Новые рассказы о прошлом

© Виктор Михайлович Житинкин, 2017

ISBN 978-5-4485-5494-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Агнесс

Удивительно быстро летит время. Не минуты, не часы или дни – годы летят. Кажется, что сбилось что-то в небесной механике, кто-то не тот сел у кривой ручки и крутит вселенную изо всей силы. Вот и летят эти годы одним махом.

Прошло четыре года с того времени, как мы осели в далекой чужой стране и прижились там. Кажется, совсем недавно с замиранием сердца покупал я в железнодорожной кассе билет за границу. Загруженный большими чемоданами с военной формой, только полученной со складов, изнывающий под тяжестью ноши, я преодолел огромный путь из центра Союза до самой Германии.

Слава богу, все тогда кончилось благополучно. В распределительном пункте во Франкфурте я получил назначение на службу на севере Демократической Германии. Прибыв в часть, я быстро освоился, подружившись со многими офицерами. Вскоре получил телеграмму, о том, что моя жена с маленькой дочерью уже в пути ко мне.

Мне повезло – через полтора часа после отъезда из полка, чтобы встретить их, я был уже в Магдебурге. Волнуясь, я нервно бегал по перрону в ожидании поезда, следующего из Бреста.

Время вышло, подходил поезд. Я бежал вдоль вагонов поезда с бешено бьющимся от волнения сердцем и заглядывал в каждое окно, но людей там, в этих темных окнах уже не было. Наверное, все уже были в проходах и в тамбурах.

Но вот, я увидел их, таких родных и таких хороших! Валя была в полнейшей растерянности, ее глаза искали меня. В чужой стране, среди чужих людей, да еще с маленьким ребенком легко растеряться, но я был на месте. Варюшка стояла на столике у окна и, по-деловому разглядывала людей на перроне. Увидев меня, Валя заулыбалась, а я бежал рядом с вагоном и не сводил с них глаз, боясь их потерять.

Поезд остановился, люди из вагонов стали заполнять перрон. Они не спешили, но мне ждать было некогда. Я протиснулся между выходящими людьми, заслужил кучу оскорблений в свой адрес и, даже, была попытка вышвырнуть меня. Но мне было некогда разбираться в мелочах, а вышвырнуть меня было очень трудно, ведь там, в вагоне, меня с нетерпением ждала моя семья.

Дочь, отвыкшая от меня, расплакалась, но когда мы вышли из вагона, она с удовольствием сидела у меня на руках и с интересом разглядывала все, что было бы недоступно ей увидеть с земли. Порой, она начинала крутить головкой, разыскивая маму, но, найдя, тотчас – же успокаивалась и продолжала рассматривать окружающий ее новый мир.

Мы расположились в вагоне немецкого поезда. Рядом с нами сидели два пожилых человека, которые на протяжении всего пути наблюдали за нами, и улыбка не покидала их лиц. В городе на Эльбе нас ждал тот самый автобус, который привез меня сюда тремя часами раньше. Майор, старший автобуса был уже веселым и счастливым, он всегда обедал здесь на этом вокзале в «Митропе» – привокзальном ресторанчике, съедая полюбившиеся ему свиные сардельки и запивая их светлым пивом. Увидев мое семейство, он живо выскочил из машины и, улыбаясь во всю физиономию, помог моей жене справиться с дочерью, а мне с чемоданом, вырвав его из моих рук. Пассажиров в этот день, кроме нас, не было, и потому, выстояв до определенного времени, наш автобус быстро побежал в сторону города, где находился наш полк. Майор щебетал всю дорогу голосом кастрата, укорачивая нам и без того короткий, минут в двадцать, путь. Моя жена с любопытством смотрела в окно автобуса, все-то ей ново, интересно. Вопросов не было, сама разбиралась во всем, на много ли раньше ее прибыл сюда я.

Но время нещадно. И вот, уже подходит к концу наш четвертый отпуск. Цену отпуску начинаешь осознавать в тот момент, когда билеты уже куплены и чемоданы наполовину упакованы. Сразу нестерпимо хочется побывать во всех местах, хоть чуточку связанных с детством, школьными годами, юностью и где не успел побывать во время продолжительного отпуска. Со странным чувством находишься в том месте, где когда-то стоял до боли родной, родительский дом. Здесь прошло мое безоблачное детство, пролетели незабываемые школьные годы.

По счастливой случайности остался расти дубок, мой ровесник. Его росток вылез из земли в год моего рождения в палисаднике недалеко от дома. Я не ожидал увидеть его таким могучим красавцем. Когда я покидал эти места, он был таким же юным, как и я. Дом снесли, а дубок пожалели, и он рос и взрослел, как и я. Недалеко от дуба, я случайно увидел несколько веточек желтой акации, и они навеяли мне новые воспоминания.

В ту пору мы с матерью вдвоем коротали вечера. Она сидела на диване и вязала мне шерстяные носки на зиму, которая была уже не за горами. Сама же она маленькая, седенькая и такая теплая, вызывала умиление своей добротой и любовью. Я сидел на стуле возле окна, положив книгу на подоконник, и читал. На улице был дождливый вечер. Молнии то и дело на миг останавливали все движение, словно фотографировали наш палисадник. Раздавались раскаты грома, мать молилась и в очередной раз просила меня отодвинуться от окна и завесить штору. Но мне было так хорошо, я уговаривал мать и оставался сидеть у окна. На улице лил дождь, свет падал через стекло на мокрые ветки желтой акации, а ветер, изо всех сил раскачивал их, стуча ими в окно. Остатки этого куста я и увидел случайно недалеко от красавца дуба.

Мой брат, Владимир, годами несколько старше меня, приютил нас на время отпуска, предоставив целую комнату в наше распоряжение. Мне с ним приходилось общаться меньше всего, хоть и были в одной квартире. Нам доставались одни вечера, да и то, часто я возвращался из очередных гостей объевшийся, а иногда и «подшофе». Естественно, что в таком состоянии я торопился уйти спать и оставлял его одного, обиженного и очень озабоченного. Я чувствовал, что Владимир переживает и хочет переговорить со мной, но пока не решается. Незадолго до нашего отъезда, он все же решился и с самого утра попросил меня не планировать никаких визитов на сторону, а к ужину быть дома. Я знал, о чем он будет говорить, но все – же ждал этот разговор с волнением.

В тот вечер мы с Володей не пригласили женщин с собой на кухню, заявив им, что нам есть о чем поговорить наедине. Они не возражали, и весь вечер прощебетали в соседней комнате, решая свои женские проблемы.

Я совсем не ожидал, что для Владимира так серьезно то, о чем я только изредка вспоминал.

– Виктор, – начал говорить он, как мне показалось, слишком трагическим голосом. – Ты должен правильно понять меня. Раньше я не мог решиться на этот разговор, но сейчас откладывать его я больше не могу, иначе, будет поздно.

Он говорил медленно, тщательно подбирал слова, долго думал, прежде чем сказать. Таким его я еще никогда не видел.

– Прошу тебя, выслушай меня внимательно и, если сможешь, сделай для меня то, что я очень хочу. Пожалуйста, сделай. Я целый год собирался поговорить с тобой на эту тему и с нетерпением ждал тебя. Ведь это последний твой отпуск из Германии, через год ты заменишься, и, бог знает, где станешь служить. Возможно, что уже никогда не появится такой возможности побывать в Германии.

Я внимательно слушал его, переживая, но про себя рассуждал: «Наивный же ты человек, Володя, если думаешь, что я был тогда совсем бестолковым юнцом и не мог разобраться в твоих жизненных неудачах. Просто, я был не назойлив и не любопытен, но глупым не был».

Давно это уже было. Владимир дал телеграмму из Москвы. Вся наша семья была в недоумении, почему он возвращается домой в начале лета, если его контракт на сверхсрочную службу в Армии заканчивался глубокой осенью. Но это было не так важно, главное, что все мы вскоре встретимся с ним после длительной разлуки. Встречать его поехали всей семьей.

Поезд подходил, визжа тормозами, глухо хлопали металлические подножки, двери вагонов открывались. Поезд остановился, поток людей, выходящих из вагонов, смешавшись с толпой встречающих, быстро исчезал с платформы, лишь одни мы в недоумении продолжали стоять, разглядывая пустой поезд. Не хотелось верить, что Владимир не приехал. Неужели, что-то случилось? Мать достала телеграмму и, сквозь очки, внимательно рассматривала дату отправления поезда из Москвы в строках телеграммы. Все было правильно. Он должен был приехать, но его не было.

Из вагона, стоявшего чуть поодаль от нас, молодой человек в яркой тенниске неторопливо выносил из вагона громоздкие чемоданы. Казалось, что его багажу не будет конца. Он вынес очередной чемодан и снова направился в вагон, на секунду задержавшись и глянув на нас. Черные очки служили ему маской, из-за них трудно было разглядеть его лицо. Молодой человек, не выдержал и заулыбался, у него во рту сверкнул золотой зуб.

– Вова! – вырвалось у меня. Все оглянулись, затем перевели свой взгляд на человека у вагона. Тот заулыбался еще шире и, раскинув руки, словно хотел обнять сразу всех, подходил к нам. Мать стояла в сторонке и плакала. Освободившись от нас, Володя, предварительно отыскав взглядом седую голову матери, подошел к ней, обнял, и они долго так стояли.

Дома было устроено большое торжество, слишком уж долго Владимира не было дома. В последние годы никто из нашей родни так далеко не уезжал и так надолго не покидал наш родительский дом. Служил он на территории Германии, разговоры о которой в нашей семье начались с тех пор, как он, окончив «Учебку», попал туда служить.

Родители были горды за сына, был бы плох в чем-то, туда бы не направили служить. Отец вообще «ходил гоголем», хоть и боялся навредить сыну прямыми ответами знакомым на их вопросы, где служит сын.

Три года тянулись очень долго, но и они подошли к концу. Велико же было удивление всей семьи, когда узнали из писем о его желании остаться послужить еще два года по контракту. Это его желание больно ударило по честолюбию наших родителей. Они восприняли его «выходку», как говорил отец, нежеланием возвращаться в семью. «Значит ему там чем-то лучше», – говорила мать, стараясь оправдать решение сына, к такому же выводу пришел и отец: «Раз он пошел на это, значит, так нужно».

В своих письмах Володя писал лишь о том, что он, слава богу, жив и здоров и совсем не писал о своих делах и планах. Значит, было нельзя.

Два года службы сверхсрочником заканчивались осенью, но Владимир возвращался раньше. Все неясности должны были проясниться в личном общении с ним самим.

За столом все домочадцы, с интересом слушали Володю, который, как всем показалось, вел себя немного странно. В принципе, беседу за столом вели только двое – отец и Владимир. Отец задавал вопросы, он отвечал, но я думаю, не без приукрас. Кстати, во время разговора, Владимир несколько раз назвал отца «дорогой товарищ». Я пожирал его глазами, ухватывая и запоминая все его жесты и движения, которые магически действовали на меня. Володя – единственный из сидящих за столом мужчин, курил вместе с отцом, угощая его немецкими сигаретами с фильтром. Он курил наиграно красиво, картинно стряхивал в пепельницу пепел с сигареты, постукивая по ней указательным пальцем, пускал дым тонкой, но сильной струей в потолок. Я все это запоминал и торопился повторить, выйдя раньше других из-за стола. В сарае я курил отцовские папиросы «Север» и пускал дым струей в потолок. Вообще-то, я очень сожалел, что Володя уехал из Германии. Я часто писал ему письма, в которых просил выслать мне что-нибудь из модной и современной одежды и он, по мере сил, присылал ее. Я учился в школе в старших классах и, получив от него очередную обновку, немедленно надевал ее на себя, привлекая внимание девчонок-одноклассниц и вызывая зависть друзей. Что и говорить, одежда, присланная им из Германии, значительно отличалась от нашего немодного тряпья, купленного в наших магазинах. И вот теперь я терял моего благодетеля и поставщика модной одежды из-за границы.

Неудержимо течет время. Володя быстро свыкся с жизнью на гражданке. Он работал, дружил с девчонками, но жениться не собирался. Родители побаивались за него, как бы судьба не свела его с людьми падшими, которые могли бы испортить его, но он не портился, но и не женился.

Все бы ничего, жизнь течет тихо и мирно, но вдруг, неприятное известие омрачило ее. Володю вызвали в МВД – это было уже кое-что.

Я помню, когда мы, мальчишки с улицы, сидя на бревнах в вечернее время, заворожено следили глазами за проезжающей мимо нас мрачной машиной с металлической будкой и зарешеченными окнами и, когда она скрывалась с глаз, свернув в переулок, кто-нибудь из нашей компании, еще чуть выговаривая слова, тихо, со вздохом говорил:

– «Воронок» за кем-то приехал.

Вызов Владимира в милицию поразил всю семью, отец заболел, а мать не находила себе места, мучительно рассуждая о том, что мог натворить ее сын там, в Германии.

Вернувшись из милиции, Володя был, конечно, очень возбужден, но, криво улыбаясь, он все – же успокаивал вопросительно смотревших на него родителей:

– Ничего, ничего. Все в порядке. Нормально все.

В тот вечер они втроем сидели в гостиной за столом и что-то тихо обсуждали. Разговор они прерывали, если кто-то из нас входил в комнату. После всего этого обстановка в семье поправилась, правда, мать часто выходила из комнаты Володи заплаканная или очень грустная. Порой, не сдерживая свое желание узнать, что же такое таинственное и недоступное мне происходит в нашей семье, я спрашивал об этом у матери, но она делала строгое лицо, прикладывала палец к губам и, молча, отрицательно качала своей седой головой. Как ни велико было мое желание спросить у самого отца о происходящем в доме, я все же не решался этого сделать, боясь, что он не так поймет меня и осудит. Отца побаивались в семье все, несмотря на то, что был он человеком не крупным и худощавым. Но, даже, люди со стороны, называли его человеком с характером, любой человек, находящийся рядом с ним, невольно попадал под его влияние. В семье он держал в едином кулаке всех.

Беды, порой наваливавшиеся на кого-либо из семьи, достоянием всех не становились. Родители не выносили неприятности на семейное обсуждение, с бедой они сражались одни, ограждая других детей от лишних забот. Это была политика отца, мать же, женщина добрая, легко бы делилась со всеми семейными новостями, но боялась отца. Однако, с дочерьми-то она, видимо, все-таки делилась кое-чем. Старшая сестра, однажды, проговорилась мне, что там, в Германии, у Володи есть женщина, им не позволяют пожениться, но у них родился ребенок и Володя теперь платит алименты. Всегда восхищаюсь способностью женщин парой предложений сообщить тебе такую новость, словно ты роман прочитал. Но самое главное, что она сказала, так это то, что Володя их очень любит, но совершенно не знает, как поступить, чтобы быть вместе с ними.

Я мог предполагать о делах брата в Германии все, что угодно, но о таком даже и подумать не мог. Вот это да! Вот это здорово! Надо же, можно породниться с иностранцами и, даже, не только можно – породнились уже. Если у них есть ребенок, значит, в нем течет и наша кровь. А с другой стороны, если Володя станет что-то предпринимать, сколько будет всякого рода неприятностей! Ужас, что будет! Это понимал даже я, школьник. Достанется, если не всей семье, то уж Володе-то точно. Даром это не пройдет и просто это не закончится.

Я видел, что Володя страдает, страдали и пожилые родители. Они молчали, хмурились и отводили глаза, переводя разговор на другие темы, когда я лез с расспросами о судьбе немецких родственников. Мне очень хотелось знать, как решится этот вопрос, я настойчиво тормошил родителей, но от меня отмахивались, как от назойливой мухи и говорили, чтобы я не лез не в свое дело. И опять же, только от сестры я смог получить небольшую информацию о том, что Володе с Ренатой, так зовут немецкую женщину, что-то мешает пожениться.

Я переживал ничуть не меньше самого Владимира, я молил бога, чтобы все решилось хорошо. Перед сном, лежа в постели, я, бывало, долго размышлял об этой новой семье. Думал даже о том, где они надумают жить. В нашем городе они, все-таки, жить не будут, маловат, грязноват, да и не ахти какой красивый. Жить они будут, конечно же, в Союзе, им дадут жилье в большом и красивом городе. Они, живя большой и дружной семьей, смогут быть в гостях то в Германии, то в нашем родном захолустье. Не все же у нас плохо, у нас прекрасные леса с реками и озерами. И вот, все это благополучие по чьей-то воле не должно было состояться. Интересно, кому же мешает счастье молодых людей, любящих друг друга. Выходит, что мешает кому-то.

В семье началась активная психологическая обработка Владимира родными и близкими людьми, смысл которой сводился к тому, что «плетью обуха не перебьешь, а с властью не поспоришь», да и не век же холостяковать, жениться парню надо. Да и не будет хорошая женщина век вековать вдвоем с ребенком, давно уже, наверное, живут полной семьей. Мешать им сейчас не желательно и, возможно, что вмешательство Володи может полностью испортить им жизнь.

Такие рассуждения смутили Владимира и склонили его к тому, что он женился, а вскоре и дети пошли, мальчик и девочка. Короче, милиция и давление родственников сломали Володю. Но не меня!

С ними я все равно встречусь, сдружусь, и они все равно будут считать меня своим родственником. Не делясь ни с кем этими соображениями, я дал себе клятву, что обязательно побываю в Германии и встречусь с ними, что бы мне это не стоило. Я для себя тогда выбрал, как мне казалось, самый верный путь попасть туда – это, окончить военное училище и получить возможность служить там. В то время в этой стране находилось много наших войск. Мне казалось, что попасть служить туда не так и сложно.

Я так и поступил.

Я окончил военное училище. Во время учебы женился, у нас родилась дочь, Варвара. Служить нас направили в Германию, то есть, сбылось все, что я задумал.

Кто бы мог подумать, что так незаметно пройдут годы. Вот всего-то один год остается и за этот год нужно сделать все, что я не успел за четыре года. Нельзя сказать, что я совершенно бездействовал. Многое изменилось за это время. Я перестал остро чувствовать близость этой немецкой семьи, из-за которой так круто изменилась вся моя жизнь. Время и семья тоже сделали свое дело. Время настойчиво стирало душевные переживания, а забота о семье заставила на время забыть своих немецких родственников. Да и Владимир, во время наших визитов, никогда не вспоминал о них и я уже начал считать, что он больше не хочет ворошить «дела давно забытых дней». Тем более что мое посещение этой семьи может нарушить их семейное благополучие, которое, возможно с большим трудом создано усилием воли хрупкой женщины.

Я в душе оправдывал свою бездеятельность чрезмерной занятостью, да и большие события в моей семье переворачивали с ног на голову весь наш устоявшийся образ жизни. Одним из таких событий стало рождение нашей младшей дочери – Оленьки. Тогда шел третий год службы в Германии. Ближе к середине января Валя надумала рожать. На санитарной машине нас отвезли в госпиталь, где был и роддом. Уехав, я уже ни разу не смог посетить ее, или уже их, слишком маленьким человеком я еще был, мной можно было пренебрегать. Так и поступали старшие начальники. Но она меня никогда не попрекнула этим и лишь спустя тридцать лет, в день рождения Оленьки, сказала:

– Когда родила Олю, каждый день ждала, что ты приедешь к нам. Ко всем роженицам едут, едут. Только к нам – никто. Так плохо нам было. И тоскливо.

Спустя тридцать лет, эти слова ранили меня. Было мучительно больно. Я считаю себя очень виноватым перед женой и дочерью, но изменить это прошлое уже никак не могу.

Ну, а пока я сразу понял, о чем Володя собирается со мной говорить, ведь все шло к этому. Во время первых моих отпусков он не решался со мной заговорить о своей жизненной драме, откладывая разговор на потом, так как еще было время. Но в запасе остался всего один год службы в Германии, в течение которого я еще мог что-то узнать о семье Остофф, и Володя решился на этот разговор со мной. Ведь, на самом деле, появится ли возможность в будущем кому-нибудь из семьи побывать там и узнать хотя бы, как сложилась жизнь в той далекой немецкой семье и, хотя бы издалека взглянуть на Агнесс. Может случиться и так, что сменят они свое место жительства, канут в неизвестность, и будут вспоминаться лишь, как давний сон. Забудется ли этот сон или нет, но потеряны они будут навсегда.

Прошло много лет с тех пор, как я выслушал исповедь своего брата. Возможно, что я не все уже достаточно точно помню, что он мне говорил, а кое-что уже изменила моя фантазия, но я прошу не судить меня строго. Слова мои исходят от души, и я люблю этих милых и симпатичных мне людей.

Познакомились они случайно, когда служил он еще на срочной службе, встречались тайно, любя друг друга. Отслужив срочную службу, Владимир не смог просто так окончить свой скоротечный роман и, чтобы продолжить его, он подписал контракт на два года сверхсрочной службы. Я очень понимаю его, что не сделаешь ради любимого человека.

Став сверхсрочником, Владимир приобрел кое-какие свободы, появилась возможность встречаться чаще, но приходилось скрывать свою связь с немецкой девушкой от особистов, уж они-то строго блюли законы. За это наказывали – нарушившему запрет контактировать с немцами, предписывалось срочно покинуть Германию.

Между тем, Владимир познакомился с отцом своей немецкой подруги. Известие, что Рената беременна, одновременно обрадовало и испугало Владимира. Почему обрадовало – понятно, а испугало только лишь потому, что на его глазах были уволены и выпровожены из Германии двое его друзей-сверхсрочников за контакты с немецкими девушками.

Владимиру нужно было что-то предпринимать, тем более что отец будущей матери, требовал от него конкретных действий, а не обещаний. Он с симпатией относился к Володе и однажды сказал ему, что на свадьбу он приготовил отличный подарок молодоженам и, если они все-таки поженятся, он будет счастлив и согласен на любое решение с выбором места их проживания.

Предугадать, как обернется дело, было сложно. Не понятно, с чего начать, и с кем нужно было говорить, чтобы добиться разрешения жениться. Спросить не у кого, такие мероприятия не практиковались. Он чувствовал, что их ждут невзгоды и, потому, тянул время, надеясь на чудо. Но чудес не бывает, а отношения, между тем, осложнялись, становились напряженными. Создалась такая обстановка, при которой продолжать оттягивать время разговора с командиром, не было никакой возможности. Для Владимира исход всего этого дела предположительно был известен.

Так все оно и вышло. Последовало то, что следовало ожидать. У него не оказалось времени даже для того, чтобы сообщить Ренате о случившемся промахе. Провожали Владимира особисты до границы с Польшей.

Двое суток он провел на вокзале в Москве, но придумать что-то серьезное и благоразумное, чтобы спасти семью, не смог. Боязнь «наломать дров» остановила его, и он решил ехать домой. Он привел себя в порядок, купил билет на поезд и дал телеграмму родителям. За сутки поездки в вагоне поезда Владимир окончательно пришел в себя.

– Ну, вот, я тебе все рассказал. Думаю, что осуждать ты меня не станешь, вина моя лишь в том, что я знал о запрете контактов с немцами, но все – же познакомился и влюбился в Ренату. Попросить тебя хочу лишь об одном, съезди к ним, посмотри, как они там, только все запомни, до последнего штриха. Через год, брат, мы с тобой встретимся, и ты мне расскажешь о них все. Я весь год буду ждать тебя. Ничего больше не хочу, только о них что-нибудь привези, ну, хоть что-нибудь.

На этом он замолчал, задумавшись. Ну, а, вспоминая, он позабыл и про меня, и про всех, находясь, наверное, в эти минуты там и в то время.

Выслушав Володю, стал страдать я. Заболела душа. Стало стыдно перед братом и, даже, перед собой. Когда я впервые услышал от сестры обо всем, что случилось с Владимиром, я только и мечтал о том, что обязательно попаду в Германию и встречусь с этими двумя далекими, но родными людьми. Хорош же я, четыре года находился, можно сказать, рядом с ними, но ни разу не сделал попытки каким-то образом повидать их. Свыкаться даже стал, что не было, и нет их в нашей жизни. Они для нас, как инопланетяне, «много о них говорят, но никто и никогда их не видел».

Да и Володя тоже хорош, не дал мне толчок пораньше. Одно напоминание с его стороны, послужило бы для меня руководством к действию. А раз не слышу от него даже намека, вот и кажется мне, что не стоит самому разговор заводить. Не дай бог, воспоминание о них разбередит ему душу и принесет больше вреда, чем пользы в его спокойную жизнь, вот я и молчал.

Еще по пути в часть я решил действовать сразу, как приеду, но, как говорят, «мечтать не вредно».

Боевая подготовка в этот год была, как никогда, интенсивной. Мой непосредственный командир, который знал от меня обо всей этой истории и хотел бы содействовать мне в нашей встрече, и тот не смог в течение нескольких месяцев отпустить меня в эту важную поездку.