Священный союз

Священный союз

Глубокой ночью в радиохаосе эфира советские связисты-«слухачи» поймали коротенькую кодированную радиограмму. Истинное содержание радиограммы оставалось неизвестным, так же, как и то, что принята она была в Белграде и немедленно вручена некоему лицу, которое ещё за полчаса до её поступления беспокойно поглядывало на часы и, барабаня пальцами по столу, ожидало радиодепешу. Лицо это держалось в тени и будто бы в стороне от великих событий войны, но в действительности являлось немаловажной и влиятельной персоной.

Получив радиограмму, человек удовлетворённо вздохнул, усмехнулся и нажал незримые кнопки управления тайной организацией отнюдь не демократического направления. В результате этого советское командование получило дипломатически-почтительную претензию по поводу возмутительного происшествия в только что освобождённом советскими войсками югославском городке.

А случай действительно из ряда вон выходящий.

Город был взят обходным манёвром, части Советской Армии вошли в него без боя. Война пощадила жилые дома, улицы, сады и весёлый бульвар: просто фашисты не успели разрушить и сжечь всё это.

Город ликовал. Его обитатели запрудили улицы, восторженно встречая армию-освободительницу.

Люди ещё помнили вступление в их городок фашистских полчищ – завывание флейт, рябь штандартов и гусиный марш детоубийц со свастикой на рукавах.

Советские войска входили без щумихи и помпы. Они шли мерным, спокойным и мощным шагом. В таких же, как у солдат, походных, опалённых в боях гимнастёрках, офицеры вели свои подразделения. Солдаты шли радостные, гордые, но лица их не скрывали ни усталости, ни тяжести пережитого. Ничего яркого, кричащего, помпезного. Оружие, боевые ордена да белые бинты раненых. Это шли герои, труженики войны.

Их целовали, они пожимали сотни протянутых рук, брали на руки детей, и счастливые матери смеялись от радости. Офицеры и солдаты несли охапки подаренных им цветов.

Генерал приказал расчехлить знамя. В лучах заходящего солнца оно вспыхнуло заревом боёв и кровью погибших воинов.

Так входили в югославский городок советские войска.

Наконец части, предназначенные на отдых в этом местечке, расквартировались.

Со всех сторон только и слышалось: русский солдат… товарищ… коммунист… советский человек…

Казалось, в городе не найдётся человека, который не был бы искренне счастлив освобождением от фашизма. Но настал вечер и…

– Тубо, Ральф, иси!.. Сильвупле, мон шер!

Дог послушно вернулся к ногам хозяина и только глухо ворчал, пока тот вежливо пропускал гостя вперёд.

– Что это вы, даже с псом стали изъясняться по-французски? – насмешливо спросил гость.

– Время такое: на немецком не заговоришь, да и английский у нас не очень жалуют. «Бережёного и бог бережёт» – есть у русских такая пословица…

– Да, но они больше придерживаются другой пословицы: «На бога надейся, а сам не плошай». Зажгите свет.

Хозяин затворил дверь, вынул из замка ключ и, задёрнув наглухо портьеры, повернул выключатель. Гость снял потрёпанную шляпу, такой же засаленный пыльник и оказался элегантным молодым брюнетом с классическим пробором над виском.

– Приехал? Здесь? – отрывисто поинтересовался он у хозяина.

– Здесь. Сейчас приведу.

Хозяин вышел из комнаты. Было слышно, как ступени какой-то лестницы, ведущей, вероятно, на мансарду, заскрипели под тяжестью его низкорослой, но объёмистой фигуры.

Гость внимательно оглядел комнату, мягкую, обитую дорогим штофом мебель, роскошный, резной работы, письменный стол, хрустальные электроканделябры и библиотеку, занимавшую две стены.

– Рекомендую… – вернувшись в кабинет, представил хозяин гостю своего спутника, молодого человека в костюме «гольф».

– Вы беседовали с Беларковичем лично? – спросил гость молодого человека.

– Нет, – ответил тот. – Путь был трудным. Я опоздал на один день. Во вторник он передал всё через Джорджа, который был у него.

– Мне, как здешнему уроженцу и гражданину, дано указание работать по пропаганде и агитации, для чего использовать вас, так сказать, в порядке обмена опытом…

– Хватит! – хлопнул ладонью о подлокотник кресла брюнет. – Ещё ни чёрта не сделали, а уже говорите об опыте. Самонадеянности много! Так вот: работать вы будете с нами, на нас и под моим началом. Да-да, оба! – повернулся он, отвечая на удивлённый жест хозяина. – Хватит вам быть пассивным резидентом. И не пытайтесь вилять! Ваши наци свою роль сыграли. Теперь на сцену выходим мы. Итак, этого долгополого вы уже подготовили? – уже мягче спросил он хозяина.

– Конечно. Это ж была моя идея, – обиделся хозяин.

– Не спорю. Но её осуществление проведу лично я…

Ночью, в половине третьего, в маленький домик сторожа, примыкавший к церкви, постучали – громко, настойчиво. Сторож проснулся и подошёл к двери, наспех натянув брюки и; шлёпая туфлями.

– Кто?

– Откройте, – спокойно и властно отозвались из-за двери, – патруль.

За дверью стоял человек, одетый в форму русского офицера. Чуть сзади было ещё четверо. В темноте ночи на плечах стучавшего тускло блеснули две звёздочки.

– Сейчас, сейчас, пожалуйста! – засуетился сторож, щёлкая задвижкой и ключом. – Пожалуйста, заходите.

Патрульные вошли. Офицер оказался высоким, широким в плечах человеком лет тридцати. Один из солдат был такого же роста, что и лейтенант. Левая щека у этого солдата белела свежей марлевой повязкой – наклейкой, которая и привлекла внимание сторожа. Солдат почему-то часто стискивал зубы, отчего на его щеках вздувались желваки.

– Kto здесь живёт? – спросил лейтенант.

– Я и дочь. Двое нас только и есть. Вот здесь мой угол, там – дочери.

Лейтенант распахнул занавеску – на кровати крепко спала девушка лет семнадцати.

– Кто сейчас находится в церкви? – строго спросил он старика, задёрнув занавеску.

– Никого, господин лейтенант. Кому ж там быть ночью – церковь-то заперта.

– Никого? А сигналы фонариком кто с колокольни подаёт?

Сторож оторопел.

– Сигналы?.. Да как же это… Господи, спаси и помилуй! Не должно это… нет там никого… сам запирал, – растерянно бормотал старик.

– Ладно, ладно. Сейчас посмотрим… А ну, забирай ключи – и марш в церковь!

Страшно испуганный, сторож первый выбежал из дома.

– Пресвятая богородица! Да как же это… да кому ж там быть? – причитал он на ходу.

– Тише! Молчи! – строгим шёпотом одёрнул старика солдат.

По-хозяйски смазанный сторожем, замок мягко щёлкнул – раз, два. В притворе было темно. В зале у чудотворной иконы чуть мерцала лампада. По аскетическим ликам святых бродили тени. Сильно пахло ладаном и воском.

Небрежно осмотрев колокольню и вернувшись в притвор, солдаты увидели ещё две двери?

– А это куда?

Сторож объяснил, что одна дверь ведёт в кладовую, а другая – в подвал.

– Идите туда, – приказал лейтенант высокому солдату.

В подвале было тепло и душно. Патрульные остановились у одной двери – тяжёлой и прочной.

– Что здесь? – спросил высокий.

– Да тоже вроде кладовой. Тут раньше ценности хранили.

– А ну, открой!

Сторож послушно отодвинул щеколду. Дверь скрипнула, и в лицо пахнуло запахом непроветриваемого и запущенного помещения. Маленькая сводчатая конурка была пуста. Сторож хотел уже повернуться, но, получив толчок в спину, очутился у противоположной стены.

Дверь сзади захлопнулась, и всё стихло…

Когда сторожа из кладовки привели наверх, он не поверил своим глазам: в несколько минут церковь была ограблена и изгажена до неузнаваемости.

Длинными чёрными решётками лежали на полу тени оконных переплётов. В лунном свете лица солдат были мертвенно-бледными. Лейтенант связывал серебро и золото в церковные скатерти.

Выйдя из оцепенения, сторож вдруг ринулся на солдат. Кулак прошёл вскользь по щеке высокого и сорвал наклейку на его щеке. «Звери!» – хотел закричать сторож, но искусный и сильный удар ошеломил его.

Старик очнулся от холода. Полураздетый, он был привязан к плащанице. Противно отдавала потом пилотка, засунутая до тошноты глубоко в рот.

Резко пахнуло табачным дымом. Грабители сидели близ окна и, тихонько переговариваясь, курили.

Сторож застонал. Лейтенант обернулся и деловито предложил солдату:

– Петров! Дай ему ещё раз, чтоб не мычал.

Долговязый с сорванной наклейкой подошёл к сторожу и ударил его по голове.

Решётчатая тень на полу сгустилась, – большая иссиня-чёрная туча заслонила луну.

– Пошли! – скомандовал лейтенант.

Чуть присвечивая синим огоньком фонарика, грабители быстро разобрали узлы и двинулись к выходу.

– Счастливо оставаться, папаша! – галантно распрощался лейтенант со сторожем. – Смотри, не простудись…

На башне ратуши часы пробили половину четвёртого. С шести часов утра разрешалось хождение по городу. Одиннадцать минут седьмого в комендатуру явился запыхавшийся гражданин Шабец.

– Что случилось? – спросил его комендант.

– Не знаю. Иду я сейчас на базар. Прохожу близ церкви, встречаю племянника. Вдруг слышу – стонет кто-то: тихо, тихо стонет. Прислушался – из церкви! Я своего племянника оставил на том месте следить, а сам дальше уже не пошёл, а повернулся да бегом к вам, сюда…

– Ну, и правильно. Благодарю вас.

В шесть часов шестнадцать минут лимузин коменданта, грузовик с автоматчиками и санитарная машина резко затормозили у церкви. Следом прибежал племянник, которому дядя сделал знак рукой, проезжая мимо в машине коменданта.

У ограды на улице уже стояло несколько человек.

– Никто не входил? – спросил комендант.

– Нет, нет, – ответили одновременно племянник и кто-то из любопытствующих.

Выпрыгнув из кузова машины, солдаты быстро оцепили церковь.

Комендант с дежурным офицером и четырьмя бойцами поднялся на ступеньки. Из церкви действительно доносился сдавленный крик. Дежурный потянул за большую медную ручку двери – она неожиданно легко подалась и открылась.

– Кто здесь, – выходи! – подал он команду в гулкую пустоту церкви.

Ответом ему был только более явственный крик.

Вынув пистолет, дежурный офицер быстро вошёл внутрь и резко принял влево, чтобы не выделяться на светлом фоне раскрытой двери. Следом за ним юркнул солдат и принял вправо. Вошли остальные.

– Опоздали, – осмотревшись, сказал комендант. – Куда? Стой! – вдруг одёрнул он солдата, шагнувшего вперёд.

– Вы ранены? – крикнул он человеку, видневшемуся на плащанице. Тот отрицательно мотнул головой.

Комендант повернулся к солдату.

– Тут и без наших следов Сидоренко работы хватит. Давайте живо дрова и доски. Бегом, марш!

По доскам, положенным на поленья, добрались до плащаницы и вынесли сторожа. Он был в полубессознательном состоянии.

– Недостаток доступа воздуха, – констатировал врач, вытаскивая кляп. – Ещё бы минут двадцать-тридцать, и дело могло кончиться плохо.

Сторожа увезли в госпиталь. Следом уехал и комендант, оставив автоматчиков для охраны места, где было совершено преступление.

«Ночью советскими солдатами во главе с лейтенантом ограблена та самая церковь, которая колокольным звоном и молебном встретила русские войска! Грабители кощунственно надругались над святостью храма и издевались над церковным сторожем!» – как-то подозрительно быстро разнеслась по городу эта зловещая молва.

Жители были поражены. Многие не верили, бежали к церкви – она была уже оцеплена. «Ну, что скажете! Смотрите. Вот вам и большевички!..»– ехидно хихикали в толпе.

В личном кабинете сбежавшего владельца особняка «люкс», в котором разместился политотдел, на своей излюбленной позиции – у окна – стоял полковник Гаркуша. Сбоку от него, в глубине огромного кожаного кресла, поблескивало пенсне полковника Серебрякова. Оба офицера слушали необычного гостя, сидевшего на краешке кресла для посетителей.

Маленький седенький священник, тряся бородкой и шурша рясой, говорил жиденьким, дрожащим от волнения тенорком, переводя скорбный взгляд с Гаркуши на Серебрякова и обратно.

– Великое прегрешение и святотатство сие верующих и неверующих в изумление привели несказанное. Грех-то, грех-то какой, господи помилуй, люди сотворящи! И кто? Воины земли русской, на коих народ взоры свои, яко на святую хоругвь, устремлял, елей души своей и христианской любви изливал безмерно. Ох, тяжко сие!.. Храм опоганили, ограбили, церковнослужителя в голом виде к святой плащанице привязали, надругались с бесстыдством и жестокостью… Братья по крови, христиане! – тут священник заморгал скорбными глазками и, всхлипнув, полез за платком. – Вот к чему неверие приводит!..

– Спокойнее, – посоветовал священнику Серебряков. – Поступок, конечно, безобразный, и мы сурово накажем виновных, но… излиянием возмущения вы делу не поможете. Расскажите лучше, что вам известно о преступлении: может быть, кто-нибудь обращался к вам перед этим и вызвал подозрение своими вопросами? Вы меня понимаете?

– Сказано вполне вразумительно, токмо по содеянному мне неведомо ничего… А паче от мирских дел отошедший в лоно церкви, я и недоразумел чего, далёк я стал от житейской суеты, так уж прошу не обессудить.

– Нет, нет, что вы, пожалуйста… а только вам не лишне было бы, после такого случая, хоть временно спуститься на землю. Вы смогли бы оказать некоторую помощь расследованию.

– Молиться за успех дела буду денно и нощно, а токмо в сыскном деле не искушён и прошу извинить великодушно. Даже в тюремной церкви служить отказывался всегда – по слабости характера. Робости души от одного сурового облика злоумышленников побороть не мог и в трепете удалялся.

– Да вы не так поняли полковника. Вы можете просто услышать что-либо, касающееся данного дела, и сообщить нам. Вот о чём говорит полковник, – вмешался Гаркуша.

– Простите великодушно! Не умудрил господь сообразительностью. Внимать буду непременно и наставлению вашему последую.

– Ну и прекрасно!

Священник откланялся. Гаркуша потемнел:

– На какую только гадость не способны эти господа. И как иезуитски сработали, негодяи! Понимаете, полковник, что это значит?

– Не вижу загадки. Политический бандитизм с целью дискредитации наших войск.

– Вот именно. Но это ясно нам – советским людям. А ясно ли вот этому попику? А местному населению? А всем остальным? – Гаркуша вдруг вспыхнул, побагровел: – Чтобы всякая мразь по всему свету разносила такую гнусную клевету на Советскую Армию? Не выйдет! Не допустим! Прошу вас: поставьте на ноги всё и всех, но чтобы через три дня преступники были обнаружены. Перед всем народом будем судить мерзавцев! – с тяжёлой одышкой выкрикнул он последнюю фразу.

– Успокойся, Игнат Васильевич, – встав с кресла, тихо проговорил Серебряков, – помни о своём сердце… Насчёт трёх дней – это ты немного погорячился: то, что в церкви были «ряженые», – ясно, но попробуй найди их так быстро. Дело, прямо скажем, нелёгкое и займёт ли оно день или неделю – сказать заранее нельзя. А что касается мер, то я сразу, ещё час тому назад…

– Знать ничего не желаю, – уже добродушно заупрямился Гаркуша, – трудно, легка ли – это дело твоё, а мне чтоб преступники были пойманы через три дня. И не успокоюсь, пока не изловите… Ты кого послал? Сидоренко! Вот так и передай ему.

Сделав гимнастику и утренний туалет, Сидоренко «принимал зачёт» от своего бывшего ординарца сержанта Бойкова, решившего тоже стать следователем. Оценив общую подготовку сержанта и серьёзность его увлечения, Сидоренко стал между делом «натаскивать» Бойкова в теории, затем устроил его делопроизводителем в канцелярию Серебрякова. Там юноша ввёл самоподготовку в жёсткую систему и нашёл «шефов» почти по всем специальным дисциплинам. Так, педантичный майор Окунев «тянул» его по вопросам права, полковник Серебряков помогал усвоить советский уголовный процесс, а Сидоренко – криминалистику. Узнав о намерении полковника Серебрякова направить его в военно-юридическое учебное заведение, Бойков стал ещё упорнее готовиться и был счастлив, когда ему изредка разрешали сопровождать кого-либо из следователей при их выездах.

– Всё это верно. А вот главное-то?

Бойков подумал и сконфуженно заулыбался, морща вздёрнутый нос.

– Осмотр места преступления нужно производить по возможности быстрее, как только станет известно о преступлении.

– Во, с этого и следовало начинать.

Телефон прервал «экзамен».

Звонил полковник Серебряков. Он коротко и чётко поставил следователю задачу:

– Отправляйтесь в церковь, что на главной площади. Ночное групповое ограбление. Вероятно, с «демонстрацией» и «ряжеными». Политическое значение этого дела вам, я думаю, понятно. На месте увидите. Если будет нужна помощь, немедленно сообщите. Кроме того, будьте начеку сами, берите с собой двух наших автоматчиков. Вопросы есть?

Бойков замер. По лицу Сидоренко он понял, что тот получает срочное и важное задание.

– Никак нет. К выезду на место готов. Разрешите выполнять? – так же лаконично ответил Сидоренко и уже полуофициально добавил: – Товарищ полковник, тут меня Бойков умоляющим взглядом сверлит, – разрешите?..

– Нет. Впрочем, пусть едет автоматчиком при вас.

Любопытствующих попросили разойтись. Когда Сидоренко, его ординарец Зинченко, автоматчик Кусании и Бойков вышли из машины, около церкви было уже пусто. Лишь часовой стоял у входа да двое других ходили по периметру изгороди.

Оставив Бойкова с автоматчиком у изгороди, Сидоренко взошёл на паперть и иоказал часовому своё удостоверение.

– Пожалуйста, товарищ капитан! – отступил сержант и, смущаясь, указал на доску, пересекавшую ступени паперти. – Тут следы есть, так я их прикрыл, может, нужны будут.

Сидоренко осмотрел паперть, сдвинул доску, внимательно изучил следы и, снова прикрыв их доской, спросил:

– А почему вы обратили на них внимание, товарищ сержант?

Тот, продолжая смущаться, объяснил:

– Я ночью у комендатуры на посту стоял. Ночь была сухая. И утро тоже, – когда мы сюда приехали. А тут следы на ступенях, на камнях. Значит… Ну, и подумалось мне, что-тут кто-то в аккурат, когда роса выпала, приходил – иначе как же?

Сидоренко пристально посмотрел на сержанта.

– Вы в погранвойсках служили?

– Так точно – кадровую…

– Спасибо, товарищ сержант!

Войдя в церковь, Сидоренко не мог удержаться, чтобы не воскликнуть: «Молодцы, чёрт возьми!», что относилось, конечно, к действиям коменданта.

– Бойков, идите сюда! – позвал следователь. – Смотрите, запоминайте, анализируйте, только ни к чему не прикасайтесь, не сходите с этих досок и не мешайте мне.

Сидоренко составил план места преступления, нанёс на него всё, что счёл нужным, сделал несколько фотоснимков, записей. Бойков тоже чертил и записывал.

– А теперь, Ваня, помоги мне убрать эти доски, а потом посидишь вот тут.

Сидоренко стал осторожно передвигаться по залу, сосредоточенно, внимательно осматривая всё: пол, стены, предметы церковного «оснащения», рамы окон, двери, взломанные хранилища, кассу.

После этого показал Бойкову винтики, найденные около огромной иконы богородицы, окурок сигареты, подобранный у окна, кляп-пилотку. Сложив всё это на подоконник, следователь приказал не трогать до его возвращения.

– А теперь ты можешь здесь всё осмотреть, пока я съезжу в госпиталь и поговорю со сторожем, – разрешил Сидоренко и вышел из церкви.

Осмотрев церковь извне, а также всю прилегавшую к ней территорию, сарай и домик сторожа, Сидоренко направился к выходу за ограду и увидел священника.

Священник стоял, держась обеими руками за стальные прутья ограды. Он был без шляпы, утренний ветер играл его реденькими, изжелта-седыми волосами, а бледные старческие губы беззвучно шептали не то молитву, не то проклятия грабителям.

Когда Сидоренко проходил мимо, священник поднял на него глаза, полные скорби, и всё ещё продолжал шептать:

– Господи помилуй!.. Что же это… во грехах погрязши, на храм божий святотатственную длань подняли.

– Не волнуйтесь, – Сидоренко замялся, не зная, как назвать церковнослужителя: «гражданин» – как-то неуместно-казенно, а на «товарищ», «батюшка» или «отец» – язык не поворачивался. – Наши люди приложат все силы, и преступники не уйдут от кары, – утешил он священника.

– Да поможет вам матерь божья! А от кары злодеи не уйдут, это вы изрекли мудро, – священник воздел глаза к небу, – от господа никто не скроется, все предстанут на его суд.

Сидоренко сдержал улыбку.

– Насчёт этого ничего сказать не могу: не специалист. А вот перед нашим судом, полагаю, предстанут скорее. Кстати, вы не могли бы мне сказать: что из ценностей похищено негодяями?

Священник назвал много предметов. При этом он не забывал определить степень их достоинства: «златая», «с каменьями», «из серебра, позлащенная», но вдруг запнулся и, каясь богу за своё минутное падение до мирской оценки священных атрибутов, смутился и умолк. Но Сидоренко и не настаивал. Он записал перечисленное и уехал в госпиталь.

Сторож успел уже оправиться от пережитого потрясения и дал подробные показания. Сидоренко поговорил ещё с врачом и вернулся в церковь, где застал Серебрякова, беседующего с Ваней Бойковым.

– Ну что? – спросил полковник следователя.

– Картина ясная, товарищ полковник: «работали» они, «ряженые». И, повидимому, с предварительной информацией, а то и по сговору. Но сторож как будто бы не причастен. В общем пока, смело можно утверждать только то, что преступление совершили хорошо знакомые с местностью и объектом пять человек, одетых в нашу форму, но ничего общего с Советской Армией не имеющих. Из них лишь двое говорят по-русски. А вот, кто они, остаётся попрежнему загадкой.

– Никаких нитей не обнаружено?

– Почти что нет. Так, обрывочки, хвостики, предположения. А определённого пока ничего. Намечается одна версия, но прежде чем взять её за рабочую гипотезу, надо хорошенько подумать.

– Н-да… Я здесь тоже осмотрел всё. Сработали бандиты квалифицированно. Концы – выводу, и найти их, конечно, нелегко. Однако найти надо! И скидок не будет…

– Я, товарищ полковник…

– Да нет, это я вообще. А начали вы правильно, так и идите. Желаю успеха.

– Спасибо, товарищ полковник! Уже возле двери Серебряков оглянулся и кивнул на Бойкова:

– А наш «следопыт» ничего, кое в чём разбирается, – и одобрительно засмеялся.

На улице полковник подозвал к себе Кусакина, который сидел с Зинченко у ограды, и тихо приказал ему:

– На время я вывожу вас из подчинения капитану Сидоренко. Возлагаю на вас личную охрану следователя. Что бы он ни говорил, ни на шаг от него. Это мой приказ. Поняли? Самому следователю пока об этом не говорите.

– Ну что ж, «следопыт», нам здесь тоже делать больше нечего, собирайся, – в те же минуты говорил Сидоренко Бойкову.

В этом городке квартирьер отвёл для следователя чистенький одноэтажный особнячок с одним выходом на улицу и вторым – через веранду – в сад. Дома по соседству были заняты людьми полковника Серебрякова. Вернувшись к себе, Сидоренко снял фуражку, освежил под краном лицо и сел за стол. Он выложил перед собой привезённые из церкви пилотку, окурок, винтики, кое-что ещё и протокол допроса сторожа.

– Ого! – воскликнул капитан, взглянув на часы. – Бойков! Вызовите и проводите ко мне сначала священника, а затем господина Шабеца. И попутно отдайте фотолаборанту мои снимки. Скажите, чтобы срочно изготовил всё и в первую очередь – следы ног.

Когда Бойков ушёл, Сидоренко занялся осмотром пилотки, надеясь найти на ней фамилию бывшего владельца или хотя бы инициалы, но ничего подобного не обнаружил. Окурок дал больше: это была сигарета из дрянного ароматного табака, в белой «негаснущей» гильзе с золотым ободком. «Явно, не наша, – подумал капитан. – И не здешняя, и не немецкая… Но чья же?» – этого он определить не мог.

Тихонько заглянув в комнату, Зинченко застал следователя в тяжёлом раздумье.

– Товарищ капитан, а товарищ капитан, обед…

Сидоренко поднял голову, невидяще посмотрел на ординарца и молча опять уставился в прежнюю точку. Зинченко вздохнул и прикрыл дверь.

Но вскоре перед столом Сидоренко выросла фигура Кусакина.

– Посыльный! Из городской управы. Ответ ждёт, – сообщил он на вопросительный взгляд Сидоренко и положил перед ним конверт с лаконичным адресам: «Следователю».

Сидоренко повертел конверт так и этак, пожал плечами и открыл. Внутри былазаписка: «Бросьте. Всё равно никого не найдёте. Не послушаетесь – пожалеете». Капитан поднялся:

– Где посыльный?

Кусакин молча указал на улицу. Сидоренко прошёл через две комнаты в прихожую, открыл входную дверь: за ней никого уже не было. «Вот, сволочи, обнаглели – ещё и запугивают!» – мысленно выругался Сидоренко.

– Зинченко! Ладно, давай обедать, – вдруг надумал он, не заметив исчезновения Кусакина.