- -
- 100%
- +
— Откажись от очков… Сраных имплантатов в зрачках… Эти… — перебил Касскандр, поднявшись и наклонившись через стол, опрокинув свой бокал, и взял в обе руки ладонь Юры, крепко сжав. — Пусть их снимут, пожалуйста. Братишка…
— Там контракт. И они… — сухо ответил Юрий, вырвал пухлую ладонь и, спрятав её под стол, принялся перебирать пальцами край скатерти, выпалив на одном дыхании: — Они бы не назывались пожизненной дополненной виртуальностью, если бы можно было отказаться… Не смотри так на меня. Она помогает. Архивирует все звуки и картинки, а потом можно находить совпадения и просматривать в реальном времени…
— Но если ты сам попытаешься вспомнить… — Касскандр выпрямился, но не поставил опрокинутый бокал и не сел. Его нижняя губа задрожала. — Сам… попытаешься вспомнить?
— Все результаты обработки данных, связанных со мной, автоматически становятся собственностью компании.
— Дикость, — в горле пересохло, но он продолжал стоять и смотреть на друга.
— Это выгодное партнёрство. Я всё теперь помню… — пробормотал Юрий, опустив голову, чем показал пару вторых подбородков, и стал быстрее теребить скатерть.
— Нет, Юра, они не хранят твою жизнь… Они крадут твою жизнь! Присваивают… Жизнь теперь не твоя, — Касскандр говорил сдавленно, его трясло. — Ты посредник, от которого они в любой момент могут избавиться. Отключат от сети, как только просрочишь платёж, и станешь ты блуждать — слепым, немым, глухим…
— Да нет, такого никогда не случится… Никогда такого не будет, — сдавленно проговорил Юрий. Он сам не верил в свои слова. Но и отрицал вероятность подобного исхода.
— Я видел таких…
Касскандр, продолжая стоять, сам себя не расслышал. Его горло сдавило. Чувствовал, что это какой-то сон. Кто-кто, но только не хитроумный Юрий, всегда думавший наперёд. Облизав пересохшие губы, повторил:
— Я видел таких…
— Не будем… Я могу вспомнить всё что угодно… В реальном времени. Я во втором поколении этой технологии. Она улучшается. У них очень выгодные тарифы, если на год покупать подписку, но я возьму прямо сейчас сокращённый премиум доступ, чтобы ты успокоился, и я…
— Юра, зачем ты повёлся на это? — Касскандр устало сел.
— Первые пять полугодий должны были быть бесплатными, а затем следующие за треть цены. Но из-за пересмотра политики компании бесплатными оказались всего полгода… Правда…
— Правда в том, что?..
— Что через три месяца компания сменила политику и переписала оферту. Это, как бы, не новость, что они имеют право дополнять и удалять, менять, переписывать условия контракта, как им вздумается… Но оказалось неожиданностью, что их заверения так скоро стали неактуальны… Переиграли…
— Твои воспоминания больше не твои — я полагаю, это ясно. А вот то, что они теперь благодаря обработке ИИ и нейросетками либо искажены, перевраны, либо и вовсе заменены… Так и коли захотят, сочтя мои слова компрометирующими, возбуждающими шевеление неугодных дум в твоей башке непутёвой, то и меня, как друга, напрочьу тебя выжгут…
— Да ты параноик, Кас! Кому такое понадобится… — Юрий осёкся.
— В договоре это предусмотрено…
Молчание и заходившие у обоих желваки.
— В оферте оно есть?.. Скажи, Юра!
— Да! Всё, уймись. Никому это не надо. Не строй из себя важную птицу! Картошки поедим, или хочешь мороженого? И вообще, глаза мне теперь дают моментальный перевод того, что говорится, со всех вывесок, что читают люди, граффити — мгновенно на моём родном языке тут же развёртывается перед моими глазами. Непривычно поначалу, долго привыкал. Но человек адаптируется.
— Адаптация дорого с нас берёт… Читал про изменения в мозжечке у людей, работающих водителями такси и теми, кто никогда и не думал хранить память о передвижениях, полагаясь на навигаторы и шофёров? Там конкретные различия… Спам ещё не приходит тебе в голову? — он с болью улыбнулся, не отрывая глаз от друга детства, поморщился. — Адаптация… Адаптация, говоришь?! Когда эта технология тебе переведёт феню или воспримет диалект из глубинки, национальные особенности и фразеологические обороты… преподнеся на твоём родном языке, и…
— Да иди ты! — не выдержал Юра.
— Зачем ты во всё это влез? Должна быть причина, и она не на поверхности, — Кас зло блеснул глазами. — Стать очередным оператором этого легитимного матричного миража — разве б ты когда-нибудь выбрал? Купился бы на ощущения? Объясни мне! Ты умнее меня, просвети!
— Без тех, кто не дал добро на пожизненную дополненную реальность, будет недоступна технология, которую через несколько десятков лет обещают сделать явью… — устало ответил Юрий и взглянул на потухшие глаза Касскандра.
— Ты же не… О… — Касскандр охнул и замолчал.
— Смерть бабушки… Я был ребёнком… С её… С её уходом из нашей жизни мы по-настоящему осиротели. Будто потеряли молитвенный щит, добрую волшебницу, древнюю матерь рода… Дедушкин взгляд потух… Он говорил, что у меня её глаза, — Юрий произносил слова с трудом и потел. Ему было больно. Золотые вкрапления в радужке становились ярче, вбирая силу. — Мне не нужно обращаться к памяти, чтобы помнить это. Всё это на уровне знания, глубинной трагедии… Но мне больно… Где эта грань? И что — твоё, а что могут присвоить, и… что никогда у тебя не отнять даже после лоботомии…
— Юра, — голос Касскандра дрогнул. — Юра, тебе больно…
— Она до сих пор снится мне каждую ночь. Каждую ночь, — он потел, лицо пунцовело, мелкие сосуды в глазах начинали наливаться кровью. Вживлённые ободки, прерывавшиеся крошечными прямоугольниками вокруг зрачков, казалось, прижигают глаза, но Юрий продолжал говорить, пробуждая память. — Они бессильны над блокированием воспоминаний, что каждую ночь воскресают передо мной. И тем не менее очень хотят их похитить. Я вижу сны. Её лицо, хрупкий стан, свет, обрамляющий фигуру, — всё, что для меня, блуждающего в бурных и беспощадных житейских волнах, — единственный указатель. Но любой указатель установлен на возвышенности. И прийти к нему можно, только бросив свой корабль, свою оболочку. Но… Видя её, я понимаю, что у меня ещё есть время найти… Найти смысл. Я вижу не тёмные, не светлые краски. Дом из детства… Наш дом из детства… Из камня и дерева… И она — моя бабушка. Всё обыденно. За границами дома могу встретить всевозможное ассорти жутчайших и фантастических смыслов… Образин из кошмаров… Событий… Вне дома детства мир снов населяют голодные до душ кошмары, а внутри дома… Да и сам дом — не дом, а бастион, чудо, в котором она — спокойная, добрая — готовит что-нибудь вкусненькое и желает мне, знаю, сколько добра, и до сих пор её вера в меня не угасла. Просыпаясь, я ощущаю слёзы, но мне хорошо, будто промозглые пустоши больше не властны учинить зла согревшемуся костром, распаренному, ставшему как обожжённый камень, что несколько дней будет хранить тепло… И мне хорошо в те минуты… В любые, когда помню её лицо, руки, взгляд… Её смерть обнажила нашу несостоятельность, инфантильность и брешь… Мы глупые дети, думающие с насмешкой об обычаях и верованиях старших, считающие, что мир разгадан — стоит только разинуть рот и принять сдобренную сладостной химией отраву общепринятых мнений и открытий, противных всему существу… Делающих нашу плоть чуждой земле, как консервы, так что и земля больше не примет нас… А дедушка… Дедушка — последний удар. С его смертью я понял, что падал с одним крылом, а теперь я бескрылый! Крах мой не остановить… Не верю, что буду способен послужить так, как они служили нам, детям, и нашим родителям… Верю только, что будет же возможность стать тем, чьё сознание перенесут в виртуальный мир…
Касскандр смотрел на друга, не обращая внимания на то, что сам плачет. Кулаком вытер чесавшуюся от слёз щеку и облизнул костяшки.
— Ты же давно овладевал осознанными снами… И сам мне говорил, что…
— Ясно, что смертью ничто не заканчивается… Вечный ответ и проторенный путь за границами этой жизни коснётся каждого… Так? — Юрий вымученно улыбнулся.
— Я не знаю… Не знаю… Ты хочешь бороздить миры виртуальности и всегда всё помнить? Не обиталище теней это будет? Тестирование…
— Все результаты известных тестов — чушь! — безапелляционно перебил Юрий.
— Слышал про древний эксперимент с мышиным раем, обернувшимся адом?
— Не крысиным разве?
— Не отвечу наверняка…
— Человек — не грызун… — Юрий вернул себе самообладание, и они говорили теперь предельно спокойно, как эмоционально выгоревшие люди, потерявшие всякий интерес и желавшие, прежде чем разойтись, ни в коем случае не оставить недосказанности между друг другом. Никаких полумер и никаких умолчаний. Они выговорятся. Интуитивно ощущали, что иначе и быть не могло, хотя на них, не заказавших ничего, кроме воды, официанты поглядывали с неодобрением. — Разве не скрывают, что эксперименты в тех же условиях с другими особями дали совершенно другие результаты… Не очередное ли угождение — обречь всех терпеть…
— Сознание в компьютерном… — Касскандр, кашлянув, поправился: — Виртуальном? Так корректнее? В этих мирах сознание будет без границ… Вот что меня беспокоит…
— Ты, что ли, сознание? Я? Кто-то другой?.. Мы — не сознание, не мысли, не память… Всё это может быть загублено… При переносе… Загублено, — поставив локти на скатерть, Юра устало выдохнул, взял в обе руки упавший бокал и уставился на него, всматриваясь в увеличенные выпуклым стеклом линии на пальцах. — То, что переведут в цифровую форму, сделают неким алгоритмом… Вечным кодом… Не мы будем там… Так, неудачный шероховатый гипсовый слепок, но не мы… Насколько бы до безобразия живо и похоже на нас это ни выглядело… Как бы ни протестовало всё нутро от потери… Не выход это… Это будем не мы…
Они надолго замолчали. Не смотрели друг на друга. Оба зачарованно разглядывая бокал, который Юрий бесцельно вертел в руках.
— Страх смерти подвёл тебя к самовредительству, Юра? — тот поднял глаза на Касскандра, а затем стал дуть в бокал, производя гудящий звук, похожий на полёт инопланетного корабля. — А что потом?.. Благо ты ничего не попутал, не стал подвержен гиподинамии, и самое главное — ни за кем не бегаешь с ножом, растыкивая во все стороны…
— Грешу таким сугубо в игровом процессе, и то лишь когда очень грустно…
— О да, древнейший матричный мираж… Ты платишь своей жизнью за узаконенную галлюцинацию, которая даже обзавелась дисциплинами и нормативами и считается спортивным увлечением… О, глянь за тот столик, какие страшные бабищи! Губищи, что пережравшие гусеницы — кажись, ноздри заткнут, так задраны вверх, и подбородок вот-вот накроют…
— Какую мерзость ты несёшь! — вскрикнул Юрий, со стуком выпуская из рук бокал. — Гадко так судить! Сексист ты долбаный…
— Я? Ты шутишь, что ли? Я думаю, друзья на то и друзья, чтоб искренне общаться.
— Мне неприятно такое отношение к женщинам.
— А к мужчинам? Животным, птицам? Мне вот не стесняются говорить, что бульдоги уродливы, а хороши какие-нибудь длинноносые овчарки. Я же с тобой не во всеуслышание говорю, а, считай, лично делюсь своей болью. Мне неприятно, что они губы так «перекачали», и что челюсть… Видно же с расстояния даже, что кость вырезали, или как там это называется…
— Нельзя унижать человека из-за операций…
— Ку-ку, я тут! Ты со мной говоришь? Моя девушка делает кучу пластических операций. Как я понял, с подростковой юности. Но — с умом. Грудь, губки, носик… Расширила разрез глаз. Правда, я никогда б такое не сделал, и прошу её остановиться. Она ещё ребра хочет вырезать. Ругались на эту тему. Попа пока настоящая. Наверно, теперь и не разберёшь с продвинутыми технологиями… Современный мир нас подталкивает исправлять природу. Я не возражаю, но не идти же совсем против собственного естества…
— Природа теперь ничто. Выбор за тобой. Всегда можно оспорить и опротестовать своё биологическое пришествие, переиграв так, как ощущаешь.
— Сейчас в норме не подтирать задницу, не пользоваться косметическими средствами и игнорировать гигиену, создавать дискомфорт остальным и объявлять свою лень — протестом, получая поддержку от незнакомцев. А пусть берут и занюхивают такими. А знаешь, что я тебе, Юра, расскажу. О древнеиндийской традиции античных времён. Когда юноша отправлялся на подвиги, ему в чаше с ароматными смолами перед уходом преподносили меч… И знаешь, кто подавал, Юронька, меч юноше?
— Кто? — со злостью протянул тот, сердито цокнув языком.
— Интересно будет. Не угадаешь?
— Говори уже, сексист ты наш!
— Самая красивая дева, — Касскандр протянул: — Самая… пресамая красивая дева. Смекаешь? Самая красивая девушка преподносила меч, пропитанный естественными приятными ароматами… Самая красивая девушка!
— Да понял я!
— Нет, ты не понял, Юрок. Страшная, считай — не следящая за собой, — девушка… Хотя ведь мы все красивы по-своему? Чистота и жизненная энергия, не разбавленная злобой и завистью, делает нас притягательными, красивыми. Это не губы, грудь, тонкие ноги и лебединая шея… Красота рождается в добром и любящем, способном мечтать. А не любящий, не мечтающий, злой человек, какого бы возраста ни был — страшен, монументально страшен; такая дева никогда и никого не вдохновит на подвиги. Отсутствие любви, пластик в глазах, приспособленчество, неспособность сопереживать — выдадут такого человека. Такой человек убьёт всякую волю к жизни. Я смотрел фотографии древности. Раньше в нашей стране было крепостное право. Не инородных, а своих же держали в унизительном сословном подчинении. Вдумайся: свои — своих же! Я смотрел старинные фотографии, и в повсеместной грязи, нищете, непрестанной работе я видел глаза, что сияли, как звёзды! Я видел даже взмокших от тяжёлого труда, в вылинявших обносках мужчин и женщин с чувством достоинства и добрейшими сердцами. И ухоженных. Внутренняя ухоженность и порядок в мыслях, принятие своей нелёгкой судьбы. Мрак, когда барские дети развлекались, например, безнаказанно тыкая нянечек иголками веселья ради, или прося высечь того или иного работника. А эти сословно лишённые всякого права люди, ценившиеся ниже мебели, что береглась гораздо трепетнее, — не озлоблялись, находили в непрестанном бездушии время и на тяжкий труд для себя, на поле, и на любовь, создание семьи, рождение детей… И немногие дети… Часто… Мою прапрапрапрабабушку по маминой линии в восьмилетнем возрасте семья из-за голода отдала к богатым, чтоб девочку кормили хотя бы… Она там была и няней, и по дому справлялась, научилась грамоте… И с ребёнком часами тетешкалась, держа на руках, и в подвал её отправляли за соленьями и водочкой — босиком, чтобы своей обувью не наследила. Я находил рукописи моей семьи. Читал и обливался слезами. А мы ноем и ненавидим. И ты меня за моё мнение готов распять. Иди ты в задницу, Юра, со своими ярлыками!
— Прости… — он повернулся в сторону девушек, вызвавших неприязнь у Касскандра. Присмотревшись, друг молча согласился, что чересчур они изменили себя, как минимум некорректно. Даже не походили лицами на людей. Черты были абсолютно неестественными. Будто персонажи дешёвой 3D-анимации, но никак не живые люди с мыслями, своим миром и душой. NPC[10], которые вызывают только желание скорее пройти мимо. Юрий вздохнул и повернулся к другу и протянул кулак, оттопырив волосатый пухлый мизинец с нестриженым ногтем. — Мир?
— Вот шельма, мир! — Касскандр широко улыбнулся. — Хотя мы ж ещё с тобой пересрёмся, и не раз, предчувствую!
— Ага! — улыбнулся в ответ Юрий.
— Давай, что ли, что-нибудь закажем?
Глава 5. Скрытое послание
I
Утро настигло внезапно, ударив в глаза едким светом. Христофор резко вскочил, присев на своём «лежбище». Он словно потерялся во времени. Казалось, что во снах он видел чуждые миры, себя — то ли прошлого, то ли будущего. Будто становился наблюдателем, который ничего не решал, а только внимал самой истории. В голове витало некое падение во тьму и потеря… Кого? Он не мог разобрать лица. Всей душой ощущал, что ему необходимо встретиться с женщиной, которая в беде, но как ни пытался, вспомнить не мог.
Прикрываясь от лучей, бивших в заляпанное окно с облупившейся голубой краской на раме, он тыльной стороной ладони почесал лоб. И, до боли зажмурив глаза так, что пошли, словно пульсируя во тьме, красные круги, увидел белокурую девушку, но с нечётким, размытым ликом. И возникшую зубастую морду, что с рёвом явилась откуда-то из тьмы. От неожиданности вскрикнул и, открыв глаза, обнаружил прямо перед собой вглядывающееся лицо Петровича, напугавшее его ещё сильнее. Они закричали вместе, и, замолчав на миг, заорали ещё раз. И вновь, спустя мгновения, крик повторился.
— Чего ты вопишь? — спохватился Христофор.
— Ты заорал, ну и я заорал, — беспечно заявил Петрович.
— Сколько времени?
— Время ням-ням, мой друг! Поднимайся и умывайся, Христя. Сегодня большой день. Через час автобус подъедет, мы заберём детей — и в зоопарк! — начальник вытянул руку с лопаткой, измазанной в жиру и в сгоревшем тесте, снова закричал и выбежал из комнаты.
— Вот клоун! — по-доброму улыбнулся Христофор, с трудом перелез в своё кресло с колёсами и включил радио.
Новостная волна частного характера, появлявшаяся с перебоями и на разных частотах, наполнив вагончик прокуренным женским голосом, вещала об удачно «примарсившихся» на Марсе поселенцах.
— Ведь давно стало понятно, что несмотря на жуткий холод и ледяные пласты и горы в десятки километров, планета, имеет — исходя из информации в буклетах — всё необходимое для жизни: воду, азот и углерод с кислородом в виде углекислого газа. Правда, отправлявшиеся, вероятно, не учитывали нюансы — в каких именно соотношениях столь важные элементы там пребывают, — ведущая ехидно хихикнула, было слышно, как затянулась сигаретой и заговорила на выдохе. — Прибывшим колонизаторам сложно будет объяснить организму, что теперь он на дыхательной диете из девяноста пяти и трёх десятых процента углекислого газа, двух и семи десятых — азота и, внимание, ноль целых двух десятых — кислорода. Нормальный воздух[11] в стоимость немыслимого полёта в один конец не входил… Это не купишь. Или?..
Улыбнувшись повисшей паузе и тону, Христофор тут же посерьёзнел. Ему нравился голос этой Леди Икс. Такой прокуренный и скрипучий, но обладающий необъяснимым шармом.
— Всего-то потребуется терраформи́рование, — продолжал голос дикторши, прерывавшийся на сигаретные затяжки. — Идея использовать орбитальные зеркала не увенчалась успехом, нужна-то была площадь в каких-то триста квадратных километров, чтобы сфокусировать свет Солнца и растопить ледники, дабы парниковый газ вместе с углекислым… — она вновь затянулась, на время пропав из эфира. — И проблема оказалась не в том, сколь массивная необходима конструкция и что её не доставить на орбиту Марса… Такую благую идею использовали, как все мы знаем, чтобы отражать солнечные лучи от Земли под изначальным предлогом контроля и защиты, но на деле, как время показало, — воспрепятствовать несанкционированному использованию солнечных батарей… А мы же говорим о Марсе? Там есть возможность быстрейшего запуска таких орбитальных станций, только если на привезённых принтерах лет пятьдесят отпечатывать по деталькам из марсианской пыли… Даже предположив такие мощностные возможности и их присутствие на Марсе, всё станет чревато гибелью поселенцев. Как же они там оказались? Ну уж точно не из-за того, что заинтересованные «люди», — Христофор явственно почувствовал, как её губы приблизились к микрофону и как она поддёрнула пальцами с зажатой сигаретой, изображая кавычки, — стимулировали пару столетий общественное мнение, скупая все СМИ, чтобы посеять в человеческих умах мысль о невозможности жизни на родной планете из-за загрязнения и грядущих войн, и простые люди не имели шанса отправиться куда-либо даже подопытными. Отправлялись самые отчаянные богачи, не владевшие информацией… Но и пёс с ними. Заводы, на создание которых сбрасывались всем миром, чтоб они послужили для горстки людишек, потребляя, как вам должно быть известно, углекислый газ и имитируя фотосинтез с производством кислорода, — тоже всё зарубилось на корню, пока общественность не стала задаваться вопросом: почему такое не начать создавать у нас? И как видим, во многих индустриальных странах это введено из-за критического загрязнения, только приплюсовался новый налог на потребляемый гражданами «воздух», а недостаток чистой воды на Земле катастрофичен. Заикается ли кто-то, что буровые установки всё же отправятся на обладающую оледеневшей водой табуированную Луну, у которой под коркой полный порядок… — вернувшийся Петрович перещёлкнул радио, носясь по кухне и выглядывая в оконца.
— Интересно же… — Христофор зевнул. — А вот когда нам объявляли, что собираются ледяными астероидами с аммиаком шарахать по планете, чтобы высвобождать взрывные волны и растопить их местные ледники, добывая так триллионы кубометров воды… Они не думали, какая жизнь в этой воде пробудится, если вдруг обнаружится?
— Тебе вот письмо пришло… — упрямо не обращая внимания на вопрос, ответствовал Петрович, доставая из внутреннего кармана клетчатой жилетки конверт. — От кого, не разглядел, выгорело… Но вот твоё имя осталось, Христя.
— Просил же, слух режет — так моё имя коверкать… Подожди, — в руках оказалось выгоревшее письмо с кучей зарубежных марок и с арабскими пометками от руки. Послание было сильно потрёпано, и явно не раз намокало, обветривалось; когда-то если и было белоснежным, то сейчас пожелтело, и буквы расплылись и выцвели. — Не может быть…
Сердце Христофора сжалось, он перестал слышать и обращать внимание на всё вокруг. Конверт изрядно разбух — помотало его, изуродовало. Клей ещё на удивление держался, а бумага на порванных краях выглядела так, будто моль старалась под дулом оружия или поддаваясь иррациональному желанию напакостить, что с лихвой удалось. Мужчина никак не мог вскрыть конверт. Но сразу догадался, от кого. Письмо от лучшего друга детства. Они ещё в детдоме познакомились и хотя Костю усыновили, продолжали переписываться, а во взрослые годы — видеться. У Христофора заслезились глаза. Он тёр их подушечками пальцев, никак не решаясь открыть письмо. Даже потянулся к Петровичу и, вытащив флягу, отхлебнул. Это было не похоже на алкоголь — какая-то зелёная жижа с металлическим, вяжущим вкусом. Христофор от неожиданности поперхнулся.
— Боже, как ты это пьёшь?
— Это для меня, человечек… — Петрович поспешил забрать флягу и всучить водку, настаивая, что обязательно нужно запить. — А иначе неизвестно, что с тобой произойдёт. Нейтрализуй. Так что там?
— Я не знаю… — он, несмотря на утро, от переизбытка чувств отхлебнул хорошенько из горловины, порезав губу об вывернутое колечко, оставшееся от крышки. — Не знаю… Я тебе не рассказывал о нём… Это от моего друга… У меня не было друзей, кроме него… Я тот ещё, вспыльчивый… Он был усыновлён в очень богатую семью, там мать, конечно, была, что королева Англии — дисциплинарный робот, ей-богу, а не женщина. Там воспитание ого-го! За столом сидеть только с книгами под мышками, чтоб осанка сформировалась как надо… В общем, он мечтал ездить по горячим точкам, повидать и изменить мир… Кучу языков, гад такой, знал. Всегда прямо сыпал фактами. Но и был на удивление молчаливый, что-то сядет и размышляет сам с собой. Слово прочтёт в книге — десять в блокнот запишет. Костя такой всегда был. Ещё в приюте брал у всех интервью. Били, правда, его сильно до нашего знакомства. Я его как-то защитить хотел, так он рассердился, что, мол, не надо. А у самого уши горят, так отметелили… В общем, отжиматься начал. Хиляк был тот ещё, а потом стал крепче меня. Хотя мы оба небольшого роста. С тобой сравни — так я вообще коротышка… В общем, как бы нам ни доставалось… Мы стояли друг за друга, как на войне. Да, в принципе, это и была война. Последний рубеж личной неприкосновенности. Идеология простая: нас без повода не чморишь — мы никого в ответ, следовательно, тоже не трогаем. В общем, он и на экономиста отучился, и на переводчика… И потом в школе журналистики. Колонки вёл, ездил везде. Бесстрашный ублюдок был, — усмехнулся радостно Христофор, вспоминая былое. — В общем, влюбился он в мулаточку, и свадьба была — двумя лимузинами ехали, по отдельности жених и невеста, чему он был против. Но мать настояла. Чтоб как у людей, солидно. Так и… Потерял невесту. В Дойчланде. Там выжил он и мальчонка, что на операцию прибыл. Такие взрывы были. Воронка от города осталась. И надо было им ехать. Её машина первая. Авария… Сгорела… Жуткая смерть. В консервной банке сгореть… Много машин было… Взрывы! Он пережить этого не смог… Хотел в монастырь или… Выбрал «или». Отправился в горячую точку, и всё… Никто не указ! Через пару лет оборвалась у нас связь, а дальше у меня моя горячая точка случилась. Не знаю, что с ним, вернулся он или там ещё. Но то, что Костя там снимал и присылал в письмах — никогда по нашим телеканалам не показывали… Страшно это всё… Так что где-то и есть, возможно, правда. И в реках твоего словесного поноса тоже, Петрович… Без обид…