Сослуживцы

Сослуживцы

Не сеятель сберет колючий колос сева,

Принявший меч, погибнет от меча,

Кто раз испил хмельной отравы гнева,

Тот станет палачом, иль жертвой палача.

М. Волошин.

Память ребенка – это страшная или смешная сказка для взрослого, проступающая сквозь грубый холст его жизненного опыта, как дымчатое сфумато девственных впечатлений. Нам уже не преобразить сбивчивых образов былого юношества, которые с годами становятся лишь более размытыми и диковинными. Но все же что-то остается неизменным.

Рота Леонида была собрана по кусочкам из тех, кто чудом уцелел в сражении: даже после самой кровавой бойни остаются выжившие, которые уже никому не интересны. Одного засыпало землей от взрыва, второго завалило трупами своих товарищей, третьего контузило, и он потерял сознание, четвертый спрятался в выгребной яме и уцелел, пятый был настолько изранен и окровавлен, что его уже не приняли за живого. Когда ночь накрывает истерзанную землю, безжизненное, окутанное черным, въедающимся во тьму дымом, поле начинает шевелиться. Очумевшие воины угрюмо плетутся домой. Одних находят и добивают, другие истекают кровью, так и не успев вернуться к своим, многие путают стороны и приходят напрямик к врагу, где попадают в плен, но есть и те, кто выживает. Родина скупо и равнодушно принимает сыновей, распределяя их по новым подразделениям. Так вышло, что в роте Леонида были сплошь такие солдаты. Вероятно, судьба смилостивилась над ними, и роту оставили вдалеке от активных военных действий. Хотя ни судьбе, ни Богу едва ли удастся услышать голоса вопиющих – сквозь грохот взрывов и стон миллионов.

Шел седьмой день тишины и оцепенелой окопной жизни. Рота понемногу притиралась друг к другу: «Досадно было, боя ждали!» С другой стороны, ощутив повсеместную ледяную смерть и теплое касание чуда, бойцы стали робко надеяться, что могут остаться в живых, и опасались рушить эту хрупкую веру. В одном километре от окопа стоял старый покосившийся коровник, куда попеременно бегали ночевать солдаты. Там было много сена. От деревни не осталось камня на камне, а коровник уничтожить забыли. Устав не рекомендовал ночевать в заброшенных гражданских строениях, но за линией фронта присутствовало твердое ощущение, что за бойцами никто не наблюдает и не стоит у них за спиной, – потому незначительные вольности иногда дозволялись: пятьдесят человек стерегут окоп, а остальные десять ночуют в коровнике. Бывало, кто зароется глубоко-глубоко в сено – так тепло, мягко и будто нет войны. Ночь в коровнике выступала своеобразным поощрением, и каждый солдат терпеливо ждал своей очереди. Проснешься до утренней зари, за пару часов до подъема, когда к твоей лежанке уже со всех сторон подступил холод, а стальные скрепы ворот окутаны инеем, и смотришь сквозь щель в стене, как порывистый ветер гнет молодой, дрожащий всем телом, тополь. Вспомнишь про окоп: как сейчас твои однополчане мерзнут там и кутаются в плащ-палатки, как лежат на промерзшей земле, а ты здесь и еще несколько часов можешь себе позволить ни в чем не отказывать. Ветер жутко завывает, но лишь по верху коровника – нижняя часть предусмотрительно проложена досками или подкопана землей.

На дворе стояла середина осени, когда день еще радует светом и опасливым теплом, а ночи очень холодные и ветреные. В связи с тем, что роту до поры забыли, продовольствие никто не поставлял, и бойцы спасались кто чем может. Повезло, что в одном из разрушенных домов удалось найти подгоревший мешок с мукой, которой питались целых два дня: муку разводили водой, мешали с крапивой и на дырявом ведре пекли лепешки. Но и при минимальном дневном рационе мука быстро закончилась: попробуйте накормить шестьдесят мужиков! Тем более, одной кашей из топора – тут хоть добровольно в бой идти, чтобы добыть себе пропитание. Уже второй день средняя дневная температура не поднималась выше десяти градусов, а ночью стремилась к нулю. Вдалеке, маленькими черными мухами, кружили вражеские истребители, доносились звуки взрывов и виднелось оранжевое зарево пожаров. Но сегодня все было тихо.

Вопреки расхожему мнению, в мужском коллективе слухи распространяются с не меньшей скоростью и интенсивностью, нежели в женском. Не стала исключением и наша рота. В окопах было не до разговоров, а вот теплый коровник располагал к задушевным беседам, развязывая язык не хуже крепкого алкоголя. Не будь описываемый нами персонаж столь словоохотлив и тщеславен – возможно, ничего бы и не произошло. Но даже у самых сокровенных тайн есть одно неотъемлемое свойство: рано или поздно они просятся наружу. Среди сослуживцев стал распространяться привязчивый слух – будто в роте есть два весьма интересных персонажа с богатым и примечательным прошлым. Если история первого едва ли заинтересует читателя, то прошлое второго имеет все основания стать предметом этого рассказа. Впрочем, как выяснится позднее, не только его.

Средь солдат кто-то прознал, что рядом с местом их дислокации находится крупное болото и, в связи с тяжелой продовольственной ситуацией, хорошо бы пойти и наловить там лягушек. Командир долго раздумывать не стал, а сразу выделил для такого ответственного дела шесть человек, во главе группы отправился сам. Оставшимся было строго приказано: при первом же подозрении на приближение вражеских войск зажигать сигнальные шашки и первыми в бой не вступать. Отправились на рассвете, чтобы к обеду вернуться в окопы. Дорога проходила через редкую, изрядно обгоревшую от бомбежек, еловую рощу. Взяв с собой пару дырявых мешков, группа рассчитывала на щедрый улов.

Война не тронула болото, и его лоснящаяся жирной густой зеленью поверхность сохранилась в первозданном виде: гудели сверчки, одиноко журчал скудный ручеек, отчаянно впадающий в квохчущую мглу; на покрытой обильной бахромой мха иве скрипели коростели и, самое главное, отовсюду, словно хрустящий под ногой снег, квакали лягушки. Чтобы ловить их, никакого особого снаряжения не требовалось – достаточно было обладать ловкостью рук и сильно не шуметь. С нескрываемым азартом, бойцы разбрелись по болоту. Всех пойманных лягушек сносили к мешкам. Из полученного улова решили сварить суп. Петр наловил уже больше двадцати лягушек и шел на абсолютный рекорд. Но, пытаясь достать очередную добычу, он не рассчитал рывка и целиком плюхнулся в ледяную воду. Благо, товарищи находились совсем рядом и наскоро вытащили бедолагу – он промок с головы до пят. Оставаться в мокрой одежде на холодном ветру и при температуре воздуха, едва приближающейся к пяти градусам, было чревато; отправляться назад тоже нежелательно: так можно и воспаление легких схлопотать, а больной солдат никому не нужен – мало того, что он и сам небоеспособен, так еще и ставит под угрозу товарищей, которым придется за ним присматривать.

Среди высокой болотной травы, в окружении поваленных и сильно склонившихся к земле деревьев, решили развести костер, отогреть пострадавшего и просушить его вещи. Организовав небольшое костровище из булыжников, бойцы зажгли огонь и щедро набросали в него поломанных веток, прислонив к пламени крупный выворотень, что должно было обеспечить горение на пару часов. Осыпая болото проклятиями, Петр разделся и угрюмо сел у костра греться. Спустя десять минут, к огню подошел командир и расположился на пеньке рядом.

– Давно на фронте?

– Не слишком, я добровольцем пошел. Вообще, меня здесь быть не должно, – Петр закашлялся, – просто так получилось.

– Да никого здесь быть не должно, – Капитан отломил растущий на пне гриб-трутовик и стал вертеть его в руке.

– Жена, дети? – произнося каждое слово, командир будто бы всматривался в солдата.

– И жена, и дети, всё в порядке, – промокшего мужчину била мелкая дрожь.

– А у меня, знаешь ли, так никого и не случилось, – командир сложил руки в замок, – откладывал серьезные отношения на завтра: боялся впускать в свою жизнь гостей – думал обижу чем, подведу. А ныне вот война и «завтра» может не настать, теперь не до этого. Паршивое оправдание не правда ли?

– Ничего, дело наживное, – Петр усердно отжимал белую майку.

– Как тебя угораздило-то в болото свалиться?

– Хотел переплыть к островку посредине, – мрачно шутил Петр, – там все лягушки и ютятся.

– Ну, вот еще, – задумчиво отвечал командир, пропустивший фразу солдата мимо ушей.

– Как зовут?

– Петр.

– Откуда родом?

– Екатеринбург, – отвечал солдат, закончив с майкой и просушивая над костром рубаху, нанизанную на ветку.

– Плюшку будешь?

– Откуда это у вас?

– Мне, как командиру, две выдали, а я одну сохранил. Чего я буду шиковать, когда мои солдаты голодают!

Петр протянул руку за плюшкой, но, еще не успев ее коснуться, подозрительно спросил:

– А чего это мне даете? Вон солдат сколько, и не меньше меня голодают.

Пока капитан раздумывал над ответом, Петр поспешно выхватил лепешку и стал жадно жевать, напрягая угловатые скулы. Командир не отводил взор от солдата.

– Говорят, ты и до войны людей убивал?

Петр перестал жевать и подозрительно исподлобья посмотрел на командира.

– Приходилось. Родине помогал, – важно добавил он, – кто же ей еще поможет, как не мы? И воевал, и с белыми боролся.

– А меня бы убил? – неожиданно вырвалось у командира.

– Вы это чего? – продолжая уплетать лепешку, отвечал Петр. Я такие разговоры вести не намерен.

– Убил бы, – протяжно и с не скрываемой тоской заключил командир.

– С чего мне вас убивать?

Маленькая лягушка, вовремя почувствовавшая опасность и спрятавшаяся в камышах, выпрыгнула из своего убежища и плюхнулась в воду.

– Так просто, к слову пришлось, – с вызовом сверлил глазами сослуживца Леонид, – маринуемся здесь уже неделю! Заговариваюсь чай. Чего быть, того не миновать.

– А вы командир откуда?

– Почти земляки мы, – с каким-то надрывом произнес капитан.

Посчитав, что соблюл все приличия в разговоре с командиром, Петр замолчал.

Но у Леонида еще остались вопросы.

– Как сюда-то попал?

– Я же говорю, случайность, – лицо Петра стянуло морщинами скрытого негодования. Воюют некоторые как попало, потому и разбили нас. Уж я скольких стрелял, стрелял, да штыком колол! Да, но вижу, что вокруг уже нет никого, лишь одни немцы. Ну, я сдернул с одного мертвеца китель со штанами и, пока добивали оставшихся, кровью себя измазал и тихо прилег, – Петр рассказывал о своих военных подвигах с явным упоением, – а когда они трупы с поля боя собирали и везли к себе в тыл, получилось из грузовика выпрыгнуть на полпути да убежать.

– Ловко, – буднично отреагировал Леонид.

– Не потерял хватку, – щелкнул пальцами Петр.

– Значит поднаторел в убийстве? – Железным тоном, похожим на тон следователя, не унимался командир.

– И до войны убивал, – немного удивился настойчивости капитана Петр, – революцию своими руками вершил.

– Ясно, – тяжело выдохнул Леонид, будто получив признание, – и не жалеешь?

– А что жалеть, – фыркнул Петр, – я за дело убивал!

– И что, всех так уж и за дело?

– Я счет не вел, но определенно не за просто так точно!

Леонид напряженно размышлял, с каждым словом солдата становясь все печальнее и задумчивее.

– Вот убил ты – и что, думаешь, мир изменится?! Скольких уже убили, а мир все не меняется – даже хуже стал. А жить-то в этом мире тебе. Получается, ты только себе хуже сделал. Людей убивать нельзя, вот ты убил – совесть свою замарал, так грязным и помрешь.

– И что же, враг на вас пойдет, не убьете? Поди не успеете ему сказать, что он себе же хуже делает.

– Убью, грех на душу возьму, а убью.

– А вы верующий что ли?

– Какой я верующий, у меня даже креста нет. Дак то враг! Тут все по-честному, – Леонид глубоко вдохнул носом холодный болотный воздух, – я часто ночью просыпаюсь и оторопь берет: все в таком далеком прошлом, а будто я по-прежнему там – в своей памяти, как в застывшем куске льда.

– Где там-то? – хмуро и без интереса спрашивал Петр.

– А правду говорят, что пули отскакивали от одежды барышень, – неожиданно, будто каждым последующим словом вскрывая себе плоть, – заговорил Леонид.

– Что? Нахмурился Петр, оглядываясь по сторонам, будто ища в окрестностях невидимого суфлера.

Капитан скрестил пальцы и, упершись лбом в костяшки, продолжил:

– Нас все куда-то возили: сначала в Тобольск, потом в Екатеринбург; приезжали незнакомые люди, вокруг – ужасная суета, все что-то решают, хмурят лбы, спорят, пререкаются. Сначала везут в одну сторону, затем резко меняют маршрут, петляют точно спрятать хотят, да не знают куда. Мне никогда прежде не доводилось кататься на поезде, а тут пришлось несколько дней трястись в этом громоздком и стальном червяке. В Екатеринбурге на вокзале целая демонстрация. Собралось столько людей – и все в одном месте! Я даже немного оробел, но любопытство пересилило, и я выбежал к окну, смотреть на толпу: мужчины, женщины, малые дети – всем интересно прибытие поезда. Глядь – лица раскраснелись на морозе, глаза таращат, кулаками сыплют. Средь толпы колосятся ружейные штыки. Поезд остановился, кто-то сошел на перрон и поспешно направился к встречающим. Несмотря на всеобщий гвалт, я отчетливо слышал – ругаются. Облаченный в черную шинель мужчина с острой бородой, что первым встречал нас на перроне, – очевидно, главный, ожесточенно махал руками и указывал на поезд. Сошедший с поезда топал ногой и нервно поправлял съезжавшую папаху. Окно открыто – сквозняк, а я в одной маечке; но если закрыть, то совсем ничего слышно не будет. Остробородый уверенно басил и ему громогласно вторила толпа. При очередном взмахе рук предводителя, словно круги на воде, среди встречающих расходилось всеобщее волнение. Молодая женщина посадила себе на плечи свою дочь, чтобы той было лучше видно спорящих. Тогда они показались мне такими смешными – того и гляди, драться начнут. И чего это все с нами так возятся? – Леонид горько усмехнулся, – спустя несколько минут ожесточенного спора забурлило еще какое-то движение, но теперь со стороны поезда. Я уже всю шею свернул, стараясь за всем уследить: из окна высовываться нельзя, но и хочется ничего не упустить. Толпа будто стала наступать на мужчину с нашей стороны, но после того, как у поезда кто-то выстроился, встречающие стали поспокойнее. Зато пуще прежнего бесновался предводитель толпы и все кивал в дальний угол перрона, где мелкими серо-зелеными точками также собрались люди. Под окном проплыли еще несколько папах и буденовок. Мне показалось, что стреляли, но это всего лишь с крыши привокзального зала ожидания свалилась плохо закрепленная водосточная труба. Толпа продолжала наседать, оттесняя мужчину к поезду. Я никак не мог понять: одни в папахах и буденовках, другие такие же – чего им делить? Одно же дело делают! Чего попусту спорить? Ситуация казалась патовой: еще чуть-чуть и разъяренные граждане растерзают спикера и ворвутся к нам. Их уже перестала смущать охрана вокруг поезда, которую я успел хорошо разглядеть. Но, по чудному стечению обстоятельств, с первого пути раздался гулкий звук пребывающего состава. Откуда он возник, кто его ждал – я не знаю. Но этот состав, будто передвижная стена, отгородил нас от возмущенной толпы: они застыли и растерянно смотрели, как стальной бегемот проглатывал горизонталь рельсовой дороги; встать на пути состава никто не решился, остановить его было уже невозможно, и оставалось только ждать. Это и дало нам пару спасительных минут, чтобы начать движение и покинуть злосчастный вокзал. За окном снова стали мелькать размытые акварели серого и холодного города: покосившиеся пьяные избы, железнодорожные пути, покрытые угольной пылью склады, раскоряченные грузовые эстакады и редкие низкорослые сосенки. Какая темная и заповедная глушь: далеко за горизонт распростерлась усеянная тысячами проталин нетронутая целина – раздолье для дикого зверя, а уже за горами сверкает изумрудное плато сибирских степей. Особенно сильные порывы ветра приносили колкую снежную рябь. У переезда на водонапорной башне сидел мужчина с гаечным ключом и закручивал зависшее над головой облако. Было тревожно, я, уже порядком озябший, ходил из одного вагона в другой – со мной никто не разговаривал. Окно, под которым я слушал сцену на вокзале, так и осталось открытым. Ехали не больше часа. Я уже успел одеться и покорно ждал, что случится дальше.

Прозвучал уже знакомый гудок, легкими мурашками пробегая по затекшей от длительного сидения спине. Пассажиры в соседних купе зашевелились и шумно, расправляя мятое одеяние, заполнили холодный тамбур. До остановки оставалась пара минут. Паровоз уже начал сбрасывать пар и медленно сбавлять обороты. Шипение, перемежаемое стуком вагонов, угрожающе нарастало. Интересно – что на этот раз ждет нас на станции? Вот уже и дымовая труба будто закашлялась, выпуская последние облачка густого пара. Протяжный лязг ознаменовал торможение. Затоптали десятки сапог: солдаты спешно покинули паровоз. Затушив тлеющую сигарету о табличку «не курить», командир махнул рукой в мою сторону.

– Вылезай! Первый пойдешь.

Когда я спрыгивал с паровоза, мне показалось, что нас решили ссадить в поле: уж слишком неприметным оказалось, похожее на деревянный барак, здание станции. Здесь нас встречал лишь подвыпивший станционный смотритель и лопоухий стрелочник в одной телогрейке на голое тело. К месту остановки уже мчались три автомобиля, покачиваясь на лежалом снегу, словно рыбацкие шлюпки на волнах. Подпустив их вплотную к паровозу, командир сделал характерный жест руками.

– Хорош! Выводите гостей! Родителей сажаем вдвоем. С ними три охранника. Дочь отдельно. И еще, – раздраженно задумался он, – поваренка куда-нибудь пристроите.

Когда из паровоза вывели отца семейства, меж солдат воцарилось гробовое молчание, как перед оглашением приговора. Глаза десятков мужчин устремились на стройного бородача в строгой, плотно подпоясанной шинели. Трудно себе представить, что творилось в головах молодых бойцов, которые еще вчера с опаской взирали на сверкающий пренебрежительным величием трон, а сегодня вольно попрали его мнимую святость. Немая сцена длилась всего несколько секунд, но даже за такой краткий промежуток, обладающий сносным воображением, мог почувствовать, как несокрушимое имя с реющих флагов Первой мировой войны сухим валежником потрескивает в зачинающемся костре. Пронизываемый десятками взглядов, мужчина стоял прямо, как перед строем. Оставалось лишь торжественно отдать честь. У одного из солдат потянулась правая рука к виску, но командир тут же сбил руку.

– Ты очумел?!

– Извините, я просто почесать нос, – смутился солдат.

Вслед за отцом семейства вышла его испуганная супруга с дочерью. Любопытный стрелочник встал за спинами солдат и порывался разузнать – что происходит, но был тотчас спроважен на порядочное расстояние.

Леонид рассказывал, будто продолжая смотреть в окно поезда, который следует из Тобольска в Екатеринбург.

– Меня втолкали на заднее сидение в скрипучий автомобиль. Дверь захлопнулась. Мы двигались впереди, за нами автомобили с членами семьи. Так наш тюремный кортеж и въехал в дымящий десятками труб город. В городе неразбериха, за окнами развиваются красные флаги. На улицах баррикады, на дорогах патрули. Устав на это смотреть, я уткнулся лбом в переднее сидение и задремал. Разбудили меня уже к приезду. Холодно, изо рта пар, вокруг белым-бело. В поезде я где-то оставил свою шапку и вышел на мороз с непокрытой головой. В один из автомобилей прилетел увесистый снежок, оставив искристый след. Увидев, что из экипажа выходят десяток солдат, мальчишка, бросивший его, закусил губу и тут же исчез, впопыхах задев ветку березы, с которой осыпался снег, вызвав негодование примостившихся на ветках ворон – как же их здесь много! Солдаты быстро рассредоточились по улице, создав живой забор вокруг кортежа. Так, под жидкие аплодисменты автомобильных дверей и топот сапог меня встретило наше новое жилище. Дом красивый – в конце снежного апреля, как белый мел на бледно-серой скатерти промышленного пейзажа! Наверно строили для важной особы: строгие углы, ровные арки, изящные карнизы, филенчатые наличники, арочные фронтоны и темные занавешенные окна. Такой дом, что аж жить страшно. Только забор вокруг него какой-то странный – как бельмо на глазу посреди всей улицы. – Леонид отвлекся от повествования, – не обладаю красивым слогом, чтобы все описать, да и помню уже смутно, но, в общем – заселились: спешно встретили, спешно ссадили с поезда. Меня сразу оттеснили в сторону и отвели за руку в дом. Как выводили остальных, я уже не видел, но охранники постоянно оглядывались и очень торопились. Тот, кто меня вел, так вцепился мне в руку и так сильно тянул, что споткнись я – он поволок бы меня по земле, не дав встать. Солдаты перекидывались короткими фразами, из которых я ничего не мог понять и только, как дурной, вертел головой. Меня посадили на высокий табурет и велели не трогаться с места. За стеной разгорался скандал. Сначала глухо, словно в печи занялась сырая береста, а затем всё громче и яростнее. Я, вжавшись в табурет, слышал, как дрогнул и сорвался на визг женский голос. В ответ ему прозвучал номенклатурный командирский тон – бесстрастный и вкрадчивый, – после чего послышался глухой металлический звук, и всё стихло.

По дому разбредались беспорядочно. Никакого плана организации быта не составляли. Комендант задумчиво ходил по комнатам и чесал бороду. Солдаты разбились по кучкам и расслабленно курили под звук командирских каблуков. Занимать комнаты не спешили – толпились в дверях и коридорах, ожидая развития событий. Повисло тягучее ожидание приказа. Дверь открыта, и в коридоры заползал своевольный холод умирающей зимы. Комендант прислонил лицо к оконному стеклу и глубоко выдохнул густым паром на его запотевшую гладь.

– Что, товарищи, главную задачу мы выполнили, но не время расслабляется! Нам теперь здесь жить. Все необходимое будут подвозить в течение недели, а сегодня от нас требуется максимально подготовить дом к «майским праздникам»!

– А не завтра ли праздник? – нашелся находчивый солдат.

– Угадал! – командир выводил крест на мутной пелене стекла, – значит сегодня все должно быть готово!

– А мы праздновать будем? – продолжал потешаться паяц.

Комендант, будто от духоты, расстегнул верхнюю пуговицу бушлата, хотя было очень даже холодно. Вечерело, тяжелый день пережит, но до ночи нам предстояло еще много работы, чему смурной командир совсем не радовался.

– Мы уже празднуем! Заткните кто-нибудь там весельчака! – Протер тыльной стороной ладони заспанные глаза он, – запомните все – вы теперь не сталевары, а бойцы доблестной советской армии. Ныне живем по уставу. Как обоснуемся здесь – доведу до всех его основные положения. Арестанты будут на втором этаже – обращаться к ним по имени-отчеству. Если имени отчества не знаете – то на вы. Я не в курсе, как они жили в Тобольске, но теперь курорт для них закончился! И главное – чтобы я больше не слышал ни от кого фальшивых титулов! Дом осмотреть по периметру, шесть человек охраны во дворе, на втором этаже еще пятеро, остальные здесь. Подготовиться к провокациям и диверсиям – держать ухо востро, оружие наготове, чтобы ни у кого даже мысли не возникло к нам сунуться! Детальные инструкции поступят в ближайшее время от Уралсовета. Завтра распишем распорядок дня, – хрустнул пальцами он, – и кто-нибудь мне скажет – где здесь туалет?!

Входную дверь захлопнули, сталевары встали на озвученные позиции, на входе остался лишь один солдат. Меня сначала долго держали в помещении рядом с прихожей, а потом повели куда-то наверх, там и поселили вместе с одним солдатом.

Вероятно, бывшие хозяева дома в спешке покидали свое жилище, без надежды вернуться, и вывезли почти все, что представляло бытовую ценность. На кухне лишь пара немытых кастрюль с заскорузлым нагаром по бокам. Печи не прочищены, водопровод не работал или был еще не готов для эксплуатации, воду не натаскали, во дворе дров для печи с гулькин нос, пыльно, еще и мы снега с грязью нанесли. Комендант куда-то ушел.

– Ну что, работать будем? – попытался взять инициативу над сталеварами особо активный солдат.

– Ага, под ночь, да еще и в незнакомом доме! Нам это надо?

– Командир заругает!

– Он поди уже заперся в одной из комнат и дрыхнет без задних ног!

– Так, – насупился солдат, – вы не забывайте, где и с кем находитесь!

– Мы-то не забываем, – обступили его сталевары, – но и ты не зарывайся! В начальника захотелось поиграть?

– Давайте хотя бы дрова натаскаем и печи затопим, – видя численное преимущество работяг, сменил тон солдат, – сами же околеем к утру.

– И то верно, – закивали мужчины, – как здесь топить?

– А я знаю?!

– Дом козырный, – со знанием дела рассуждал плечистый сталевар с опаленным ухом, – здесь бойлерная должна быть. Если топят углем, может даже дров таскать не придется. Что, пошли искать!