас громить… Хватали наши карабины, разбивали приклады, а стволы бросали в туалет. Но на следующий день мы снова появлялись там, и опять стрельба продолжалась. Карабинов у нас было вдоволь, и ещё больше. Очень трудно было нас остановить, коль в руках такой арсенал и столько патронов.

Пулемёт

В домике дорожный мастер забыл или оставил большой деревянный стол. Да, чего я ерунду горожу? Оставил и оставил. Куда бы он с этим столом пёрся, убегая от фрицев? Проще, в домике, посередине комнаты стоял этот стол. Он большой и длинный, что самое главное. Это как раз то, что и надо нам было.

Мы на него установили пулемёт Дегтярёва, и очередями по очереди колбасили в стену, пока в ней не появилась дыра. Стена-то из ракушечного камня. Рикошетов от неё не было.

Мы так увлекались этим видом спорта, что не успевали заряжать очередной диск. Новый стрелок уже терял терпение дождаться лечь на стол. Это было куда интересней, чем палить из карабина куда попало. Да и меньше шума было. В селе не было слышно пулемёта.

Но не все толпились у стола. Кто отстрелялся, помогал заряжать очередной диск. Другие, выпустив очередь из пулемёта, этим не ограничивались. Они шли во двор, и давай палить из карабинов. В селе опять переполох. Женщины кричат: «Мы каждый миг трясёмся. Вдруг нагрянут немцы, что тогда? Всех перестреляют». Да, и это могло случиться в любую минуту.

Немцы могли появиться неожиданно. Ведь это происходило на перекрёстке, на магистральной дороге. Дорога просматривалась в одну сторону довольно далеко, а вот в другую нет.

На расстоянии метров 700–800 дорога делала поворот. И далее уже лесопосадка, и ничего не видно.

Это случилось, или Гоголевский «Ревизор» – немая сцена

А случилось вот что. В разгар наших боевых стрельб у домика вдруг останавливается легковая машина «Опель». Мы этого и не заметили.

Заходят в избушку двое немецких офицеров, видно, высокого ранга, так как у них на погонах кроме белых ромбиков свисали по краям коротенькие «китецы» (витые шнурки), ну как у покрывала или у штор бывает. Они нас застали врасплох. Они стоят, глазам своим не веря. Нас много, и все вооружены. У каждого на плече карабин, а на боку, на ремне, сабля. Мы молчим, как загнанные звери в угол.

Как же так вышло, что мы их не заметили? Да ещё моя очередь была стрелять из пулемёта. Я лежу у пулемёта на столе, палец на спусковом крючке, и готов по команде нажать. Все ждут команду, и я тоже. Ждут, когда вздрогнет пулемёт, и из стены полетят и посыплются ракушки. В этот момент они и вошли. Немая сцена, как у Гоголя в «Ревизоре».

Страх с обеих сторон. Бежать некогда ни нам, ни им – отступать уже поздно. Это длилось буквально несколько секунд, может 5 или 7, не более. Заговорил офицер. Я мгновенно скатился со стола. У нас и языки онемели. Мы первые не могли начать разговор.

Офицер начал расспрашивать дорогу, как проехать в следующее село Курлы. А я ведь немного изучал немецкий язык в 5-м классе. И очень хорошо освоил «Анна унд Марта бадэн». Значит, я себя уже считал знатоком немецкого. Я изворачивался, на словах и без слов, показывая и объясняя куда и как надо ехать. Мы думали, всё, попали, как кур в ощип. И дело наше «труба». Но мы поняли, что и они нас боялись. Ведь их было двое, и третий в машине. Они тоже понимали, что со всеми нами им не справиться. Поэтому, и у них был мандраж. Да ещё у нас в руках такое грозное оружие, как пулемёт. Мы «ого-го». А они что?

Они быстренько вышли, сели в машину и дали по газам. Наверное, думали, что сейчас им вдогонку раздадутся выстрелы. Какое там стрелять! Мы думали, что сами в ловушке. И ещё неизвестно, кто сильнее из нас «давил на газ», убегая оттуда. Нас как ветром сдуло.

Мы думали, что сейчас сюда нагрянет отряд карателей. Но нет, всё было тихо. Обошлось. Я думаю, что они тоже перетрусили и боялись заявить о встрече с нами. Как бы там ни было, слава Богу, что так произошло. И мы решили завязать с этим делом… Не стоит больше рисковать. Игра со смертью – плохая игра. Мы думали, что рано или поздно, но каратели нагрянут сюда.

Мы начали прятать своё оружие. Мы с братом хорошо смазали толстым слоем солидола все металлические части карабина, упаковали в толстую упаковочную бумагу, завернули в несколько слоев в целлофан, или вроде этого. Нашли на окраине сада ход сообщения в пустой окоп.

И туда закопали своё оружие примерно на глубину 80 см. Всё заровняли, зачистили. Ну и заметили это место. Пусть лежат до лучших времён. Прошли годы войны, затем последующие годы. И когда мы возвратились к тому, чтобы извлечь наши карабины, то мы уже не смогли точно определить место их нахождения. Время сделало своё дело. Дожди, весенний снег, ветры и заросли кустарника изменили всё вокруг. Там, где когда-то была поросль, теперь уже стоят деревья, и они переплелись корнями. И ещё, чтобы копать, надо точно определить то место. А это сделать уже трудно.

Мы копали уже не один раз, и всё впустую. Ах, как хотелось найти, снять смазку, очистить и подержать в руках, посмотреть ещё раз на своих далёких боевых друзей, далёкого военного времени. На сей случай надо было бы иметь хороший металлоискатель. А так мы ничего не нашли. Лежит, наверное, оружие там до сих пор.

Исчезли потом и наши сабли, которые мы прятали везде, в расщелинах каменных заборов, под черепицу на крышах и т. д. Куда они подевались? Ведь кто-то их нашёл.

Прошло много лет с той поры огневой. Но в моей памяти остались незабываемые моменты моего детства и юношества. Было оно очень трудное. Испытали мы и голод, и холод, и страх. Но было оно по-детски интересное. Столько всяких интересных случаев, эпизодов, половина из которых забыта, мелькают иногда, как во сне. Трудно порой вспомнить некоторые имена и события, их периодичность.

Эх, кони, мои кони!

Эскадрон, отступая, бросил не только оружие, но и несколько (около десятка) лошадей.

По какой причине они были брошены, неизвестно. Только их бедных, жаль. Бродили они, неприкаянные, по полям вокруг сторожки и перекрёстка, никому не нужные.

Для ребят это был подарок. Начали их ловить и кататься на них верхом.

Однажды я прихожу к перекрёстку – мои друзья ко мне гурьбой. Я ещё ничего не знаю, они меня начали уговаривать покататься верхом: «Ты хочешь испытать счастье? Садись верхом скорее! Она (это лошадь) так прекрасно ходит галопом! Мы её уже испытали. Садись, прокатись, а мы за тобой. Нам тебя и не догнать!»

Забава

А я верхом не ездил никогда. И согласился прокатиться. Почему бы и нет? Я ж надеялся на них. Значит, она спокойная, кавалерийская верховая лошадь. Взобрался я на неё, такой радостный, довольный. Стоит моя принцесса спокойно. А лошадка эта имела свои сюрпризы.

Быть может, в бою, впервые, когда перед ней разорвался снаряд или мина, она на бегу от испуга резко встала. А всадник через голову коня на землю – бац!

Был умный этот конь или наоборот глупый, я не могу сказать. Но, видно, определённую мудрость в этом приобрёл, стал «бросать» седоков. Рысцою может бежать сколько угодно. Но если пустить в галоп, то жди беды. На всём скаку вдруг бац – и встал. Ты уж на земле – «Хлоп!»

Друзья на себе всё это уже испытали. А я – «ни в зуб ногой»! Вот они и решили меня разыграть.

Сагитировали «прокатиться». Я и «прокатился». Для них это была забава, потеха.

Вначале они до слёз хохотали. А мне было не до смеха. Я еле мог встать. Болели рука и плечо. И ещё долго болели. И когда они вновь потом, может быть, для смеха, предлагали прокатиться мне верхом, я от этой затеи отмахивался, как чёрт от ладана. А они довольно смеялись. Нет уж, нет. Верхом я больше ни-ни…

Лошадей этих все мои друзья «прихватизировали» (пока было безвластие). Разобрали их по дворам. Надеялись на них что-то возить или куда-то ездить, не знаю. В общем, размечтались. И я сдуру, привёл себе одного рысака. Но вскоре, не знаю, не помню каким образом, но их у нас всех забрали. И этот эпизод остался только в нашей памяти, как детская забава…

Осень 1941-го. Оккупанты

Итак, немцы, прорвав нашу оборону на Перекопе, у Ишуньских позиций, вошли в Крым.

На нашем направлении они уже почти не встречали сопротивления, захватили Евпаторию 31 октября 1941-го. Наше село они прошли даже как-то незаметно. Если вот только тот эпизод, который я описывал выше. Где я видел колонну немецких машин с солдатами. И где я на поле стоял с полными карманами патронов. Вот и всё.

В стороне по шоссе войска прошли, может быть, даже ночью, мы их и не заметили.

С этого момента мы оказались в оккупации. Вначале всё было тихо. А потом, через некоторое время, в Дувановке появились немцы. Остановилась небольшая воинская часть.

Возможно, они остановились на отдых, или пополнение, или ещё по каким-либо причинам. Это было миномётное подразделение на конной тяге. Миномёты у них были тяжёлые, на специальных армейских повозках. Сзади нашего дома находился баз[1], где содержались совхозные коровы.

Было много навесов, секций и большой двор.

Миномёты они расположили вдоль дома, с тыльной стороны, во дворе. А лошадей немцы держали в этих секциях и навесах. Там же размещались и русские пленные, которые обслуживали лошадей от миномётных телег. Мы, ребята, часто ходили к ним в гости. Интересно было наблюдать, как они делили паёк продуктов, который им выдавали немцы. Я впервые увидел, как они раскладывают все продукты на отдельные кучки. Делают так, чтобы всем было поровну. Затем один отворачивается, а второй показывает пальцем на одну кучку, и говорит: «Кому?». Тот, который не видит, называет кому. Имя или фамилию. Названный забирает свою долю.

Этот, увиденный в детстве способ делёжки, мы впоследствии использовали на облавной охоте, после того как добудем дичь.

Я не знаю, на каких условиях находились у немцев наши пленные. Что удивительно, у них никакой охраны не было. Ходили они свободно. И мы к ним ходили свободно. Могли бы они в любое время бежать. Но они этого не делали. Почему? Может быть, они были какие-нибудь предатели? Но не похоже и на это. Они были добрыми с нами, обращались хорошо.

Но чувствовалось, что они какие-то подавленные. Вроде, чувствуют за собой какую-то вину. Весёлости и развязности в их делах не чувствовалось. Для меня это загадка до сих пор.

Они могли бы свободно бежать. Может быть, они ещё не дождались своего момента? Возможно, они так и поступят, но позже. Война ведь только началась.

В части были и верховые лошади. На большой поляне в селе офицеры этой части нередко устраивали типа джигитовки. Ставили палки с лозой, и галопом, на скаку рубили эту лозу налево и направо. Мы наблюдали за этим их занятием. И я видел однажды, как один офицер рубанул свою лошадь по уху. Это было трудно видеть. Жаль лошадь. Затем ей оказывали помощь. Эта часть находилась в селе довольно долго. Несколько месяцев, с октября 1941-го, по март 1942-го года.

Бои под Перекопом. Плен. Побег

Как я уже писал ранее, на третий день после объявления войны многие мужчины нашего села, в том числе и мой отец, были призваны в армию. В скором порядке где-то формировалась их часть, и затем была направлена на Перекоп для обороны Крыма. Под Ишунью была создана на скорую руку линия обороны. Но все знают, как немцы пёрли в первые месяцы войны. Наши войска не успевали закрывать дыры. Вот и под Ишунью были большие неравные бои.

Немцы прорвали нашу оборону. И там много наших бойцов попали в плен, в том числе и мой отец. По рассказам отца, где-то там же находился лагерь для военнопленных. Он был под открытым небом, обнесён колючей проволокой. Как обращались немцы с пленными, особенно в первое время, всем хорошо известно. Об этом много и писали, и передавали по радио.

Отец находился в лагере довольно долго, примерно с октября 41-го, по начало февраля 42-го года. В начале февраля, где-то числа 7–8, ему вместе с тремя товарищами удалось бежать из лагеря. Они решили любыми способами пробираться в горы, к партизанам. Но добираться решили по одиночке, так как группу легче обнаружить и схватить.

Отец решил по пути заскочить на несколько часов домой. Хотя бы предупредить, что он жив и пробирается в горы. Домой он пробирался несколько суток по ночам. Появился он дома в полночь 10.02.1942. Дом, в котором мы жили – очень старый, одноэтажный. В нём было пять или шесть квартир. С соседом у нас была одна общая стена. Звукопроницаемость была отличная. Стоит чихнуть, и всё у соседей слышно. Если добрый сосед, то он может сказать: «Будь здоров». Но это если добрый сосед…

Предатель

Соседом у нас был тот самый бывший пленный австриец, который с приходом немцев стал их правой рукой в наведении нового немецкого порядка. Он-то и услышал разговор нашего отца за стеной.

Хотя разговор вели как можно тише, осторожно, чуть ли не шёпотом. Но эта мразь услышала. Да мы и не думали, что наш сосед может донести. Но он это сделал.

Отец сразу же был схвачен немцами. Всё произошло неожиданно. Пришло несколько фрицев с автоматами, схватили отца и увели. Затем вывели на перекрёсток и расстреляли.

Мы, с матерью долго прятались, так как они приходили и искали нас. Трудно представить, что мы пережили. Каково было нашей бедной маме с четырьмя детьми. Она и поседела, и постарела в те часы и дни. Постоянно жить в тревоге, что вот-вот и нас схватят и расстреляют…

Но, видно, в данный момент Бог был на нашей стороне. Нас эта участь миновала. Хотя этот ужас уже никогда не забыть.

А эта гнида, фамилия его была Ударович, ходила по селу с гордо поднятой головой, и он всех ненавидел, всем угрожал. Его все боялись. Прятались, когда его увидят, и его белую повязку на рукаве. Он ещё тогда, когда вошли немцы в село, оставил всех рабочих без куска хлеба.

Сам лично ходил по дворам с немцами, и заставлял показывать, где спрятано зерно, и лично искал, если не уверен был, что всё показал хозяин. Вот, фамилия у него – Ударович, но мне кажется, что он жил под чужой фамилией. Это наверняка не австрийская фамилия. Ведь никто не знал, что он бывший австрийский военнопленный. Это выяснилось уже позже, после его побега, когда за расследование этого дела взялись контрольные органы. Долго он ждал своих, целых 27 лет, и дождался, сволочь. А позже, как только «запахло керосином», эта тварь, эта нечисть-австриец, со всей семьёй внезапно, незаметно (очевидно, ночью), исчезла. Очень жаль, что в нашей степной части Крыма негде было скрываться партизанам. Лес и горы далеко. Этой кикиморе долго бы зверствовать не пришлось.

Отец был расстрелян зимой, в феврале. Тело его лежало в низине, где ранее было укрытие для танкетки. О похоронах не могло быть и речи, не разрешалось никому.

Там он пролежал долго, до марта месяца, когда уже начал таять снег. И в этом укрытии уже была вода. Лежал он в воде, в луже. Только потом, когда ушла немецкая часть, нам удалось похоронить его рядом, в лесополосе, выкопав могилу.

После освобождения Крыма нашими войсками, мы установили памятник и металлическую ограду. И с тех пор эта лесополоса называется – «Лесополоса Богданова». Или попросту «Богдановская».

Лишь вспомнишь то время, сердце болит. А было ли это? Да, было, хотя было давно. Но для сердца и памяти нет этой дали. И это не сон, и не кино. Да, если бы так. То, что я видел, и что испытал, и не только я один, пусть это и очень далеко уже, но я всё помню и забуду едва ли.

Десант

Мне вспоминается зима 1942-го года. Она была снежной и суровой. Время для наших войск было тяжёлое. Крым был почти полностью оккупирован. Сражались только ещё Керчь и Севастополь. Севастополь был полностью блокирован с севера, то есть с суши.