Под сенью креста унии

Под сенью креста унии

Было ещё прохладно. С востока гора розовела, встретив первые солнечные лучи. На западном же склоне, в густых кронах деревьев, ещё таились утренние сумерки.

В небольшом парке дорога разбежалась в разные стороны небольшими аллейками. Выбрав одну из них, Захаров уверенно пошёл дальше, в гору, и вскоре очутился на ровной, как биллиард, и такой же зелёной поляне, обрамлённой кустами.

– Ишь ты, как красиво! – окинув взглядом поляну, удивился сопровождавший Захарова солдат Соболь – коренастый, мускулистый, добродушнейший сибиряк.

Захаров и Соболь пересекли поляну и у подножия земляного конуса наткнулись на развалины древней каменной стены с бойницами и чуть дальше – на серого каменного льва, сидящего на таком же сером квадратном постаменте. Передними лапами лев держал щит, на котором едва сохранился высеченный когда-то герб. Сам лев выглядел не лучше: камень источен ветрами и дождями, линии давно потеряли чёткость, а пальцы на лапах, левое ухо и ноздри были вовсе отбиты.

Захаров и Соболь долго разглядывали льва и развалины стены.

– А где же Высокая Крепость, товарищ капитан? – спросил, не сдержав любопытства, Соболь.

– Вот это она и есть. Вернее – то, что от неё сохранилось, – ответил Захаров и рассмеялся, прочитав на лице солдата откровенное удивление и разочарование.

Карабкаясь по крутизне, они отправились на вершину конуса и вскоре очутились на «пятачке» – маленькой круглой площадке, похожей на цирковую арену.

– Смотрите, Соболь! – указал Захаров.

Перед ним, далеко внизу, раскинулся большой старинный украинский город. В этот ранний час он ещё не был отчётливо виден: его кварталы, парки и бульвары затянуты утренним туманом, который лениво и вязко стлался, скрадывая очертания домов и улиц. Отсюда, с уже озарённой солнцем вершины, эти медлительные свинцово-серые клубы в первый момент казались мрачными, но вот солнце приподнялось из-за Высокой Крепости, и в его луче ярко вспыхнул алый флаг. Большое красное полотнище, два дня назад установленное на башне ратуши руками советских солдат, гордо развевалось над освобождённым городом. И как бы развеянный шёлковым полымем, туман немощно поблёк, заметался и растаял – глазам Захарова и Соболя открылась чёткая, красивая и светлая панорама города.

Казалось, не солнце, а флаг бросил на город свои лучи и, разогнав хмарь, раззолотил улицы, дома и парки весёлой позолотой июльского утра.

Картина эта представилась Захарову почти символической: вот так же, как этот только что рассеявшийся туман, город ещё окутывала неизвестность, – ещё не выяснено настоящее имя того или иного жителя, не установлено пока, почему не удрал с фашистами В., а удрал Б., и удрал ли он действительно или живёт где-нибудь в самом центре под иным именем. Ещё липла в укромных уголках города, как вот эти клочья тумана, разная дрянь, ещё в радостно улыбающейся праздничной толпе нет-нет да и вспыхивали из-за чьей-нибудь спины горячей ненавистью чьи-то злобные, колючие глаза, ещё раздавались в сумерках одиночные выстрелы из-за угла. Но уже третий день полыхал над городской ратушей алый флаг освобождения, и с каждым его трепыханием рассеивались и таяли клочья гнилого тумана диверсий, шпионажа и террора.

Ещё грохочут по пути на запад освободившие город советские танки, не сегодня-завтра двинутся в дальнюю дорогу и Захаров с Соболем, но, стоя здесь, на этой горе, они уже видят тот близкий день, когда народ выдернет из своего тела последнего клеща, вооружённого ножом и свастикой, и будет радостно, спокойно трудиться и жить.

Захаров, сняв с головы фуражку, расстегнул гимнастёрку и повернулся лицом к солнцу. Взгляд офицера остановился на ближайших холмах, а мысли перешагнули через них и ушли далеко на северо-восток – туда, откуда началась военная дорога Захарова.

Июль… Солнце… Желтоватые холмы выравниваются под затуманенным взглядом Захарова, сереют, превращаются в горячий мягкий асфальт, по которому печатают тяжёлый шаг солдатские ботинки, – в этот самый день, получив диплом об окончании юридического факультета, Захаров отдал его на сохранение матери и рядовым добровольцем вышел из родной Москвы навстречу врагу…

Июль… Горькой полынью дышит выжженная солнцем степь, мощно и гордо несёт свои воды мать русских рек, сурово высится на её крутом берегу легендарная твердыня… Командование, дознавшись о скрытом дипломе, не внимая мольбам, строго приказывает старшему сержанту передать взвод, а самому отправиться в военно-учебное заведение…

Июль… Офицер – военный следователь мчит «на перекладных» по фронтовым дорогам, следуя по назначению. Остаётся позади горящий Старый Оскол, промелькнули Обоянь, Ржава и по вехам сотен обугленных «тигров» и «фердинандов» офицер въезжает в грохочущий боем Белгород…

И вот снова июль, и перед Захаровым расстилается освобождённый Галичин – город, которого следователь никогда не видел, но который был ему таким же родным, как и все пройденные…

Захаров повернулся и стал вглядываться туда, куда ещё предстояло идти. В ту же сторону пристально смотрел и Соболь. Обняв солдата за плечо, Захаров протянул руку с тонкими длинными пальцами.

– А вот там, Соболь, за теми высотками, кончается земля русская…

Покинув Высокую Крепость, Захаров и Соболь спустились в город и нарочно пошли через площадь Рынок. В центре её массивным каре выстроилась городская ратуша, увенчанная по фасаду высокой четырёхугольной башней, на которой полыхал алый флаг. Арку главного входа в ратушу охраняли близнецы-львы, сидящие со щитом в лапах: точно такие же, как и тот, что стоял на вечном посту над городом, только помоложе. Перед ратушей толпился народ. Запрокинув голову, люди часами любовались флагом. Одни уходили, другие приходили, – и так вот уже третий день.

Захаров и Соболь прошли мимо кафедрального собора греко-католической унии. Прямо у панели, в каменных нишах, покоилось изваяние усопшего Христа, дабы верующие могли прикладываться к нему на ходу. В этом особенно усердствовали всевозможные старушки – каменный Христос лежал весь обмусоленный и усыпанный цветами бессмертника.

– И куда только санинспекция смотрит! – наивно возмутился Соболь. – У нас кержаки уже на что народ-кремень, а и то давно от такого дела отстали.

– А у вас, Соболь, Советская власть сколько лет?.. Вот то-то же! А здесь всего год, да и то ещё до оккупации.

Капитан и солдат пересекли улицу Легионов и вошли в гостиницу, занятую штабом их соединения. В комнате дежурного, в своём отделе, Захаров застал двух сослуживцев – капитана Михеева и лейтенанта Зернова. Закадычные друзья, как всегда, горячо спорили, что, впрочем, являлось чуть ли не основой их дружбы.

– Тш-ш!.. А поспокойнее можно? – засмеялся Захаров. – Накурили, черти! О чём спор? – поинтересовался капитан, распахивая настежь оконные рамы.

– О чём? Вот скажи: допускаешь ли ты такое уголовное преступление, которое не могло бы быть расследовано советскими криминалистами?

– Конечно, нет. Советский уголовный процесс вообще исключает дела, не поддающиеся расследованию.

– Ну вот, пожалуйста! – победно взглянул на Зернова Михеев.

– Да принципиально я и не спорю, но вот практически…

– Ну-у, совсем заехал! – безнадёжно махнул рукой Михеев.

Сидя на подоконнике и покачивая ногой, Захаров улыбался.

Вдосталь позабавясь, он пожал плечами:

– А вообще-то, друзья, сказать по-честному, оба вы несёте ахинею: один выдумывает нереальные, оторванные от жизни, действительности, времени и места примеры, а другой, вместо того, чтобы идти завтракать, оспаривает их. Вы вот тут лясы точите, а мы с Соболем уже на Высокую Крепость сходили. Ох, и красиво же, братцы! Весь Галичин как на ладони! Ну, пошли, я проголодался…

Позавтракав, офицеры вышли на длинный – через весь фасад гостиницы – балкон и закурили. Но не успели Михеев с Зерновым найти новую тему для своего спора, как из окна высунулся дежурный:

– Здравствуйте, товарищи! Захарова не видели?.. Ах, и вы здесь! Идите, полковник вызывает!

Окинув придирчивым взглядом ловкую, подтянутую, даже чуть щеголеватую фигуру капитана, полковник остался доволен.

– Войсковая часть полевая почта 19999-А (она вчера вышла из Галичина) просит нас помочь ей в розыске рядового Тимофея Николаевича Никитина и старшины Василия Дмитриевича Курского – военнослужащих данной части, пропавших третьего дня. Старшина и рядовой вышли из расположения части в город и в срок, указанный в увольнительных, не вернулись. Не пришли в часть и наутро. Днём командир разыскивал их своими силами, но не нашёл, а вечером часть выступила из города. Вот и всё. Вот тут приложены фотографии пропавших, их анкетные данные и разные справки…

Полковник передал бумаги Захарову.

Приняв все обычные в таких случах меры, то есть запросив комендатуры, госпитали, Захаров ещё раз тщательно изучил все имеющиеся у него материалы и тяжело вздохнул, на что имел полное основание. Действительно: два военнослужащих вышли из части – и как в воду канули. Куда они направились? Вдвоём или с кем-нибудь ещё? Вместе или порознь? Были ли у них в городе знакомые? Куда они заходили? – ни на один из этих вопросов никто ответить не мог.

Несчастный случай почти исключался: любое лечебное учреждение немедленно сообщило бы о пострадавших в их часть. Проверить это, конечно, было необходимо, но… Захаров почти не останавливался на этой версии, тем более, что проверить её не составляло никакой трудности. Самовольная отлучка двух ветеранов части, отличных бойцов-комсомольцев также исключалась. Вероятнее, пожалуй… Захаров ещё раз перечитал документы: Никитин был рядовым-автоматчиком, старшина же Курский – работник штаба.

«Так, так, так. Этот, безусловно, представляет немалый интерес! – подумал Захаров. – Скорее всего солдат и старшина явились жертвами притаившегося в городе врага. Допустим, что это предположение правильное. Но где же всё-таки искать след пропавших? Велик арсенал подлости у политических бандитов: убиты ли Курский и Никитин, или похищены, увезены, или спрятаны где-то в городе – таких «или» можно привести до бесконечности».

Размышляя и пока что не чувствуя под собой сколько-нибудь реальной почвы, Захаров, однако, не бездействовал. Связавшись с органами гражданской власти, следователь узнал, что за истекшие сутки было зарегистрировано два террористических акта: один советский работник чудом спасся от удара «случайно» упавшего с крыши камня, и местный выдающийся журналист-демократ был убит на улице пистолетным выстрелом из подвального окна.

«Значит, бандиты стали на путь открытого террора, а это уже даёт право предполагать худшее в судьбе двух военнослужащих – Курского и Никитина», – подумал следователь.

Поставив себя на место преступников, Захаров пытался сообразить, куда можно скрыть жертву. Сжечь? – опасно: летом печей никто не топит, готовят в Галичине на газовых плитах, и дым из трубы в июле месяце может привлечь внимание.

Подбросить тело в пустующую квартиру? В мусорный ящик? В подвал или на чердак? – в такую жару это через час станет обнаружено, и собака-ищейка легко возьмёт след. Утопить? Негде. Хотя…

Через пять минут Захаров был на улице и, лёжа на животе, заглядывал через открытый люк в трубу подземного канала. Галичане пояснили следователю, что когда-то на месте бульвара, посередине улицы Легионов, текла маленькая грязная речушка – ручей, оформленный под канал. Потом эту «водную артерию» догадались заключить в большую трубу, которую сделали главным канализационным стоком.

Разыскав контору, ведающую саночисткой города, следователь вооружился планом канализационной системы и через некоторое время в разных точках города у открытых люков встали люди, опустив в подземный канал металлические сетки на шестах. Весенние воды схлынули давным-давно, дождей тоже давненько не было, и на дне бетонной полутораметрового сечения трубы лениво тёк маленький мутный ручеёк, немощно неся какие-то тряпки, консервные банки и прочие отбросы. Но люди терпеливо стояли на своих местах, а тем временем сопровождаемый солдатом Соболем следователь действовал в других направлениях. K вечеру он вернулся в гостиницу ни с чем и, узнав, что посты на канализации тоже ничего интересного не обнаружили, сел в машину и поехал проверить их. Но убедившись, что люди в точности исполняют его инструкцию, Захаров вернулся к себе.

Он решил было промыть некоторые боковые линии, проходившие под наиболее глухими кварталами, и обратился за помощью к пожарным. Но те оказались несостоятельными: испорченная бандитами система гидрантов ещё не была отремонтирована. Захаров продумывал все варианты, подсказанные ему опытом, но мысли упорно возвращались к каналу.

Тем временем от поста к посту неторопливо передвигался человек, подолгу задерживаясь у каждого открытого люка, заглядывая в него и внимательно наблюдая за манипуляциями с железными сетками. Так он переходил до тех пор, пока его не задержали и не отправили к Захарову.

Появление этого немолодого, сутуловатого, спокойно-насупленного мужчины вызвало самый неподдельный интерес следователя.

– Гнат Остапчук, – степенно опускаясь на стул перед следователем, назвал себя задержанный.

На вопросы Захарова Остапчук отвечал рассудительно, немногословно и чрезвычайно спокойно.

– А вы человек выдержанный, – заметил следователь.

– Да, ничего: и в двуйке був, и в дифензиве, и в гестапе трохи не згинул, але не злякався…

Вскоре Захаров убедился, что Остапчук – человек порядочный. Непонятным было только его любопытство к действиям следователя. Но немолодой украинец сам поднял этот вопрос.

– Я до вас, капитан, маю пытання: подывився я на ваших хлопцев, але ничого не зрозумив, – що це ви там шукаете? – откровенно полюбопытствовал Остапчук.

Захаров некоторое время молча смотрел в глаза Остапчуку и вдруг пояснил, что ищет одну очень важную вещь, которую бандиты, наверное, бросили в канализацию.

Остапчук понимающе покивал головой и с той же неторопливостью обратился к следователю с неожиданным предложением. Оказалось, что Игнат Остапчук когда-то работал по ремонту канализации, отлично знает её устройство, неоднократно спускался в трубы и сейчас готов снова спуститься, если это может помочь важному делу.

– Це тильки я сможу зробыть, бо там сторонней людыне загибнуть – раз чохнуть, – закончил Остапчук.

…Когда улицы почти опустели и звон часов на башне ратуши доносился до отдалённых кварталов, Остапчук спустился в люк, обвязавшись на всякий случай верёвкой. Посвечивая себе фонарём, он пробирался по трубе. Возраст и годы оккупации сделали своё дело: старику было тяжело. Он задыхался, голова шла кругом, ноги и руки деревенели. Пуще всего сказывался недостаток кислорода в тесном бетонном туннеле. Не помогал и противогаз: в нём непривычному Игнату было ещё хуже.

Но старик крепился. Так он спускался в одном месте, потом в другом, третьем. В четвёртый раз Захаров и солдаты, проследив, как Остапчук скрылся в трубе, стали наблюдать за верёвкой: извиваясь, она змеёй уползала вслед за Игнатом, потом остановилась, снова дёрнулась и опять задержалась. Люди наверху насторожились. Прошло несколько секунд – верёвка не шевелилась.

– Остапчук! – крикнул Захаров, наклонившись над люком мостовой.

Труба молчала.

Подтянув ремень, Соболь крикнул товарищам: «Держите!», и, не задумываясь, скользнул по верёвке в люк. И ещё не успели солдаты распрямить спины, как из трубы послышался вскрик, верёвка сильно дёрнула людей, и они чуть было не нырнули вслед за Соболем. Солдаты всё-таки удержали верёвку. Вскоре она ослабла, и глухой голос скомандовал снизу: «Тяните!» Солдаты извлекли из люка Остапчука: голова его бессильно опустилась, а руки висели, как плети. Вслед за Игнатом был извлечён и Соболь.

– Вот чёрт! Не успел шагу сделать, как в щель угодил: сверху грязь, а наступил и – бултых! – чуть не по уши провалился.

Глотнув свежего воздуха, Остапчук пришёл в себя и тут же собрался снова лезть в трубу.

– Ну, нет, всё! – решительно воспротивился Захаров. – Рисковать вами я не имею ни права, ни желания.

– Та що вы мне байки розповидаете! – распалился вдруг Остапчук. – Розумиете, пан капитан, що мне мабуть тильки два кроки… – и, нагнувшись к уху Захарова, он что-то горячо зашептал следователю.

В полночь эксперт-медик отошёл с Захаровым от обитого оцинкованным железом стола и склонился над умывальником.

– Расчленили, мерзавцы! Ну, что же я могу заключить? Определенно: жертвой был мужчина лет двадцати пяти. Нога отрезана умышленно небрежно, уже после смерти человека, тридцать – тридцать пять часов тому назад. Погибший носил сапоги с мягкими высокими голенищами и низкими задниками. Надо полагать, – продолжал врач, отойдя от умывальника, – пострадавший был советским военнослужащим. Во всяком случае – не местный житель. Здешние таких сапог не носят. Вот, пожалуй, и всё, – закончил эксперт.

«Похоже на то, что я на верном пути, – думал Захаров. – Очень похоже. Но зачем бандиты расчленили тело убитого? Лишняя только возня. Но… удобнее вынести по частям – раз, сподручнее подбросить куда угодно – два, и – да, да, да! – наверное, учли, что сейчас воды в стоке мало, течение слабенькое и целиком тело не унесёт. Надо полагать, бандиты не первый раз пользуются этим способом и уже изучили его в совершенстве…»

Захаров ещё долго думал, строил различные предположения и только к четырём часам утра решил, наконец, что надо делать. Он велел заложить трубу в нижней части города, а в верхнюю спустить воду из всех бассейнов.

К семи часам утра вода в подземном канале значительно поднялась. А в девять часов следователь и эксперт-медик снова подошли к оцинкованному столу, на котором теперь уже лежали рука, голова и туловище погибшего. Сомнений уже не было: жертвой оказался разыскиваемый рядовой Никитин.

Следы на теле свидетельствовали о страшных пытках, которым был подвергнут солдат – освободитель Галичина. Во рту убитого торчал кляп, наспех сделанный из какой-то подвернувшейся под руку бандитам газетной бумаги. Жизнь комсомольца была оборвана ударом ножа, рассекшим горло до самых позвонков.

Закончив своё дело, врач ушёл. Захаров остался наедине с загадкой убийства, которую ему предстояло разгадать до конца. Разыскав тело Никитина, следователь вышел из одного тупика, но сразу же очутился в другом: найдя пропавшего, нужно разыскать убийцу, а это было, пожалуй, потруднее.

Много вопросов стояло ещё перед Захаровым. Жив или тоже убит старшина Курский? Где ею искать? Зачем понадобилось преступникам так мучить Никитина, который не мог знать планов командования и больших тайн? Состоит ли убийство Никитина в прямой связи с исчезновением Курского?

Руководствуясь законами тактики расследования, Захаров поставил перед собой задачу: продолжая все виды розыска, прежде всего расследовать до конца убийство Никитина. Но как? Найдя доказательство преступления, Захаров, к сожалению, не нашёл ничего, что давало бы ему возможность твёрдо сделать хотя бы первый шаг к розыску, преступника.

Следователь сосредоточил своё внимание на кляпе – единственном, что было у него в руках. Осторожно расправив бумажный ком, Захаров установил, что это был «AS», номер сорок четвёртый, от тридцатого октября 1938 года, – тоненький иллюстрированный журнал – «ширпотреб». С первой страницы, сквозь кровь Никитина, на следователя смотрел знаменитый танцовщик парижской «Гранд-опера» Лифарь. Бережно переворачивая страницу за страницей, следователь тщательно просмотрел рассказики, рекламы, вид Нью-Йорка с воздуха, снимки формалистического «танца двух эпох» и ещё всякую дребедень. Не найдя никакой пометки, сделанной карандашом или пером, что могло дать в руки следователя какую-то нить, отбросил журнал и вздохнул.

Пока можно было предположить лишь то, что Никитина истязали в помещении, неспособном заглушить сильный крик: поэтому, когда Никитин закричал, преступники схватили первое, что попалось им под руку. Коль скоро таким предметом оказался журнал, сам собой напрашивается вывод: убийство совершено, по всей вероятности, в квартире. Всё это, конечно, ценно, но… этого далеко не достаточно. Квартира? Хорошо. А какая? Чья? Да и квартира ли?..

Ещё и ещё раз рассматривая листы журнала, следователь обратил внимание на то, что разрывы бумаги и края тех мест, где оторваны кусочки страниц – преимущественно углы, – разнятся между собой: в одних местах разрывы явно давнишние, в иных относительно свежие.

Осенённый какой-то новой мыслью, Захаров отправился ещё раз осмотреть тело погибшего. Вскоре следователь вернулся к себе с двумя маленькими смятыми обрывками бумаги. С величайшей предосторожностью расправив их, Захаров на одном из обрывков, оказавшимся углом обложки, обнаружил едва различимый штамп почтового отделения с… адресом и фамилией подписчика! Правда, на штампе нельзя было разобрать главного: номер дома и квартиры совсем пропал, а от фамилии осталось лишь начало, но над восстановлением их стоило потрудиться!

Возвращаясь с базара, пани Родзинская несколько раз останавливалась и опускала кошёлку на тротуар, чтобы перевести дух. А ведь совсем недавно у пани Родзинской была весёлая прислуга Яна, которая проворно летала на базар с этой самой кошёлкой; в просторной квартире гремел баритон любящего попеть Зигмунда, а сама пани Родзинокая не чувствовала ни своих пятидесяти лет, ни одиночества. Но сгинул в гестапо за отказ стать военным врачом фашистских «Народове силы збройне» Андерса доктор Зигмунд. Угнали в Германию Яну. А самоё пани Родзинскую некий грязнорабочий ОУН[1] выбросил из её квартиры, разрешив поселиться в его прежней, из которой забрал всё своё барахло, вплоть до пустых бутылок и карандашного портрета дрогобычского поповича Степана Бандеры…

Поднявшись на второй этаж небольшого серого дома на углу Маршалковской улицы, пани Родзинская остановилась у дверей квартиры, разыскивая в сумочке ключи. В это время на третьем этаже хлопнула дверь, и по лестнице стал спускаться молодой офицер, сопровождаемый двумя солдатами. Войдя к себе, пани Родзинская слышала, как кто-то постучал к её соседям, а через некоторое время и в её квартире раздался звонок.

Открыв дверь, пани узнала того же русского офицера и его солдат. Увидев перед собой маленькую пожилую женщину, офицер быстро посмотрел на номер квартиры, и в глазах его мелькнуло едва уловимое удивление.

– Проверка документов. Разрешите? – просто сказал офицер.

– Прошу пана, прошу! – распахнула дверь женщина.

Офицер отдал честь и вошёл с солдатами в крохотную прихожую.

– Вы хозяйка квартиры?

– Так, так. Прошу пана офицера, до покою, – предупредительно пригласила хозяйка, распахивая дверь, ведущую в комнату.

Офицер и один солдат прошли туда, другой остался у выхода. Хозяйка юркнула в кухню, потушила газовую плитку и, вытерев руки полотенцем, вышла обратно.

Тем временем офицер быстро оглядел квартиру: маленькая, так называемая «кавалерка» – кухня, ванна, уборная и единственная комнатка.

«Родзинская Ядвига Леопольдовна», – вслух прочитал имя хозяйки в документе офицер.

– Так, так.

– Кто ещё здесь проживает с вами?

– Ниц, нема никого, пан офицер.

– Вы давно живете в этой квартире?

Выслушав ответ, Захаров хотел было спросить, не знает ли она, где живёт теперь бывший владелец квартиры и как его фамилия, но передумал: проверка документов в военное время – дело обычное, а начнёшь такие расспросы – вызовешь подозрение насчёт истинной цели проверки. А кто её знает, эту женщину?.. Нет уж, лучше не рисковать.

Опытным взглядом следователь сразу же определил, что в этой квартире такого преступления, как убийство с расчленением жертвы, совершено не было, а поэтому и журналы искать здесь не следует: не побегут же убийцы сюда специально, тем более за тем, чтобы взять явно неподходящую для кляпа вещь. Разумеется, журнал является именно случайно подвернувшейся под руку вещью на месте преступления.

Захаров вернул документ хозяйке.

– Всё в порядке. До свидания, будьте здоровы, – офицер прикоснулся к козырьку фуражки и направился к выходу.

– Дзенькую бардзо. Довидзеня, пан офицер… – нерешительно ответила хозяйка и вдруг торопливо, будто боясь, что офицер уйдёт, недослушав её, заговорила. Сначала Захаров не понял – хозяйка говорила по-польски, – но смысл её слов быстро дошёл до его сознания: взволнованная пани Родзинская сообщила советскому офицеру о том, что неделю назад к ней пришёл какой-то неизвестный молодой человек в клетчатом коричневом пальто и спросил про бывшего жильца. Пани Родзинская объяснила незнакомцу, что Остап Пивень уже два года здесь не живёт, а благоденствует в квартире номер семь в тридцатом доме на Калече. Узнав об этом, незнакомец нахмурился и быстро-быстро ушёл.

Спустя три дня советские войска освободили Галичин, и Родзинская хотела сообщить о подозрительном визитёре, но, сообразив, что, кроме личного впечатления, у неё нет никаких данных к подозрению незнакомца в чём-то нехорошем, женщина раздумала идти с заявлением.