ОБЩАК Творца: ХРОНИКИ ПЕРЕВЕРНУТЫХ МИРОВ

I

День выдался насыщенным и тёплым. Снег растаял как раз в последние дни перед Новым годом. Перевёрнутые три шестёрки в дате готовились к смене на единицу с тремя нулями, долженствующую обнулить прошлое, даря новые надежды, новые мечты. В умах людей перед рубежом смены времени вырисовывалось полотно хоть и не очень ясное, но однозначно исполненное религиозного и потустороннего трепета перед ожидаемым миллениумом и наступлением года Дракона. Прошло чуть меньше двенадцати месяцев с тех пор, как Христофор был принят на работу загадочным Петровичем, что сохранял анонимность своего прошлого, настоящей фамилии и де-факто присущих всем инициалов. «Петрович» — это было некое прозвище, служившее будто паролем во многих сферах жизни, как заметил Христофор, и никто, собственно, не желал подвергнуть личность сомнению, принимая называемое имя как код, открывавший двери всюду. Мужчины очень сдружились, и порой Петрович делился неимоверными познаниями устройства мира, когда принимал крепко на грудь — а совершал это, уж поверьте, постоянно.

Солнечная погода благоволила торжественному ребрендингу приюта, и Петрович озадаченно сновал по территории, перепроверяя новую отделку и наличие в многочисленных вольерах сохранённого убранства, приговаривая шёпотом животным, жаждавшими на руки:

— Потерпите, мои хорошие.

Сидя на новом электрическом кресле, выбритый и отрастивший за прошедший год волосы, которые даже стали слегка завиваться, Христофор, с чувством собственного достоинства осматривал территорию. Вклад бывшего скитальца в развитие бизнес-отраслей Петровича был колоссален. Могло создаться впечатление, что Христофор даже обрёл мир, хотя это было далеко от правды. Но мужчина старался, действительно старался принять свою инвалидность, и всеми способами пытался абстрагироваться от того, что довело его тело до… травмы, не говоря уже о прошлых привилегиях занимаемого им положения в жизни — «до травмы».

Гнетущее чувство, что непрестанно накатывало и душило, становилось тише, когда он занимал себя работой и мыслями о других. К счастью, те другие были по большей части не людьми; животные спасали его от самого себя, и видя их чистую любовь — просто потому, что ты есть, потому что рядом. А он — тем паче[9] ещё и стремился улучшить качество их жизни. Они с Петровичем были теми самыми людьми, что не репостили призывы о помощи изувеченным щенятам; не фотографировали замерзавших в суровые часы котят, говоря, как жалко и нет возможности взять. Мужики животных сами спасали, лечили, оперировали, размещали у себя в тепле и безопасности.

Люди чрезмерно пассивны и инфантильны, — размышлял Христофор. — Им на деле не жалко. Они больше тешат, по сути, своё эго, нежели помогают. Перекладывая спасение на чужие плечи. Возможное спасение.

Хотя у них теперь появились помощники: студенты-волонтёры мониторили социальные сети на предмет появления постов о нуждающихся в помощи животных, так что с Олёны эта нагрузка снялась, и девушка смогла сосредоточиться на последнем курсе в «художке». Появились «руки и ноги», готовые оперативно приехать и забрать страдавших животных, опережая уличных хантеров, что свою кровожадность направляли в сторону беспризорных братьев меньших, изловчившись под защитой закона выдавать живодерство за труд по якобы очищению улиц. С чем, собственно-то, и нельзя было поспорить, но вот методы, которыми они действовали, оставляли много вопросов. Этих извергов Петрович ненавидел. Он считал, что необходимо требовать аннулирования лицензий на оружие и принудительного лечения таковых субъектов в психиатрических заведениях.

Ещё приют преобразился благодаря Улугбеку, бессребренику современности, бывшему электрику высшего разряда, после «травмы» на производстве прошедшему алкоголизм, бомжевание — не такое подневольное, как Христофор, лёгкое, как летний дождик, но — отпечатавшееся в памяти навсегда. Улугбек вернулся к более-менее полноценной жизни благодаря неравнодушным волонтёрам, некогда запустившим стартап, радеющий за технологичные инициативы, улучшающий существование индивидов и общества в целом. Финансирование проекта провалилось — как тот симпозиум с машиной времени, когда погиб юный анонимный миллиардер. Ребята, поскитавшись, наткнулись волей судьбы на безрукого и одноногого Улугбека и оснастили его современными бионическими протезами взамен утраченных конечностей. Тот, в свою очередь, получив второй шанс от жизни, безвозмездно дал импульс развитию приюта, заменив всю проводку. Правда, стоит упомянуть, что электрику пришлось обновлять после того, как бомж однажды приполз в приют с севшими аккумуляторами протезов, попросив позволения зарядить свои новые «конечности», отчего всё и полетело.

Христофор улыбнулся, вспомнив, что Петрович не мог даже кричать, только смотрел с застывшим лицом и дёргающимся глазом — зелёным, — не моргая вторым, синим. Но гостя-вредителя вызвался отвезти до дома. Домом служил офис тех самых ребят, вышедших помочь, журя и напоминая о предупреждении, что аккумуляторы ещё не набрали полный объём мощности. Через два дня Улугбек пришёл с рюкзаком и коробом, набитым необходимым, чтобы всё исправить. Хотя Петрович и сказал, что вина Улугбека косвенная, но короб помог занести и прежде чем позволить приняться за работу, напоил чаем.

Петрович шёл навстречу к подъехавшим грузчикам, вскинув руку в приветствии.

— Некогда, совсем некогда, нужно проверить сцену, — цедил он сквозь улыбку, размахивая призывно рукой.

Его прервал Христофор, поняв без слов и отправляясь навстречу грузчикам сам:

— А вот я приму, иди, Петрович! Привезли колонки и стойки под микрофоны. Открытие будет что надо! — он улыбался искренне, чувствуя восторг.

Пару часов спустя приехало телевидение, Петрович перерезал красную ленту, играла музыка, все фотографировались с юными обитателями приюта. Почти никто и не думал глянуть на животных-«старожилов», смотревших с надеждой, с мокрыми следами у глаз, повидавших изрядно терний. Носились дети. Место полностью преобразилось. Дело оставалось за малым: закрыть мозаикой фонтан, у которого сейчас были только бетонные стенки по колено и каркас лотоса в центре. Да вместо гальки положить асфальт.

— Как приятно, что в нашем мире, полном несправедливости больше, чем когда-либо, — начала натянуто улыбаться ректор какого-то института в хвалебной речи, решившая труд волонтеров из этого учебного заведения положить в копилку своих заслуг.

Петрович сморщился и, подставив ладонь ко рту, наклонившись, прошептал Христофору:

— В нашем мире… Что она несёт? Как человечество чуть возвысилось над животным миром и перестало обожествлять и бояться зверей, то скорее людей за животных держали, а животинок и вовсе от предметов утвари не отличали. Современный мир стал добрее, чем когда-либо было доныне. Вот это, Христя, я называю передёргиванием фактов для усиления значимости своих слов!

К Петровичу подошёл мужчина средних лет, с лысиной на макушке и в очках, тыкнул пальцем в плечо и сообщил:

— Какой-то вы ненастоящий… Ба… Так вы ж не Эллосовец! Бундес? Не… Прибалт? Ну точно же, прусская морда. Вот почему вы ненастоящий, только эллосовский человек имеет душу и несравненные истинные эмоции, — лысеющий очкарик ткнул пальцем вверх, привставая на носочки, будучи по грудь Петровичу.

— Я думал, у всех наций одинаковые эмоции, — сведя брови, спокойно парировал Петрович. — У вас, товарищ, лишняя хромосома, что ли… И я не про народы Эллоса, если что, а про вас лично.

— Я не потерплю такого! — взвизгнул мужчина, тряся усами. — Вам не понять нас!

— О да, я бы хотел сказать, что мы все земляне, и, по сути, должны друг за друга ратовать. Но я ж, между нами, — он приспустил очки, щуря один из разноцветных глаз, и засмеялся, — даже не землянин. Но о мире и, вот, о карме, последующей за такой вид мышления — смекаю. Это что, дядя, мыльница вашей мамы? Идите пофотографируйте лучше на неё. Любуйтесь, отдыхайте. Но ко мне больше не приближайтесь. Утомили!

Мужчина, надув щёки, замер и, попятившись, всё же удалился. А Петрович замахал рукой худосочному парню вдалеке, окликнув:

— Тимка! Тимофей, подойди, пожалуйста, — к ним приблизился юный волонтёр с озорными голубыми глазами и коротко остриженным светлым волосом, с пробивавшимися усами и бородкой.

— Да, Петрович… А, извините, мне всё вас по имени-отчеству хочется называть…

— Петрович — самое то, — сказал он, вставая в позу, скрещивая руки на груди, и шепнул, глазами провожая уходящего нациста с усами. — Видишь этого пиндоса?

— Пиндоса? — удивился юноша, переводя взгляд с Петровича на Христофора и поворачивая голову за указательным пальцем в сторону странного потеющего мужчины, который только что приставал.

— Ага. Пиндоса. Ты хоть знаешь происхождение этого слова?

— Ну… Это про американцев.

— О боже… Не Хребет же Пинд! Глянь, какой он пингвин! Националистично мой юмор звучит, прошу извинить, но, человек это недалекий, с такими обвинениями приставать… Ладно. Никого из животных не позволяйте прибрать ему себе!

— Почему?

— А-а-а… Как же я от вас устал! Хотя если он спросит, то заяви, что Петрович с Госдепом США дел не имеет, по твоей первой версии. Будет забавно. А я пошёл, — отойдя, он протянул руку к клеткам с маленькими котятами всех цветов, наливая молоко в миски и заодно успокаивая нервы под их бойкое мурчание. Юноша пожал плечами и удалился, на ходу достав и уткнувшись в телефон с запущенной заранее игрой, чуть не сбив с ног входящих в приют. Христофор улыбнулся: его позабавило, как искренне парнишка извинялся перед теми людьми, а после продолжил путь, опять активно тыкая пальцами в экран.

— Я слышал ваши мысли. Чем вы вообще занимаетесь, почему не работаете? — толстый мужчина подошёл со спины к Петровичу.

Петрович скривился и, прищурившись, замер, через плечо смотря сверху вниз на этого оплывшего человечишку с одутловатым лицом.

— Не твоё дело, пёс, моя работа… По-твоему, такого не бывает, что человек на работе настолько вымотан, что у него нет сил и мыслей на полезные инициативы? Хотя а-а-а, молчи, заткнись и умолкни во веки вечные. Христя! Христя! Христофор, дай ему леща… Если, конечно, он не против… И… Подождите! Вы, случаем, на морях не купались? На вашем лице и кистях рук покраснения.

— Вздор! И откуда вам известно? Да, был в прибалтийских морях…

— Из-за прибрежной урбанизации в тандеме с изменением климата, от которого наши широты всё более тёплыми становятся, одна всепожирающая бактерия приспосабливается всё больше и представляет ой какую дикую опасность… Так-то, может, всё и нормально будет, а может и пожрать, если вы купались с порезом каким, ранкой, а то вдруг и иммунитетом вас матушка-природа обделила…

— Прекратите! — взвизгнул мужчина, покраснев. — Какой вздор! Власти потраву запустили на такую дрянь, если б завелась!

— А вы про эволюцию слыхом не слыхивали? Гусеницу какую или саранчу брызгали ядами — и оп-ля, адаптировалась, больше не берёт поганцев!

— Так примитивно… Не берёт. Они жрали урожай, их побрызгали — померли. Потомство их жрало, побрызгали — и они померли… Следующее потомство не стало там жрать, не заходя в область людских угодий. Вот и вся адаптация. Повезло им.

— Не скажи… Логикой, что ль, движимы насекомые, бактерии, животинки? Нет, отбором. А любое изменение ареала обитания — рандомное событие, которое глупо считать ответным результатом борьбы с ними… Всё эволюционирует: мы, технологии, философии; и любая эволюция как каждого по отдельности, так и повсеместная, мешает всему остальному, кто и что желает оставаться неизменным, и просто стремясь к улучшениям бытия, ничего не получишь, необходима синергия качеств…

— Да не надо из себя всезнайку корчить! — мужчина почесал покраснения и достал платок, чтобы вытереть испарину на лбу и щеках.

— Эволюция не обязуется способствовать выживанию. Просто если оно произошло, так уж и быть, похвалим эволюцию, а если уж вымрет тот или иной вид, — дескать, извините, вашу жилплощадь займут другие… — Петрович не унимался. — И вообще, надоели вы мне!

Он развернулся и пошёл по делам.

— Вам лучше уйти, — спокойно сказал подъехавший Христофор, внимавший каждому слову Петровича.

— Кому лучше? — рассвирепел тучноватый человек перед ним, потея и поправляя округлые очки.

— Нам… Вам… Странный вы мужик. И Петрович странный. Но вот вы… Ты… По сравнению с тобой Петрович не страннее классической бабульки, чихвостящей прохожих, сидя на скамейке, и кормящей голубей…

Мужчина, став пунцовым, схватил со столика закуску, напихал в рот и, натянув шляпу, удалился, грозно оборачиваясь и дуя щёки, одновременно расчёсывая руки, наверняка заражённые бактериями Vibrio vulnificus, от которых его ждал, видимо, некротический фасциит. Он бы избежал его, если б в поликлинике не отмахнулись, сказав, чтоб с покраснениями и прочей ерундой их не отвлекали от заполнения бумаг. Но он скоро туда вернётся, если успеет. И, если будет настаивать на сдаче всех анализов, возможно, избежит смерти от этих бактерий, так любящих солёную и тёплую воду.

II

Всё прошло удачно: большую часть животных взяли в семьи. Также Петрович и Христофор собрали пожертвования в фонд своего приюта — как среди гостей, так и на прямой онлайн-трансляции, с обеспечением которой помогли волонтёры. Правда, в колонки неизвестно откуда вторгся хрипловатый голос незнакомой дамы, начавшей осуждать отмыв денег и стимулирование народа к космическому переезду. Какая-то — не то Леди Икс, не то… Ещё не успели понять, как незваный аудиопоток прервался.

Петровичу — видно было — тяжело давалось не пить во время мероприятия, после которого он съездил в свой кондитерский магазинчик, перевозя груз, и, вернувшись, отправился переодеваться. Христофор, заглянув с крыльца, увидел, как хозяин приюта стал глушить из горла водку, как только вошёл в спальню, и с нескрываемым сожалением заметил:

— Петрович, ты крутой мужик, но это самая настоящая наркомания — твоя выпивка…

— Я не наркоман, я алкоголик… — заметил с гордостью Петрович, иронично глядя перед собой.

В запачканное зеркало смотрел по-юношески белокурый мужчина. Он затушил папиросу, раздавив окурок в чашке с отломленным колечком. И натянул поверх майки стянутую с торца двери рубашку, щедро украшенную пайетками. Христофор зажмурился: в глаза ударили десятки солнечных зайчиков. Петрович, надев очки и на ходу стянув пиджак с вешалки, сияя, как солнце, вышел на крыльцо и, опершись на подлокотник инвалидного кресла, обул босые ноги в яркие галоши, выпачканные в бетонной пыли.

— Почему не сапоги? — поинтересовался Христофор.

— Тогда б они скрыли мои так бесящие тебя подвороты на джинсах, — он цокнул языком и вышел во дворик.

Внутри стоял старый белый автомобиль премиум-класса. Петрович по-молодецки развернулся на одной ноге и, раскинув руки, резюмировал, улыбаясь:

— Ну я просто космос!

— Смешной ты, Петрович. Я, кстати, хотел бы отправиться в космос.

— Да? — Петрович искоса глянул из-под массивных очков.

— Да! Я хочу пройтись по Луне, увидеть нашу Землю, узнать правду… Хочу отправиться в космос, но не тем варварским способом, придуманным людьми… Эти перегрузки, уничтожающие организм. Должна же быть другая возможность — не та механика, что существует сейчас, не ракеты с ядовитым горючим… Планета должна же иметь связь с другими… Космос же непустой, не может быть пустой, и там нет звука… А по идее — он же пронизывает всё… Не созвучно ли, Петрович, это описаниям всепроникающего и вездесущего Бога? Космос не должен быть пуст… Этот эфир… Он вне нашей планеты… А у меня от этих рассуждений болит голова… Вручила мне Олёна книг, а потом — опрос, как я понял, что в них изложено, который тоже необходимо прочесть! Знаешь, а умнее-то ничего не придумали. До сих пор все современные кинофильмы черпают сюжеты из Древней Греции. В одёжки другие рядят, а вот скелет, остов — тот же, как и всегда у сценариев…

— Как вас перенаправило, Христофор! — раздался незнакомый голос.

Петрович и Христофор повернули головы: перед ними стоял пожилой мужчина с большими седыми усами и в униформе почтальона. Он подкрутил ус и, извлекая из мешка бандероль, передал Петровичу, протягивая и ручку, и планшет с документом, чтобы тот расписался, продолжил:

— Я раньше учителем был, и скажу вам, Христофор, что звук в космосе не распространяется, но есть сигналы — так называемые «стоны», они есть и у Земли, и у окружающих нас планет, и у самого космоса. Небось подумали: как же удается запись, если звука как такового нет? Из-за безвоздушной среды, к которой наши уши не адаптированы, воспринимая звук через колебания воздуха. Много чего может распространяться в вакууме космоса — и электромагнитные волны, и всевозможные лучи. Их-то мы неспособны услышать, а вот принять, например, антенной и передать — не проблема.

— Это, конечно, всё интересно, но вы, товарищ, простите, кто? — неодобрительно посмотрел на полноватого и добродушного мужчину сверху вниз Петрович.

— Ох, батюшки, сколько лет работаю, а вы меня всё никак не запомните. Я Стефаний Абрамович Шайфер Аундас Берштвайн, — мужчина протянул большую пухлую ладонь, Петрович с неохотой собирался было пожать, но передумал. Отдёрнув руку, он нырнул за флягой и, развернувшись, отошёл подальше. Христофор подъехал, приведя кресло в движение джойстиком, и пожал крепко руку вместо Петровича. Мужчина оживился, радостно продолжив:

— Вы можете с обычным радиоприёмником провести эксперимент. Если возьмёте радиоприёмник…

— Да вы кто такой? Не засоряйте ему голову! — возмутился Петрович и, толкая легонько в спину, указал на дверь. — Я вас провожу… Э-м-м… Как вас?

— Я Стефаний Абрамович… Хотел бы с вами ещё встретиться в моём фамильном замке… Познакомить с одной очаровательной… — мягко начал мужчина, но его прервали:

— Да, да… Попрошу вас, — Петрович выпроводил усача и закрыл на засовы дверь вагончика.

— Петрович, ты чего?

— А то, что никакой он не учитель, а гипнотизёр или экстрасенс недорезанный, — сердито уперевшись в подлокотники инвалидного кресла, процедил сквозь зубы Петрович, встав, как глыба.

— Приятный дядька. Знающий.

— В чём он был одет?

— В смысле?

— Я спрашиваю, в чём он был одет?

— Ну… Форма какая-то чёрная…

— Чёрная… Неуверенно как-то уж вы! Он в рубашке был джинсовой и жилете песочном с кучей кармашков. Что он мне дал в руки?

— Посылку… Подожди, какая жилетка? Он в форме был.

— Ты смотришь и не видишь. Он убедил тебя, что почтальон. Гляди…

Петрович протянул Христофору красный камень. Обтёсанный, аккуратный. У них на территории такой формы и цвета камней не могло и быть.

— Это то, что он передал, а ты что видел?

— Прямоугольная картонная коробка… Это внутри лежало?

— Нет, это и было то, что он передал. Никакого картона! Ты вообще понимаешь, кто это был? Зачем ты руку ему жал? Видел, что я воздержался. Этот мужик — я его не сразу узнал, — с моей бывшей работы. Про разведывательные управления слышал? Я раньше преподавателем был. Нас таких вербовали. Что он нёс тебе про школьников и радио? Ты его когда последний раз видел?

— У тебя…

— А-а-а! — взбесился Петрович, хватаясь за голову. — Больше никто не пользуется радио. Что он тебе про космос наплёл? Меня спрашивай лучше!

— Подожди, как можно убедить, что человек в другой одежде… И вообще, ты радио постоянно пользуешься…

— Да забудь ты про радио! А внешний вид — так это элементарно… Вот поэтому не нравятся мне такие добренькие, слишком располагающие к себе. Всегда знаешь, чего ожидать от безумца с заточкой, а вот от таких добрячков…

— Жуть какая-то…

— Да, будь внимательнее. Никому не доверяй.

— И тебе?

— Мне пока можно, — улыбнулся Петрович.

— Слушай, я сейчас читаю…

— И мне спать не даёшь со своей световой инсталляцией!

— Я спросить хотел. Я читаю сейчас про Большой взрыв. И как-то не по себе. Я ни во что такое не верю…

— А крестик?

— Он от мамы… — ответил Христофор, и немного погодя продолжил:

— Я не хочу думать, что кто-то наделяет нас судьбой. С другой стороны, ещё страшнее считать, что наше существование — случайность. Ты полагаешь, кидая россыпью буквы, из них когда-нибудь выпадет что-нибудь стоящее?.. Я понимаю, мы должны быть благодарны, что рождены… Но жизнь и Вселенная всё же слишком сложно организованы, чтобы быть случайными… У меня от этих книг голова пухнет. Как мы произошли? От кого? Отчего? Почему? Зачем?

— От обезьяны, конечно.

— От обезьяны? — разочарованно протянул Христофор.

— Да не обычной, а особенной обезьяны, причём у каждого народа, у каждого племени и во всех точках необъятного мира она была своя… Да вздор! Ты что? Развитие затрагивает каждую молекулу всего живого и неживого, но мы неизменны, человек закончен в своём образе, своей биологии. Его особенность — оболочка, нуждающаяся в пище, воде и отдыхе. На деле это внутренние потребности, которые хомо сапиенс возвёл в ранг удовольствий, питая совершенно не то. Не на том сфокусировалось внимание. Даже чревоугодие — угождение червям, объявил благом. Но внутренне человек — то, что отличает его от зверей. Хотя ты видел, о чём им снятся сны, чтобы утверждать, что внутри они отличимы от твоих? У пса нет души, думаешь? А гляди, как же сновидения, что он сейчас видит и перебирает лапами, убегая или стремясь к чему-то… Разве вся протяжённость твоей жизни — не миг, в котором ты, убегая от прошлого в сейчас, в настоящее, стремишься к будущему? Вот оно и счастье. Быть здесь. Если б мы реально эволюционировали и менялись — будь так, не было бы нас. Раньше и деревья-то были под сотню метров и букашки соответствующие.

Глаза Петровича загорелись; он посмотрел в небо, снял очки, разведя руки, и тут же «погас», помрачнел, с грустью надел аксессуар обратно и, потеребив крышку фляги, наконец отвинтил и, отхлебнув, продолжил:

— Всё изменилось. Люди измельчали. И теперь вовсе не те, что были. Не просто так сохранились такие утверждения в народе. Правда… Уже в головах ни у кого и вопросов не возникнет таких. Пообрубили у древа все веточки, думаешь? Это негодные веточки от древа собрали, само его сожгли и заморозили, а их оставили. Вот она, реальность твоего мира, Христофор. Поэтому ни у кого больше нет единения с природой. Выберемся как-нибудь в леса и горы, взглянешь… Все наши раскопки, богатства Родины курируют финансирующие нас иностранные учреждения, дабы присвоить себе. Мы — единственные в мире, кто сохранили леса, в которых жива память и дыхание веков. По сути, оберегающие лёгкие планеты, слегка уступающие планктону… Наши правящие ставленники обучены только вести коммерческие отношения и переговоры… И прискорбно то, мальчик, что всякий, кто готов к диалогу партнёрства и ведения бизнеса, — находит родину только там, где сходятся линии дающей руки. Бог для них не вечное и предвечное, а то, что материализовано в цифрах бытия, отведённого во всём потоке бесконечного времени. Всё пусто стало. И космос. Он пустой. Ничего там нет. Только неосязаемая материя единения с твоими нейронами и след от умерших… Там всё мертво. Кроме знаний. Но разума они не прибавят; разум — это то, что берёт начало от Первого Света. Все мы тут одиноки… Не в космосе искать жизнь следует, а проходы, которые льдами завалены в… А-а-а!.. — Петрович закричал, схватившись за голову. Его затошнило и начало рвать. Очки упали.