Пандемия паранойи

– И как же мы все уйдём, если там десяток головорезов? – похоже, я сына не убедил.

– У ворот УАЗик стоит. Заведём, уедем. – Серёга говорит спокойно и уверенно, так, что всем начинает казаться: план побега уже сработал. – Даша далеко?

– На автобусе – пять минут. Пешком через лес – пятнадцать. – Я не убеждён, что Сашка согласился с планом Серёги. В его возрасте бездействовать двенадцать часов так же сложно, как собаке сторожить миску с куском свежего мяса. Инстинкт перебарывает разум.

– Бать, через час пойдут автобусы. Я по лесу – до остановки. А вечером с Дашкой вернусь.

– Мальчик-то правильный вырос,– оценила Лена.

– Ленка, как ты можешь! – Маша в словах подруги комплимента не услышала. Она услышала поддержку безумных планов сына, – Своему бы ты такое не сказала!

Эти слова сорвались зря. Своих детей у Лены с Сергеем нет. И в этом их семейная боль.

– Маш, зачем ты так? – вмешиваюсь я и замечаю, как у Лены опускаются уголки губ.

– Всё! Стоп!! – Серёга понимает, что диалог перерастает в скандал. В нашем положении хуже скандала только публичное повешение. – Пойдёмте, осмотрим дом.

Дом встречает нас тишиной, прохладой и сквозняком из комнаты сына. Никаких попыток проникновения. Рольставни закрыты. Стёкла окон целы.

– Мне начинает казаться, что ни мы, ни дом им не нужны.

– И это странно, – соглашается Сергей, – зачем им двор без дома? Банда любителей пикников?

– Может быть, нас пуганули, чтобы мы сидели здесь и носа не высовывали?

– Возможно…

– Ты что-то в вагончике нашёл?

– Не знаю, – Серёга задумчиво чешет подбородок,– показалось, будто там дышат.

– Кто-то из акрамовских спал?

– Ага и навесной замок на двери. – Друг смотрит на меня, как на больного.

– Заложники?

– Как вариант. Мне это тоже первое, что в голову пришло .

Пока мы с Серёгой обследуем комнаты, выстраивается очередь в туалет. Дверь закрыта. Маша у двери. Сашка замыкающий. Хотел я сделать два санузла, но пожалел денег. Ну, как пожалел: если денег нет, тратишь только на то, что необходимо.

– Я в бункер! – Сашка ловко ныряет в лаз и исчезает под домом.

– Ты куда? – Маша заглядывает в лаз.

– Спокойно, ма. Я в туалет. А то не дотерплю.

На самом деле, я не такой рациональный, каким пытаюсь казаться. Санузла два. Но одним из них сегодня воспользуются в первый раз. Я как Советский Союз: на европейский комфорт средств не хватает, зато на случай войны всё припасено.

Минут через десять утро пошло по стандартному сценарию. На плите шкварчала яичница с остатками вчерашнего шашлыка, турка источала аромат арабики, тостер выплёвывал хрустящие, подрумяненные хлебцы. Всё выглядело так, будто не было бессонной и тревожной ночи, нападения банды Акрама, ничего такого, чтобы могло испортить жизнь на природе. Не хватало только солнца. Того, которое безоблачным днём заливало дом с рассвета до заката. Мы отключили бога Ра рольставнями, выбрав между светом и безопасностью собственный покой. Что, вообще, вполне вписывается в систему обывательских ценностей. Впрочем, искусственное освещение не спасло меня и Серёгу от женского внимания.

– Мужики, вы бы переоделись. А то, будто всю ночь в поле пахали. И не на тракторе, а на себе. – Маша неодобрительно смотрит на нашу извозюканную одежду.

– Точно: из свинарника на диван!! – Поддакивает Лена.

– Пойдём, – киваю другу, – они за грязь сначала живьём поджарят, потом съедят. Но на этом не остановятся: ещё и пылесосить заставят.

– Я – гость! Меня не заставят! – Вяло возражает Сергей, но встаёт. Пока Серёга моется, я собираю чистые вещи.

В столовую возвращаемся, как говорит молодёжь: «на спорте». Серёга в моём новом Адидасе, я в старой Пуме. Просто братья Дайслеры. Лена накрывает на стол. Маши нет.

– А где моя дражайшая половина?

– За Сашкой пошла. Что-то он там застрял и не отзывается. – Лена разливает по чашкам кофе. – Мойте руки и за стол.

– Раскрою секрет, дорогая, мы, когда мылись, руки от воды не прятали. – Серёга демонстрирует жене ладони.

– Остряк, садись, ешь.

– Эй, родственнички, кушать подано. – Кричу в проём лаза. «Родственнички» меня игнорируют.

– Маша, Сашка! Кофе остынет! – ещё не понимаю отчего, но снова возвращается ночное тревожное напряжение.

– Пусти, – Серёга отталкивает меня от лаза и ловко, практически не касаясь ступеней лестницы¸ спрыгивает вниз. Я, едва удерживая равновесие, скатываюсь за ним. В бункере пусто. Металлическая задвижка лаза открыта.

– Поторопились с переодеванием… – ворчит Сергей.

– Машку-то куда понесло?

– Куда, куда,– передразнивает Серёга, – сына спасать побежала.

Ползём на четвереньках по бетону трубы, на выходе снова шлёпаем по луже. Люк открыт. Яркое утреннее солнце навылет пробивает мелкий кустарник, покрытый нежной чешуёй юных листиков. Весенний лес и ночью надёжно прячет только от слепых, а днём и вовсе ничего не скрывает.

Мы не успеваем сделать и десятка шагов, как натыкаемся на Машу. Её ведут трое мужиков. Руки у жены вывернуты за спину. Она сопротивляется, пытается вырваться, и конвой так увлечён борьбой с женщиной, что замечает нас только тогда, когда мы с разбегу тараним противника.

Серёга где-то успел разжиться дубиной и мастерски, с одного удара вырубает здорового рыжего детину с рукой, перемотанной грязной тряпкой.

Я эффективностью друга не обладаю, но тоже успеваю сбить с ног одного из конвойных и упасть на него сверху. Третий выхватывает из кармана пистолет. Я вижу оружие, но не испытываю страха. Не потому, что безумно смел. Нет. Скорее, я не верю, что кто-то способен взять, выстрелить в меня и убить. Это же жизнь. Это не голливудский боевик, где крошат людей направо и налево.

Маша, почувствовав свободу, бросается ко мне. Я уже никогда не узнаю: искала ли она защиты или хотела помочь. Выстрел застаёт её в шаге от меня. Этот шаг закончить живой она не успевает. Но я об этом узнаю много позже.

Глава 6

Холодно. Сыро. Кто-то тащит моё тело по шершавому бетону к далёкому тусклому свету.

«Если это тот самый туннель, о котором рассказывают выжившие, то в нём ничего волшебного нет». Я чувствую, как от каждого не сказанного слова по мозгам течёт медленная и тягучая боль.

Спустя мгновенье она перерастает в звук: протяжный, разложенный эхом на короткие повторения, стон.

– Очухался? – теперь я слышу и тяжёлое дыхание Серёги. Это он тянет меня по бетонным кольцам лаза. От выхода к бункеру.

– Помоги, – светлое пятно расползается, и четыре руки втягивают меня в бетонный прямоугольник убежища.

– Что с ним?

– Пустяк. Оглушило. – Сергей приваливается спиной к стене и уточняет, – пуля вскользь прошла. Крови много. На черепе царапина. Жить будет.

– А Маша с Сашкой? – голос Лены напряжён.

– Сашка – не знаю. А Маша…, – Серёга судорожно сглатывает слюну и неопределённо заканчивает, – там.

– Живая? – Я мысленно повторяю вопрос за Леной.

– Нет.

Мы молчим. Я не верю сказанному. Лена, кажется, тоже. Это что-то из Хичкока. Три горячих тела на холодном бетоне здесь. Одно холодное – Машино – под яркими лучами майского солнца, там, на асфальте выезда из посёлка.

– Он вообще не должен был попасть. Пьяный. Ствол, наверное, первый раз в жизни держал. В меня в упор промазал. Три выстрела, один труп, одна контузия. Маша случайно на линии огня оказалась. Придурок, целился бы – не попал. А так всё быстро и нелепо… Двоих я уложил. Рыжего тоже нужно было, но не смог. Я его оглушил. У меня ПМ, он без сознания. Подло как-то…

– Подло – женщин убивать! – Не соглашается Лена.

– Я за ней, – пытаюсь подняться и вернуться в туннель. Но мозг не контролирует тело. Он и себя контролирует плохо, – она жива. Нужно только принести домой. И всё будет хорошо.

– Лежи.

– Он прав: нужно принести. – Лена говорит жёстко. Она уже приняла решение и никакими словами её не переубедить.– Даже, если она…

Лена не может сказать вслух «мертва». Пауза затягивается.

– Акрам её знает. Сразу поймёт, что есть выход из дома. – Лена говорит о том, о чём я даже не подумал.

– Сейчас, отдышусь немного и схожу. – Серёга всё понимает.

– Сходим. Один не донесёшь.

Лена права: я не знаю, как Серёга меня допёр, но с Машей проблем будет больше. Она после родов в солидности прибавила, а за полтора месяца безвылазного карантина, ещё килограмм на десть приросла. Я её на руках уже не ношу. Хотя любить меньше не стал. Но лучше любимую не носить, чем уронить.

– Ты здесь сиди. – Сергей слегка придавливает меня к стене, как бы обозначая место, с которого мне нельзя сходить. – Вас двоих мы точно не вытянем. Да, вот ещё что. Я здесь, – Серёга кладёт на стеллаж с продуктами пистолет, – оставлю оружие. На всякий случай. Там ещё три патрона.

– Забери. Тебе пригодится. – Мы оба понимаем, что я прав: я в бункере и оружие только по картинкам и кино знаю. А Серёге, боевому офицеру, пистолет даёт неограниченное превосходство над толпой необученных беспредельщиков.

– Без оружия справлюсь.

Я смотрю, как туннель сначала проглатывает друга, потом всасывает в серые сумерки фигуру Лены.

Одна ночь и от прежней жизни не осталось ничего. Я не знаю, где сын. Я не уверен, что жива жена. Нет гарантии, что смогут вернуться Серёга с Леной. Есть только четыре бетонных стены и маленькая надежда на то, что самое страшное не случилось. И, возможно, не случится.

Минуты тянуться бесконечно. Нет ничего хуже пассивного ожидания, когда развязка зависит не от тебя. Она может быть любой. И остаётся только принять её такой, какой она придёт.

Я ловлю себя на том, что Серёгино «нет» на вопрос жива ли Маша, прошло как-то мимо моих эмоций. Не потому, что Маша для меня ничего не значит. Ближе неё нет никого. Но Машу я знаю только живой и не представляю себе её без жизни. Как и не понимаю: можно ли жить без неё.

Смерть до сих пор казалась мне чем-то из параллельной реальности. Чем-то, что касается других, тех, кто завершает свой долгий путь и устал тащить воз ограничений, налагаемых возрастом и накопившимися болячками. Устал настолько, что теряет желание жить.

Но умереть вот так, от нелепой пули пьяного придурка, который из ста попыток в мишень не попадёт ни разу, это что-то из разряда американских боевиков. Только, ведь, добрый дяденька Голливуд приучил нас к тому, что хороших не убивают. Это плохих парней можно крошить направо и налево. Их не жаль. А главных героев пули не берут, и дамасская сталь о них крошится, как как утренний ледок на осенних лужах. Неужели Маша может быть расходным персонажем в триллере нашей жизни? Это мысль кажется мне абсурдной и нелепой.

За Сашку я почему-то не беспокоюсь. Он знает в округе все тропинки, молодой, быстрый. Пока Сашка один, за ним не угнаться. Вот вечером, если решит вернуться сюда со своей девушкой, он станет уязвим. Но до вечера ещё дожить надо. И ему и нам.

«И нам». – На этой фразе мой мозг переключается, как стрелка на железнодорожных путях и состав, гружёный тяжёлыми мыслями и головной болью, летит уже в новом направлении: «Друзья рискуют жизнью, а я лежу в бетонном бункере, как мешок с макаронами из неприкосновенного запаса, как будто меня ничего не касается».

Человек – существо странное. Для нас, зачастую, важнее правильными казаться, чем правильно поступать. Я понимаю, что поступаю глупо, но снова нанизываю на себя бетонные кольца лаза. Наверх пробиваюсь с трудом: Серёга с Леной обо мне позаботились и, уходя, закрыли выход. Всего лишь сдвигаю крышку люка, но мне кажется, что пытаюсь в одиночку растолкать «БеЛАЗ» в гору.

Солнечный день падает на меня слепящими искрами, отражается от лужи на полу и беспокойными бликами гладит серый бетон. Жмурясь, гляжу на огненный шар у себя над головой. «Время к полдню… Сколько же я провалялся в бункере? Час? Два? Три? Сутки?».

Солнце исчезает, и я медленно поднимаю голову к тени, заслонившей выход.

– Батя, привет. Ты кого сторожишь? – Сашка разглядывает меня с верху, – Что с головой?

– Пустяки, бандитская пуля, – я ещё не закончил мысль, но уже понимаю, что аллюзия не сработает. Крылатые фразы из старых советских комедий для нынешней молодёжи так же бессмысленны, как для меня их отсылы к продукции Марвел.

– Серьёзно? В тебя стреляли?

– Да, – а что здесь ещё скажешь?

– А где все? – я понимаю, что для сына это дежурный вопрос. Он уверен, что ничего фатального в его отсутствии произойти не могло. По крайней мере, с нами. Я не хочу разрушать его иллюзии. Я не хочу отвечать на его вопрос. И потому, что тяжело говорить и потому, что тяжело говорить об этом.

– Ты один? – перевожу разговор.

– Ну… Там никого нет. Может быть, Дашку родители забрали. У них здесь коттедж, а в городе две квартиры.

Разговаривать, задрав голову к небу, больно и неудобно. И, вообще, довольно глупо общаться с сыном на пороге подземного хода.

– Помоги, – я с трудом поднимаю руки. Сашка легко выдёргивает меня наверх. Здоровый бугай вырос: и спорт с детства и природой не в меня – тщедушного интеллигента.

– Уехала – это хорошо. Здесь опасно. – Смотрю на сына и думаю: «Сашка бы так просто без неё не уехал. Даже, если бы мы его силой тащили.»

– Ты что имеешь в виду? – глаза у сына становятся серьёзными.

– В городе люди. Спокойнее.

– Понятно. – Сашка отворачивается и тихо добавляет, – но она не могла уехать, вот так: не предупредив меня. Хоть в ВК, но обязательно бы написала.

Глава 7

Мы вернулись в бункер. Вокруг нас бетон и тишина. Она наступила сразу, как я перестал говорить. Сашка привалился к стенке, сидит, разглядывает пол. Сын убит моим рассказом. Тишина тянется так долго, что мне начинает казаться, что в бункере никого нет. Ни меня, ни Сашки. Пустота. Только тишина и бетон.

– Всё из-за меня. Я же дебил, урод недоделанный. – Сашка говорит тихо, как бы самому себе, – Но я всё исправлю!

– Что? – смотрю на сына, – и как?

– Нужно идти и искать их всех: маму, дядю Серёжу, тётю Лену, Дашку!

– Где и искать?

– Не знаю. Но я уже не могу здесь. Это глупо и нечестно! Всё из-за меня и я должен…

Мы, действительно, вырастили хорошего сына. Только хорошим в это мире выжить труднее, чем плохим. И я, настолько жёстко, насколько это у меня может получиться, говорю:

– Ничего ты не должен. А если разбираться в том, кто виноват, то мы сначала до Президента дойдём, потом до вируса, а закончим Всевышним. – Я торможу Сына, хотя понимаю, что он прав. Но согласиться с ним – значит начать действовать. А я действовать не готов. Не потому, что мешает рана. Она здесь не причём. Я не готов к действию давно. Наверное, всю жизнь. Я никогда не был героем. Обывателем, теоретиком жизни – да, героем – нет. В моей биографии случались поступки, которыми можно было бы при случае прихвастнуть. Но и случая такого не представлялось и поступки были результатом обстоятельств. Тогда жизнь не давала выбора. А когда нет выбора, совершить подвиг просто. Сейчас, спрятав свою нерешительность за толстыми стенами подземелья, я имел выбор. Именно возможность выбора делала меня беспомощным и инертным.

– Есть хочешь? – поднимаю глаза на Сашку и боюсь, что он всё прочитает в них. Но сын на меня не смотрит. Он думает о своём.

– Нет. Потом. Я сейчас. – Сашка уходит в дом. Спустя пару минут возвращается с двумя обрезками водопроводной трубы.

– Славная охота, – пытаюсь иронизировать, но слышу, как дрожит мой голос, – С трубами против автоматов.

– Ничего. Зато не с голыми руками. – Сашка не глядя сует мне в руку трубу.

– Подожди, – я вспомнил о пистолете. – Помоги.

Опираясь на руку сына поднимаюсь с пола, подхожу к стеллажу и беру оружие.

– Откуда? – Сашка, наверное, впервые видит пистолет так близко. Его глаза загораются неподдельным интересом. – Батя, дай подержать?

– Потом.

– Ладно, батя, вперёд.

Вот теперь я готов к подвигу. Сын принял командование, и у меня нет выбора. Проходим уже надоевшим маршрутом по кольцам лаза, выбираемся наружу.

– Подожди. Давай следы уберём. – Я оглядываюсь на люк выхода и понимаю, что вся моя маскировка пошла коту под хвост. За ночь и утро мы вокруг входа натоптали так, что по отпечаткам обуви можно прочитать не только место «совершенно секретного» люка, но и наши биографии вплоть до детского сада.

– Батя, потом. – Сашка не хочет останавливаться на полпути.

– Потом, нам нужно будет куда-то вернуться. Я не хочу, чтобы нас здесь ждали.

– Хорошо. – Сашка уже весь там, в схватке с ненавистным врагом и не желает задерживаться ни на секунду. Но моя логика ему понятна, а следы на земле не оставляют право на дискуссию.

Быстро ветками разметаем листья, присыпая отпечатки ног. Поправляем дёрн и снег на крышке люка. Всё: поводы для задержки исчерпаны.

– Пошли, – командую на правах старшего. Но Сашки рядом нет. Он уже у забора.

– Смотри, – сын сдвигает металлический лист. Отсюда отлично видно весь наш двор. Стол, за которым мы вчера с таким аппетитом уминали шашлыки, завален объедками и консервными банками. Вокруг стола человек десять небритых мужиков в давно нестиранных робах. Лицом к нам, практически напротив – Лена. За её спиной стоит Акрам.

– Тётя Лена!

– Вижу. Помолчи. – Я вслушиваюсь в обрывки разговора за столом и пытаюсь понять: что происходит.

– Кушай, женщина. – Голос Акрама спокойный, почти ласковый.

– Не хочу. – Я знаю это выражение глаз. Лену сейчас можно резать, можно жечь или топить по методам святой инквизиции – она не изменит своего решения. Не потому, что Лена ведьма. Потому, что женщину, закалённую 90-ми, запугать сложно.

– Я еду даю. Ты не хочешь. Потом будешь хотеть. Я не дам. – Акрам не злится. Он учит. – Не потому, что жалко. Я щедрый. Потому, что женщина должна делать то, что сказал мужчина.

– Свою женщину учи. – Лена всё время смотрит куда-то в сторону ели. Что она там видит, я не понимаю. Может быть – это просто способ не глядеть на врага. А может, ряд смородины, окаймляющий дорожку к ёлке и палатка скрывают от меня что-то важное.

– Мою учить не надо. Моя ум с молоком матери впитала. Она знает, что ислам – это покорность. Женщина покоряется мужчине. Мужчина – Аллаху.

– А Аллах кому? Убийцам вроде тебя? – Лена оборачивается и встречает врага глаза в глаза. Я понимаю, что и до этого Серёгина жена взгляд не прятала.

Акрам наклоняется, поднимает в земли расколотое берёзовое полено и коротко, без замаха бьёт Лену по спине. Я едва успеваю поймать сына за плечо. Сашка готов перемахнуть через забор и вступить в бой.

– Это не я ударил. Это Аллах учит тебя моей рукой: не дерзи сильному. – Акрам по-прежнему спокоен и, даже, кажется, улыбается.

Сидевшие до этого молча мужики, начинают гоготать.

– Акрам, дай дубину. Сейчас её Иисус проучит не хуже! – Рыжий детина, тот самый, с перевязанной рукой, которого утром выключил Сергей, уже вполне оклемался. Такого по голове бить нельзя. Там ничего нет. Такому голову можно оторвать, и он ещё полдня будет землю топтать, как ни в чём не бывало, пока до мышц дойдёт сигнал о потере ключевой детали -центрально нервной системы. Хотя, что у таких бугаёв центральное – вопрос отдельный. Но, точно, не мозг.

Я встаю почти в полный рост и заглядываю за кусты смородины. Там, в тени забора на остатках сугроба лежат три тела. Два в робах. И Маша.

Рядом, на молодой траве, скрученный электрическим кабелем – Сергей.

– Твоей рукой только этих дебилов учить можно! – в глазах у Лены слёзы. Но не от слабости, от боли.

– Акрам, отдай нам бабу! – Я не успеваю заметить, кто это сказал.

– Мы её чуток поучим… – рыжий расстёгивает ширинку.

– Вечером. – Акрам ухмыляется, – это будет вечерняя школа. Уберите к остальным. – Кладёт руки на плечи Лены. – Женщина, упрямые долго не живут. Они больно умирают. Посмотри на мужа и подумай.

– Чтоб ты сдох. – Лена встаёт из-за стола.

– Ты убьёшь?

– Вирус, если не побрезгует. – Наверное, Лена понимает, что сказала глупость, но установиться уже не может,– хотя на такое говно …

– Мужика тащите. – Лену под руки волокут в балок. Тот, что на улице. Акрам присаживается на место Лены. А Серёгу уже за ноги тащат к столу. Его голова бьётся о тротуарную плитку садовой дорожки. И каждый удар отдаётся болью в моём мозгу. Я не сразу понимаю, что это мой собственный пульс.

– Серёга был прав. Там люди. – Я понимаю, что в балке держат не только Лену. В нём заложники. Наверное, их много.

– Что? – не понимает Сашка.

– Потом. – Я боюсь пропустить что-то важное из разговора за столом. Что-то, что может подсказать правильное направление всех наших следующих действий.

– Что теперь? – Костяшки на Сашкиных пальцах, сжимающих трубу, побелели. Кажется, ещё мгновенье и металл сморщится, как фольга от шоколадки. – Батя, дай пистолет!

– Потерпи. – Я не понимаю: чего, кроме покорности, Аркам добивается от Лены. Ну, не на перевоспитание же он её взял? В чем цель этого урода? Зачем он здесь и чего ему от нас нужно?

– Там твоих друзей убивают, а ты спрашиваешь «зачем»? – во взгляде сына ещё нет презрения, но уже есть злость.

– Ну, слышал, дорогой? – Акрам закуривает сигарету, – у твоей жены время до вечера, а ты нам вечером уже не нужен.

Серёга лежит на земле, и я его не вижу. Акраму тоже неудобно смотреть, и он распоряжается: «Посадите гостя за стол».

Серёгу водружают на почётное место во главе стола. Он избит так, что не может удержаться, и падает лицом на столешницу.

– Поднимите. Пусть меня видит. – Двое, что волокли Серёгу молча исполняют приказ.

– Скажи, как вышел из дома? – Акрам выпускает колечки дыма, и весенний ветерок гонит их к лицу Сергея.

«Скажи», – мысленно уговариваю друга.

– Скажи, – шёпотом повторяет Сашка.

Мы оба понимаем: нам признание ничем не грозит. А вот если хотя бы часть банды отправится по подземному ходу в дом, у нас появится шанс вытащить и Сергея и Лену и тех, кто ещё в балке.

Но Сергей не знает, что мы в безопасности.

– Через балкон. – Старательно выговаривает он разбитыми губами.

– Балкон? Зачем врёшь? – Акрам стряхивает пепел с сигареты и декламирует:

«Но что за блеск я вижу на балконе?

Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством;»

Это театр. А в жизни ни тебя ни Джульетты на балконе не было. Мы всю ночь сторожили. Как из дома вышли?

– Будешь удивлён – ногами. Шекспир хренов.

– Он дядю Серёжу убьёт. – Сашка смотрит на меня, будто ожидая, что я могу взять и остановить происходящее. Просто нажать на кнопку и выключить весь этот кошмар. И снова повторяет, – Батя, дай оружие. Они – как мишени!

– А ты Вильгельм Телль?

Я смотрю, как Ленин конвой возвращается за стол.

– Пошли, – прихватываю Сашку за руку и бегу к калитке. Серая «таблетка» стоит там же, где была ночью. Заглядываю в кабину. Ключ зажигания в замке. Значит, пинком заводить не нужно. Дёргаю дверку. Она легко поддаётся. У меня большое желание забраться в эту развалюху нажать на газ и со всей возможной скоростью умчаться из посёлка. Но это спасение только для меня и сына. Мне же с детства внушали: сам погибай, а товарища выручай. И именно это сейчас у меня во дворе делает Серёга. И мне страшно. Страшно остаться здесь и делать то, что я задумал, но ещё страшнее убежать, а потом объяснять: почему я струсил.

– Залазь в машину и не светись, – подпихиваю Сашку к кабине,– увидишь мою руку над забором, там, где мы сейчас стояли, заводи и гони.

– Нет. – Сашка смотрит на меня зло. – Всех бросить и сбежать?

– Не говори ерунды. Не сбежать. Банду за собой увести. Это единственный шанс спасти тех, кто ещё жив.

Сашка мгновенье колеблется. Ему не нравится роль, которую я ему отвёл.

– Я на таком не ездил. Бать, давай лучше ты. А я здесь разберусь.

Для меня предложение сына – не вариант. Я уже потерял Машу и потерять его – значит, лишиться последнего, ради чего стоит жить.

– Я зря оплачивал водительские курсы? Гони до города, не останавливаясь. Там сразу в полицию.