«Мелкое» дело

Так было и у Сидоренко. Ночью он проснулся от настойчивого требования мозга закрепить в памяти один вопрос. Сосредоточившись на этом вопросе, следователь уже не мог заснуть. Он поднялся, набросил на плечи шинель и сел у открытого окна.

У самой хаты тихо перешёптывались невидимые в темноте тополя. В ночной прохладе откуда-то тянуло то горьковато-резким запахом остывшего пожарища, то медовым ароматом лугов. Издалека явственно доносился рёв танковых дизелей. Пронзительно закричал и тут же умолк, водимо, застеснявшись своего одиночества, чудом уцелевший при оккупантах петух.

Сидоренко поднял взгляд: светло. Трава, яблони, закамуфлированные кузова машин, сапоги и даже автомат прохаживающегося часового – всё было покрыто мелкими капельками росы. Зарозовели крыши, и окно противоположной хаты вдруг вспыхнуло багровым пожарным отблеском восхода – прифронтовое село встречало третий день своего освобождения.

Следователь закурил и, поднявшись, зашагал по хате. Сомнений не оставалось: да, он, ценимый начальством следователь, совершил ошибку! Он прозевал «мелочь», не придал ей значения и принял за истину лишь объяснение подследственного, чего не имел права делать.

«Как же теперь быть? Следствие закончено, сдано, наверное, уже лежит в архиве, и… если умолчать самому, то никто…» – Сидоренко передёрнулся, будто прикоснувшись к чему-то, бесконечно гадливому и мерзкому. Быстро надев сапоги и гимнастёрку, он выбежал из дома.

По мере того как он приближался к хате, занятой майором Окуневым, шаги следователя делались всё короче и медленнее. У самого входа он остановился и вдруг решительно пошёл прочь. Торопливо взбежав на крыльцо большого полуразрушенного дома, Сидоренко узнал от автоматчика, что полковник Гаркуша ещё затемно уехал на передовую вручать ордена награждённым. Сойдя со ступенек, Сидоренко долго стоял в нерешительности, пока случайно не заметил вдали сутуловатую фигуру полковника Серебрякова.

«Вернулся!» – обрадовался Сидоренко и по-спешил за начальником.

– Садитесь. Я вас слушаю, – сказал Серебряков, с удивлением заметив волнение следователя.

– Товарищ полковник, – продолжая стоять, начал Сидоренко, – как следователь и коммунист я совершил большую ошибку: не выяснив одной детали, сдал дело Петрова.

– Вот даже как! До или после сдачи дела вы определили свою ошибку? Сегодня?.. Так вы всё-таки сядьте. А теперь рассказывайте.

– …И наконец понял, в чём дело: с его характером и натурой Петров не мог выпить по столь пустяковому поводу в такой момент. Всё его предыдущее поведение говорит за это. Человек с характером Петрова мог выпить лишь по случаю сильнейшего душевного потрясения. Я убеждён в этом. Или из какого-то расчёта, обдуманно. Ничего такого, что могло бы потрясти Петрова в этот день, не произошло, и действительную причину своей выпивки может знать и знает только сам Петров. Отсюда я делаю предположительный вывод, что подследственный истинную причину своей выпивки почему-то скрыл, придумав ей вполне бесхитростное и жизненно-правдоподобное объяснение, а я, следователь, попался на эту удочку и дал себя провести…

Полковник Серебряков помолчал, снял с переносицы очки и, в раздумье покрутив ими, сказал:

– Я разделяю ваше предположение, капитан. О вашем промахе и вашей вине будем говорить, когда выясним истину. А пока достаточно того, что вы сами поняли свою оплошность. Выясняйте, но только уважайте в подследственном человека. Он и так наказан. Представляете, как ему будет оскорбительно, если вы прямо или косвенно выскажете свои подозрения, а потом окажется, что прав-таки он, а не вы? И помните: о том, чтобы официально допрашивать Петрова по уже законченному делу, не может быть и речи.

…От Серебрякова следователь ушёл удовлетворённый, но досадное чувство своего промаха ещё не оставляло его. Зайдя в офицерскую столовую (походная кухня да несколько столиков, замаскированных под яблонями), Сидоренко без аппетита поковырял вилкой тушёное мясо, поднялся и собрался было уйти, когда на него налетел запыхавшийся посыльный.

– Товарищ капитан, а я по всему селу… вас вызывает полковник Серебряков, – едва переводя дух, выпалил молодой солдат.

«Что там ещё?» – встревожился Сидоренко, и быстро направился обратно.

– Товарищ полковник, по вашему вызову…

Полковник поднял брови и удивлённо посмотрел на Сидоренко:

– Я вас не вызывал.

Тут пришла очередь удивиться следователю.

– Нет? Прошу извинения, это посыльный…

– Ах, посыльный, да, да, – улыбнулся полковник. – Вы, наверное, разминулись с ним, когда в первый раз ко мне шли, а он всё искал. Уже не нужно.

– Разрешите идти?

– Пожалуйста. Да, кстати, имейте в виду: я на всякий случай уже принял меры, чтобы Петров самовольно куда-нибудь не девался. Ясно?

Сидоренко был совершенно уверен в том, что, скрыв однажды истину от следователя и сравнительно легко отделавшись за своё преступление, Петров сейчас тем более не откроет карты.

Учитывая это, Сидоренко решил проверить всё, что касалось подследственного вообще. Время, проведённое Петровым в части, меньше всего интересовало капитана. Здесь Петров был весь как на ладони.

Поэтому Сидоренко обратился к более давним временам. Следователь сделал запросы в училище, в котором обучался Петров, в госпиталь, где тот лежал после ранения; на родину, где жили родители разжалованного. Хотелось запросить и войсковую часть, где служил Петров раньше, да разве её можно было быстро найти в боевом водовороте войны? А Сидоренко торопился. Больших трудов ему стоило запросить училище телеграфом, но он сделал это.

Отправив депешу, капитан зашагал к своей квартире, сразу же почувствовав обычную рабочую приподнятость и спокойствие, которого не было последние дни.

На низенькой завалинке хаты сидел, поджидая Сидоренко, белобрысый сержант-кладовщик. У ног его лежал полупустой вещевой мешок с привязанной к лямке биркой, на которой химическим карандашом было выведено: «Петров».

Ответив на приветствие сержанта, Сидоренко бросил:

– Принесли? Ну вот и отлично! – и вошёл с сержантом в хату.

Высыпав на стол содержимое вещмешка, следователь сверил наличие предметов с находящейся там же описью и черкнул расписку.

– Только я не знаю, товарищ капитан… Личные вещи по приказу должны быть возвращены владельцу в течение десяти дней… – начал было сержант, принимая расписку.

– Знаю, – перебил его Сидоренко. – Ничего, срок ещё не вышел, а вслучае надобности немного и задержим. Не беда: офицерские погоны, снаряжение и сумка Петрову сейчас не так уж нужны, – улыбнулся он.

Оставшись один, Сидоренко еще раз внимательно осмотрел ремень, портупеи, сумку. Подпоров края погонов, вытащил оттуда дюралевые дощечки, особое внимание уделил золотой пластинке, носовым платкам и даже самому вещмешку. Но, изучив сантиметр за сантиметром каждую вещь, следователь ничего Интересного не нашёл.

Складывая вещи обратно, Сидоренко, однако, задержал руку над открытым мешком и, как бы взвесив на ладони золотую пластинку, осторожно отложил её в сторону.

Вечер застал его за детальным, внимательным изучением пластинки, но самый тщательный её осмотр опять-таки не дал ничего нового. Так просидел он до поздней ночи, то пристально вглядываясь в каждую царапину на пластинке, то хмуро смотря в угол хаты, будто там, в кухонном буфете, таился желанный ответ.

На другой день после обеда солдат, охранявший вход в помещение школы, где располагалась полевая лаборатория, обратил внимание на невысокого, аккуратного капитана, который, улыбаясь, шёл по коридору, сдвинув фуражку на затылок. Поровнявшись с часовым, капитан придал лицу серьёзное выражение и водворил фуражку на место. Но, ответив на приветствие солдата, вдруг опять заулыбался и даже весело подмигнул.

– А все-таки она вертится! – задорно сказал он и оседлал мотоцикл, что стоял прислонённый к крыльцу.

Солдат неопределённо ухмыльнулся и, ничего не поняв, с сомнением потянул носом воздух: не пьян ли? Нет, от офицера чуть слышно попахивало только одеколоном.

«Весёлый капитан», – решил солдат и долго ещё улыбался вслед машине.

Предположение Сидоренко частично оправдалось. Обработав пластинку, спецлаборант сумел усилить едва заметные следы на её оборотной стороне, и они выступили ясно и чётко. Закрепив их, он вручил следователю пластинку и заключение, что неглубоко вытравленный текст пропал не в результате её естественного износа, а умышленно соскоблен. И к тому же – не очень давно.

Кем и с какой целью была уничтожена надпись, оставалось загадкой. Но то, что дата на пластинке была оставлена намеренно, уже не вызывало ни малейшего сомнения. «Конечно, еще невозможно утверждать, что текст стёрт именно Петровым: это могло быть сделано кем-то и до того, как пластинка попала к нему. Но ложь Петрова очевидна: пластинка была прикреплена и долгое время находилась на предмете, ничего общего с портфелем не имеющем, – проявленные следы на обратной стороне утверждают это… Но что это за предмет?» – терялся в догадках Сидоренко. Рисунок оттиска на пластинке казался ему чрезвычайно знакомым, и в то же время, как это нередко случается, Сидоренко никак не мог вспомнить, что же это был за предмет, на котором он привык видеть такую мелкую насечку по диагоналям.

«Но и это ещё ничего не доказывает. Петров действительно нуждался в ремонте зубов. И, может быть, он где-то позарился на золотую безделушку именно с этой целью, а потом соврал: сначала офицерам штаба, а затем мне повторил ложь. Хотя… мог же бывший неизвестный владелец портфеля перенести эту табличку с другого предмета на портфель незадолго до того, как бросить его? Попробуй докажи, что это не так», – продолжал размышлять Сидоренко.

Узнав о результатах экспертизы, полковник Серебряков открыл походный ящик для документов и вынул из него пакет.

– Заключение экспертизы, безусловно, интересно. А вот вам и первый ответ на ваши запросы! Получайте…

В коротеньком сообщении недавно освобождённого Староукраинска говорилось, что родители Петрова погибли при отступлении фашистов из города.

Это было очень печально во всех отношениях. На родителей Петрова Сидоренко делал большую ставку, и вот первое и основное звено сразу выпало из задуманной цепи действий.

Не задержались с ответом и училище, и госпиталь.

…Придя на передний край, Сидоренко инсценировал случайную встречу с Петровым. Следователь, между прочим, спросил:

– Вы кончали Мучковское училище… у меня там приятель служил, не то комбат, не то ПНШ-первый, майор Петунии. Не помните?

– Нет, помначштаба у нас был подполковник Слёзкин, а комбатами – майоры Павлов, Рыбкин, Юрович и ещё не помню какие, но не Петунины. Может, уже после моего выпуска.

– Возможно. Он недавно туда уехал. Ну, как вы сейчас?

– Да ничего, товарищ капитан, воюю. Даже спокойнее – ответственности меньше.

– Да-а… А всё-таки нехорошо получилось. Родителям, небось, не писали?

При упоминании о родителях Петров нахмурился:

– Нет у меня родителей. Погибли…

Сидоренко выяснил: Петров действительно запрашивал Староукраинск и получил ответ.

Обстоятельства складывались так, что Петров был, пожалуй, прав. Всё, на чём следователь хотел проверить его, только подтверждало правдивость разжалованного. Пластинка – не улика, все фамилии и данные, относящиеся к училищу, точно совпадали с радиотелеграммой из Мучковска; представленные Петровым справки из госпиталя с указанием места и характера ранения, а также даты были совершенно тождественны с полученными выписками из истории болезни и даже несчастье с родными – всё, абсолютно всё находило своё подтверждение.

«Кажется, я толку воду в ступе. Всё правильно, всё подтверждается, а я всё что-то выискиваю. Тоже мне – хитрый Пинкертон», – язвительно заключил Сидоренко.

Но чем меньше было подтверждений, тем настойчивей он искал другие пути.

«Чёрт возьми! Неужели у нас в подразделениях никого нет из земляков Петрова или соучеников?» – спросил себя следователь и немедленно связался с отделом кадров.

Оказалось, что земляк один есть, но толку от него было для следователя мало: староукраинец наотрез отказался опознавать через много лет бывшего мальчишку, да ещё жившего на другом конце хоть и маленького, но всё же города.

Неожиданно значительным стал вопрос о соучениках. Из Мучковского училища в дивизию попало двое молодых офицеров. Один прибыл раньше Петрова, другой, лейтенант Гаркуша, сын начальника политотдела, – позже. Оба погибли в боях. Первый – недели две спустя после прибытия Петрова, а лейтенант Гаркуша был смертельно ранен в первом же своём бою, на следующий день после зачисления в полк, в ту самую ночь, которая так плачевно кончилась для Петрова.

Передавший эти сведения офицер штаба заметил, как глаза Сидоренко сузились и потемнели.

Вернувшись к себе, Сидоренко походил по маленькой хате, потом сел за стол и принялся за вычерчивание табеля статотчётности.

Глубокая сосредоточенность, с которой он делал эту механическую работу, настолько поразила ординарца, сунувшегося было с каким-то вопросом, что тот тихонько удалился, не дождавшись ответа. Однако, не доведя какую-то линию до конца, капитан вдруг бросил карандаш и линейку. Вынул из походного ящика госпитальные документы Петрова и уставился в них, будто видел впервые. Рука следователя сначала медленно, потом быстро и решительно потянулась к телефону.

– Связь с «Мимозой» есть? Соедините! «Мимоза»? Включите Купчина.

На другом конце провода послышался густой баритон:

– Купчин слушает.

– Говорит Сидоренко. Здравствуйте!

– Здорово. Что скажешь?

– У вас баня бывает?

– Каждый день: то они – нам, то мы – им. Приезжай, попарим.

– Да я говорю о настоящей.

– Тоже бывает.

– Скоро?

– В понедельник, во второй половине дня.

«В понедельник» значило по коду «сегодня». Сидоренко снова взялся за трубку.

– «Сирень».

Женский голосок не без кокетства ответил:

– «Сирень» слушает.

– Говорит «Акация», Сидоренко. Позовите, пожалуйста, большого Сергеева.

Трубка тихо стукнула и умолкла. Сергеевых у медиков было два: один хирург, другой заведующий аптекой. Хирурга звали большим Сергеевым. Вскоре он подошёл.

– Сидоренко? Это я, Сергеев.

– Иван Сергеевич, у меня к вам просьба: уделите мне часика два. Сможете?

– Когда? Сегодня? Трудновато… Не знаю уж…

– Очень нужно, Иван Сергеевич. Необходимо съездить к Купчину.

– К Купчину – дело другое. Мне туда тоже нужно, только вот никак не мог выбраться.

– Ну и отлично. Значит, я за вами заеду.

В «хозяйстве» Купчина Сидоренко и Сергеев расстались. Сидоренко отправился по своим делам, майор – по своим. Узнав, что личный состав моется, майор провёл общий медосмотр солдат, обращая особое внимание на состояние вернувшихся в строй после ранений. Солдаты любили «большого Сергеева»: он всегда нещадно «гонял» поваров, «разносил» нерадивых старшин, вгонял в пот санинструкторов, добиваясь образцового санитарного порядка и службы.

Маленький, толстый и весёлый, живо переговариваясь с солдатами, «большой Сергеев» быстро осматривал их лично, подшучивая над полковым врачом.

– Я сам. Я вам не доверяю… Да, да! Вы здесь все, со старшиной во главе, только и думаете, как бы старика провести. Знаю я вас…

Стоявший рядом и раздававший солдатам бельё старшина отвечал в тон:

– Напрасно обижаете, товарищ майор! Уж кто-кто, а мы-то вечно от вас безвинно страдаем. Придираетесь вы к нам.

– Придираюсь? Ах ты, Иисус Христос выискался! А мыло? Молчи уж!..

Год назад старшина потеряв по дороге от оклада пол-ящика мыла. А майор ехал следом и нашёл. С тех пор старшина «намыливался» при каждом удобном случае.

– Жалобы есть? Нет? Отлично!.. Следующий!

– Солдат второго взвода Петров, товарищ майор!

Майор не стал напоминать солдату о его бывшем офицерском звании.

– Как здоровье? Жалобы есть?

– Нет, товарищ майор.

– Хорошо. А это что? Пулей, осколком?

– Осколком.

Майор короткими толстыми пальцами привычно прощупал розовый шрам.

– Прекрасно. Не открывается? Не болит?

– Нет, ничего. Иногда ноет.

– Отлично! Больше ничего?

– Никак нет.

– Замечательно! А вы крепкий. Откуда родом?

– Из Староукраинска…

– Да? А я там не так давно был. Останавливался на улице Островского. Знаете такую?

– А как же? Я там жил. Дом 26.

– Хороший городок. Помню, путался: хозяйка улицу всё по-старому называла… Ах, чёрт, забыл… Как улица раньше-то называлась? – вдруг спросил майор Петрова.

Тот на секунду растерялся.

– По-старому? Не помню.

– Свою-то улицу? – удивился майор.

– Так ведь давно… Да, вспомнил: Богомольная, – богомолки там всё ходили из монастыря.

– Да, да, Богомольная, Богомольная. Одевайтесь… Следующий!

Одевшись, Петров стал позади, близ майора. Тот продолжал осмотр, шутя с солдатами, расспрашивая их о делах, о родине, о семьях. Часто раздавался смех.

На обратном пути хирург говорил Сидоренко о результате:

– Шрам от ранения имеется и точно на том месте, которое указано в справке и подтверждении госпиталя. Но, может быть, вы и правы (тут Сидоренко живо обернулся к майору). Дело в том, что, по-моему, этот шрам является результатом очень поверхностного касательного ранения, а отнюдь не проникающего, тем более – с повреждением кости…

Сидоренко стиснул руку майора:

– В самом деле?

– Больше того, – продолжал майор, – шрам, по некоторым признакам, является вполне вероятным следствием оперативного, то есть искусственного, преднамеренного удаления узкой полоски кожного покрова.

Сидоренко откинулся на подушку машины.

– Кажется, я оказался прав.

– Подождите, батенька! Кость надо ещё проверить рентгеноснимком.

– Но справку о том, что вы сейчас сказали, можете дать? Официальную!

– Конечно, только с оговоркой о необходимости детальной экспертизы.

– Мне этого достаточно. Спасибо, Иван Сергеевич. А насчёт улицы? Спросили?

– Да. Сначала замешкался, потом назвал: Богомольная.

Сидоренко расстегнул карман и вынул сложенную бумажку. Развернув её, он молча показал доктору: там стояло совсем другое название улицы…

Дождь лил с самого вечера. Подгоняемые сердитым ветром, по небу неслись тяжелые тучи и, сменяя одна другую, обрушивали на землю нескончаемые потоки воды. Казалось, само небо прорвано орудийным громом, потрясающим материк от моря до моря.

Полковник Серебряков не спал. Он то брался за работу, то начинал читать, но, пробежав глазами страницу-другую, отбрасывал книгу и ходил по комнате – усталый, немолодой. Время от времени останавливался, прислушивался к непогоде и, покачав головой, снова шагал. За окном прочавкали по грязи чьи-то сапоги. Полковник насторожился. Сквозь шум дождя донёсся возглас разводящего.

«Смена караула», – подумал Серебряков.

И в то же время неожиданно раздался стук в дверь: на пороге появился вымокший до нитки Сидоренко в плащ-палатке и с автоматом.

– Ну как, благополучно? Не сопротивлялся? – оживился полковник.

– В первый момент обалдел от неожиданности. А потом уже поздно было. Ну и тип! Прикинулся великомучеником и жертвой произвола. Даже митинговать пытался, так сказать, взывал к сочувствию масс. А дождичек!.. – потирай руки, выдал своё возбуждение Сидоренко.

– Да уж… Пробрало? Может, водки глоток желаете, капитан? Нет? Ну, тогда чаю горячего – вон там, в термосе. Пейте.

Подождав, пока Сидоренко нальёт себе чаю, полковник продолжал.

– Ну, вот вам и «мелкое» дело. (Сидоренко поперхнулся и покраснел.) А меня, только вы уехали, командующий вызывал – интересовался. Рассказал я ему всё с начала до конца – надо было видеть его негодование! А вас…

Шаги у дверей прервали Серебрякова. Чётко взбросив руку к козырьку, промокший адъютант известил:

– Товарищ полковник, вас с капитаном Сидоренко командующий просит к себе.

…Большой аккумуляторный фонарь ярко освещал комнату. Напротив командующего у стола сидел молодой, начинающий полнеть офицер сдвумя голубыми просветами на погонах.

– Войдите, – отозвался генерал на стук в дверь.

Предложив офицерам представиться друг другу, генерал пригласил всех сесть и, посмеиваясь, объявил своим:

– Вот товарищ майор тоже интересуется Петровым – настолько, что даже приехал сюда издалека. Ну-ка, товарищ капитан, расскажите майору об этом мерзавце. Вы о нём, по-моему, больше всех знаете.

Сидоренко встал и, не торопясь, ясно и сжато доложил всё, что касалось Петрова.

– …Таким образом установлено, что он никогда не был тем человеком, за которого себя выдавал, и взят под стражу для дальнейшего следствия, – закончил Сидоренко.

– Ну, как работают следователи в нашем «хозяйстве»? – с нескрываемой гордостью спросил командующий майора и, не дожидаясь ответа, уже серьёзно продолжал, обращаясь к Серебрякову: – Товарищ полковник, что дальше делать с тем негодяем, вы, конечно, уж завтра решите с майором. А сейчас, – он взглянул на часы, – не буду задерживать и прошу позаботиться о госте.

«…И целый месяц не мог ни говорить, ни двигаться. Даже руки и ноги, как плети, были. И вот первое, что я делаю, – пишу вам. Третий день пишу, трудно ещё. Ох, и мучился же я! – голова стала ясная, а никак не могу, чтобы меня поняли. А пистолет тот у меня изъяли в ОПГ 1777 «ж». Там он и остался.

С гвардейским приветом сержант Геннадий Костылёв».

Строгие глаза майора, перечитывавшего досланное к документам письмо, были полны тёплой участливости к беде сержанта и благодарности к нему. Положив письмо, майор в упор посмотрел на сидевшего перед ним человека, взгляд этот уже не выражал ни ласки, ни участия.

– Ну, вам ещё не надоело это комедиантство?

Человек открыл рот, взглянул в глаза майора и вдруг молча кивнул головой.

– Да, я скажу вам всю правду.

– Итак?..

– Меня зовут Рихард Вегенер. Я – офицер разведывательной службы Германской империи. Четыре месяца тому назад я выбросился с парашютом в районе Белянки, где встретил лейтенанта Петрова, следовавшего в часть по назначению. Видя, что он боится фронта, я предложил ему свободу и гарантию жизни в обмен на личное дело, документы и кое-какие сведения из его биографии. Мы договорились.

В наш тыл уходил мой предшественник, обер-лейтенант Отто Гурке, и я отправил с ним вашего лейтенанта. Так я стал Петровым. Подмена фотографии в личном деле и небольшая операция для получения шрамов на тех местах, куда был ранен Петров, было пустяком.

В части мне было легко вести свою роль, тем более, что моей единственной задачей было проникнуть в ряды Советской Армии и ждать, когда я потребуюсь. Я ничего не сделал плохого за это время и даже не имею никаких сведений о других наших людях, ибо порученец сам должен был разыскать меня, когда настанет время. Мне ещё ничего не доверяли. Это было моим первым заданием.

Насчёт родителей я проверил: лейтенант Петров меня не обманул – они действительно погибли. И я боялся только одного – меня мог разоблачить какой-нибудь офицер, ранее учившийся или служивший с Петровым. Чтобы контролировать это (а заодно и всё возможное, – вставил майор), я познакомился с вашими офицерами штаба, и вопрос о соучениках никого не удивлял. На моё несчастье, в соседнем батальоне как раз оказался выпускник Мучковского училища. Но пока я узнал об этом, он уже погиб, и я вздохнул облегчённо. Всё шло хорошо. Я уже сам стал верить, что я Петров, когда свершилось несчастье: в наш батальон, да ещё в соседнюю роту, прибыл лейтенант Гаркуша – тоже мучковец. Он, как это у вас в обычае, сразу начал искать земляков и соучеников. Кто-то назвал ему меня.

Ночью мы неожиданно встретились, и он разоблачил меня. Шёл бой, и переходить в этот момент к своим мне было нельзя – могли убить. Ждать затишья – тоже нельзя. Я решил уйти в тыл и затем, обогнув фронт участка, на стыке частей пробраться к своим. На всякий случай догадался выпить, и когда меня остановили, я без труда разыграл пьяного. Я рассчитывал на то, что к пьяным у вас относятся без особых подозрений.

Но у вас же черти, а не солдаты! Задержали и пьяного. Это была первая неудача. Я не знал, что Гаркуша был убит в бою и ничего не успел рассказать про меня. Зная это, я мог бы спокойно находиться на своём месте. Мне было очень досадно, но уже делать было нечего. Конечно, до суда страху натерпелся, но зато потом даже обрадовался. Мне всё время казалось, что вы докопаетесь – ведь неопытен я, впервые, а вы…

– В общем предчувствие довольно верное, – сухо улыбнулся майор.

– Ну да… Мне казалось, что на положении солдата я вовсе не буду привлекать к себе внимание. Но и тут мне не повезло. Помешал следователь. Ухватился за то, за что я вовсе не опасался, – за пьянку. «Отчего, да почему…» И вот я здесь, у вас, и чистосердечно во всём признаюсь, – человек умолк.