Сослуживцы

Трое мужчин углубились в дом.

– Не стой, давай тоже работай, – подхватил инициативу повар.

– И что мне делать?

– Иди кастрюли мой, и учти, чтобы к утру блестели, как новые!

– Чем же мыть, воды-то нет?

– Сейчас спросим у солдат.

Повар попытался открыть окно, чтобы окликнуть охрану во дворе, но щеколду заело, и, оставив безуспешные попытки, ему пришлось выйти за дверь.

– Товарищи, не подскажете, где здесь можно набрать воды?

– Кажется, Степка местный, он может знать.

– И где он? – надул губы повар.

– Это сам ищи!

– Вот зараза! – в сердцах топнул ногой он.

– Чего? – принял это на свой счет солдат.

– Нет-нет, – сдаваясь, поднял руки повар, – я в целом про ситуацию.

– Кто меня звал? – прозвучало из темноты у ворот.

– Вы Степан?

На свет разухабистой походкой вышел седовласый мужчина с длинной шеей, чем-то похожий на пестрого баклана.

– А ты кто?

– Я повар…

– Когда ужин? – развязно почесал живот Степан.

– Воды бы сначала, может, вы знаете, где достать?

– А ужин будет?

– Сегодня нет, – вздохнул мой начальник.

– Какой же ты тогда повар?

– Дайте хоть осмотреться для начала…

– Ладно, – кадык Степана заходил ходуном, – без воды ни сюды ни туды… Иди к монастырю – там колодец. Наберешь пару ведер, хоть ребят напоишь.

Повар кивнул и направился к воротам.

– Кода пошел?! Ведра возьми!

Натаскав воды, мы составили полные ведра в гостином зале на первом этаже и лениво сели на пол, не имея ни малейшего желания продолжать работу; позже к нам присоединились еще шесть сталеваров. За окном кромешная темнота и завывает ветер, застывшее время шепчет странную колыбельную. Мы уже порядком пригрелись и, закутавшись в шинели, сидели на полу, прижавшись к стене, как нахохлившиеся снегири на ветках. Сталевары – преимущественно молодые люди с едва проступающим пушком зачинающейся бороды, кто еще не привык к беспрекословному исполнению приказов. Начальник уже спит, арестанты под стражей – но это на втором этаже, где дежурят настоящие солдаты. А мы чего? Можно и поспать – час-два, ведь ни с кого не убудет? Повар достал из котомки две буханки зачерствевшего хлеба.

– Разбирайте. Чем богат. За ножом не пойду – потому рвите.

– Зачем же, – выглянул из шинели сталевар, – у нас и свое есть.

Щелкнул перочинный нож. Нарезав хлеб на восемь крупных кусков, мы жадно поглотили его черствую плоть и, запив холодной водой из ведра, отдались полуночному тревожному сну.

– Вы зачем мне это все рассказываете? – хмуро отозвался Петр.

Проигнорировав его слова, Леонид продолжил.

– В течение ночи и всего следующего дня дом стал заполняться и оживать: зажигался свет, благословляя строгие углы добрым и щедрым теплом, раскрылись двери, вносили вещи, которых, впрочем, было определенно недостаточно, чтобы создать на такой большой площади уют. Заработала кухня, настраивая постояльцев дома на сладостное предвкушение долгожданного обеда после долгого пути. Вообще, как мне кажется, для любого дома или помещения, которое осмеливаются так называть, кухня – это сердце. Только она гонит кровь по стальным трубам его артерий, все становится таким простым и понятным: хочешь сделать человеку добро – просто посади его за стол и дай чаю с баранками.

Петр терпеливо слушал капитана, очевидно, уже решив, что тот выжил из ума. Вещи все не сохли, а ему уж очень не хотелось бегать на сквозящем ветру в мокрой одежде. Пришлось остаться.

– В отличие от Тобольска, условия пребывания в усадьбе были достаточно суровыми: никаких внешних контактов, никакого общения с охраной, запрещалось выходить за пределы забора, прогулки семьи были резко сокращены, охрана демонстративно холодно относилась к узникам. Но пока все происходило довольно мирно и пристойно. Тем более, деревенского мальчишку, которого дядька каждый второй день нещадно воспитывал ремнем и давал подзатыльники за здорово живешь, это совершенно не смущало. Меня посылали по разным мелким поручениям: то воду принести, то самовар заварить, то дров для камина наколоть, то затащить тяжелые мешки с сахаром, – Леонид усмехнулся, – главное весь дом полон здоровых мужиков, а мешки таскать посылают сопляка! Но ничего – мне даже в удовольствие было. Я воображал, что такие крупные дядьки и мешок с сахаром не могут поднять, а я могу и даже, по-ребячески, красовался перед охраной, взваливая ношу на одно плечо.

Расставив охрану на позиции, по коридорам, бормоча себе под нос, прохаживался озабоченный комендант.

– Кроватей категорически не хватает. Не сколачивать же самим! Кому-то придется лечь на полу. Эй ты, – обратился он к худощавому солдату с заячьей губой, – ты же снабженец на заводе? Значит так: сейчас пройдешься по дому и запишешь – чего нам не хватает! А я позже передам информацию Уралсовету.

Весь день прошел в хлопотах, потому вдоволь наевшись каши, которую приготовили солдаты, я спал без задних ног. Утром играли в карты с охраной. Дом уже успел полностью прогреется, и ходить по комнатам можно было без кофты. Мы приехали первыми, позже должны были прибыть остальные члены семьи. Включая охрану, служителей и меня, в доме находилось около двадцати человек, но даже при таком количестве всем нашлось, где поместиться: многокомнатный дом, будто упрямый носорог, упершийся в склон, несколько сараев, беседка и сад. Подойдешь к зданию с одной стороны – будто один этаж, а с другой – целых два. Для одного человека такое жилище слишком одиноко и дорого, потому, вероятно – это был отель или пансионат. Говорили, что мы находимся в бывшем доме зажиточного железнодорожника, но я не верил слухам. Это же сколько надо железных дорог протянуть, чтобы заработать себе на такие хоромы! Комнаты дома просторные, строгие, даже грубые, будто помещения канцелярии с присущей им хладнокровием. Паркетные чистые полы, которые издавали приятный деловитый цокот при соприкосновении с сапогами. Высокие потолки – вдвое выше человеческого роста. Хотелось незаметно подойти и выковырять немного штукатурки из стены, чтобы придать ей жизни. Когда меня вели на чердак, я заметил на втором этаже огромное чудище таксидермии, застывшим караульным охранявшее покой дома.

– Какой еще таксидермии, капитан? – возмутился Петр.

– Да было там одно чудовище, – Леонид почесал недельную щетину, – поначалу мне казалось, что одно… Стали жить, устраиваться и привыкать. Отголоски минувшей зимы упрямо звучали легким предутренним снегом с дождем, по вечерам свистел неугомонный майский ветер. Редко, наполняя сердце непрошеной тревожностью, звонил телефон. Кроме коменданта трубку брать никому не разрешалось, и если он не успевал вовремя добежать, то оставалось только гадать, что еще нам готовит грядущий день на том конце провода.

За неделю я облазил все дозволенные окрестности особняка. Дядька, предварительно смерив меня строгим взглядом, одолжил шапку с наспех пришитой к ней красной звездой из шерсти. Впрочем, символика мне была совсем не важна – главное, чтобы уши не мерзли. А поводов для холодных ушей было предостаточно: май выдался чрезвычайно негостеприимным. Если дом неплохо отапливался, то на чердаке пар валил изо рта не хуже улицы. Чтобы сберечь малую толику тепла, приходилось баррикадировать себя по кругу хозяйственным инвентарем, испорченной мебелью, прокладывать все это половыми тряпками и ложиться спать не раздеваясь. Солдат, что делил со мной чердачное помещение, был до невозможности молчалив и безынициативен: он смиренно садился на перевязанные бечевкой старые газеты, клал руки на бронещиток пулемета и по несколько часов мог смотреть в окно.

Пулемет на чердаке появился не сразу: через несколько дней после нашего прибытия, ночью во двор въехал крытый грузовик, из которого спешно стали выгружать оружие, бомбы и боеприпасы. Спустя полчаса строгий и представительный дом превратился в настоящий военный склад. И подумать страшно, к чему могли готовиться военные – неужто ко второй революции? Кто теперь и за что воюет – не разобрать. Кто взял поводья этой мятежной и оголтелой упряжи? На улице то и дело истошные крики, по вечерам с площади доносятся похабные песни, издалека звучат хлопки выстрелов и сирены заводов. Мой молчаливый сосед по ночам жалобно выл вполголоса и скреб ногтями дощатый пол, чем очень мешал мне уснуть. За окном ужасная мерзлая слякоть: утром лед, который днем нещадно перемалывается в грязную кашу, а ночью снова застывает. Деревья обессиленно опустили голые ветви к земле и ждут первых отзвуков тепла, что так упорно не наступает. Чтобы не разводить грязь и не нести ее в дом, солдаты набросали на землю многочисленные доски и прыгали по ним, как по мосткам. Впрочем, спустя пару дней, доски глубоко увязали в грунте, не принося должного эффекта, и от этой идеи отказались. Зато кратно возросла работа по чистке сапог, которой занимался я. Комендант выделил для этого дела банку засохшего гуталина, деревянный скребок и замызганную щетку. Во дворе организовали нехитрую платформу, куда солдаты послушно несли свою обувь. Когда из сапог выстраивалась очередь, я частенько путал – кому какие принадлежат, и нередко получал за это подзатыльники. И это вместо благодарности! Один из солдат и вовсе отказался признавать свои разношенные, худые сапоги и требовал вернуть ему целые, которых у меня, разумеется, не было. Благо комендант увидел, как разозленный мужчина припечатал меня к стене, и, быстро разобравшись в ситуации, отправил его восвояси. Впрочем, несмотря на чистку сапог, от непосредственных обязанностей помощника повара меня никто не освобождал: чистил картошку, носил и нарезал продукты, отрезал головы рыбам, мыл и вытирал посуду после обедни, выносил мусор – в общем, прямых обязанностей хватало. Так набегаешься за весь день из тепла в холод, продрогнешь на ветру, ноги промочишь в талом снегу и с нетерпением ждешь вечера, когда можно будет забраться в свою импровизированную крепость на чердаке, закрыться покрывалом и ловить ускользающее тепло, вспоминая родную деревню.

– Почти как у нас в коровнике, – глубоко зевнул Петр.

Вытянув озябшие руки к огню, Леонид тягостно покачал головой. Его рассказ походил на возвращение к пепелищу давно сгоревшего дома, где осталась лишь живая память, не способная отразиться в истлевшей действительности.

– Частенько мыл полы на первом этаже, радовало, что туалеты чистить меня не заставляли, вероятно, смекнув, что помощнику повара иметь дело с нечистотами не самое лучшее занятие. В один из дней к нам на территорию дома вошел священник: на дворе мелкий ледяной дождь, что неприятно колет глаза, и уже привычная грязь. Священник, как брезгливая барышня, поднял полы своего подризника и аккуратно ступал между луж. Служителя церкви провожали до дома двое солдат. Доведя батюшку до порога, его передали двум другим охранникам с чистыми сапогами. Один из встречающих слегка поклонился и сделал еле заметный жест рукой, похожий на крестное знамение. А ведь пройдет еще каких-то десять лет и эти молодцы будут рушить храмы и ставить к стенке прихожан. Но сейчас все еще просто присматривались и пребывали в состоянии отстраненного безразличия. Я креститься не стал, а через несколько минут меня позвали солдаты играть с ними в карты. Так я и встретил девушек. В отличие от нас, их вели всего два охранника, и разглядеть барышень было нетрудно. Несмотря на уличный холод и теплую одежду, они выглядели все также элегантно и держались очень достойно. Меня пробрала дрожь: такие светлые и чистые лица, словно чуждые всей мирской грязи средь пепельно-зеленого сумрака. У некоторых из них на ушах, словно застывшие капли, висели бриллиантовые серьги. Когда бы я еще смог увидеть таких дам? Да никогда! Не глядя в нашу сторону, они прошли вглубь здания: один охранник впереди, другой сзади. Сдающий карты подмигнул мне.

– Зачетные бабенки!

– Меня возмутило такое обращение, но я промолчал и, смотря барышням вослед, думал: а ведь и вправду – это иные люди, чего их все так невзлюбили? Не всем же быть такими пыльными и грязными, как мы. После приезда девушек подвезли оставшиеся вещи семьи: сменную одежду, саквояжи со всякой мелочью, медикаменты, канцелярию, ящик с книгами, иконы, мягкие игрушки и прочий на первый взгляд ненужный, но такой важный сердцу скарб. Часть вещей была заперта в крепкие сундуки, и определить их предназначение не представлялось возможным. В итоге: вещей не так много, и они не такие тяжелые, потому мы с солдатами быстро перетаскали их в дом, один сундук отнесли к сараю.

Первое время жили очень даже неплохо: охрана только запрещала выходить за пределы ограждения усадьбы. Но, к счастью, на ее территории располагался неплохой сад, где можно было беспрепятственно гулять. Со мной обращались вполне нормально, я даже завел себе нескольких товарищей среди солдат. Один из них подарил мне боевой патрон на память, учил, как надо чистить и заряжать ружье. Спал я, по-прежнему, на чердаке на старой и потрепанной циновке среди покрытого паутиной хозяйственного инвентаря. Ощущение близости благородных особ приносило особенное замирание сердца: где-то подо мной, на нижнем этаже ложились спать эти прекрасные девушки в белых накрахмаленных сорочках. Вокруг неспокойно, но наш дом полон охраны, и я точно знал, – Леонид опустил голову, – они защитят семью. Когда девушки собирались к обедне, я, выполняя свои нехитрые кухонные обязанности, тайком любовался ими. Не помню в своей жизни, чтобы я когда-то так вглядывался в человеческие лица, пытался рассмотреть каждую ресничку и родинку – каждый незначимый нюанс. Задерживался на кухне до последнего, пока меня насильно не выгоняли. Кормили благородных особ обычной безыскусной едой: каши, картошка, жидкие супы, зачастую черствый хлеб, рыба, реже мясо. Ни о каких десертах, кроме сортовых побитых яблок, не шло и речи. В стране голод – тут не до изысков. Тем не менее солдат и прислугу кормили еще хуже, и семья нередко оставляла часть порций своим охранникам. Подобный жест отнюдь не выглядел, как подачка с барского плеча. Он сближал жильцов на уровне простого человеческого участия, напоминая, что по обе стороны караула остаются живые, уставшие люди. В этом молчаливом обмене было не столько великосветское благодеяние, сколько тихое, почти стыдливое сочувствие к тем, кто волей судьбы оказался их случайным тюремщиком.

Тем временем, о четырехметровые жерди забора нашего убежища нещадно бились волны пенящейся жизни нового времени: по проспектам проносились битком набитые грузовики с солдатами, доносились звуки демонстраций, по улицам толпами проходили встревоженные люди, у Вознесенского храма на скорую руку открыли базар, где продавали картошку, водку и табак. По всему побережью реки, что протекала близко от нас, с утра до ночи сидели рыбаки, крайне часто случались драки – места всем не хватало, кто-то постоянно пытался занять чужой участок, ходили слухи, что городские власти и вовсе начали продавать лучшие рыболовные точки. Каждый день самый молодой из солдат бегал за газетами. Читать умели не все, но те, кто умел, с важным видом делились с остальными животрепещущими новостями. Печатались многочисленные плакаты и брошюры, которые насильно раздавали особо активные граждане. Впрочем, пару раз получив убедительный отказ посредством ружья, направленного в их сторону, активисты стали обходить наш дом стороной. Знало ли население, кто именно содержится здесь, – мне было неизвестно. Дом находился в строгой изоляции, как своеобразная тюрьма, где помимо заключенных, были заперты и надсмотрщики. Охране строго-настрого запрещалось покидать свой пост. На волю выходили только начальство и малочисленные группы, ответственные за обеспечение. Гости допускались в дом исключительно по заранее согласованным спискам. Однако, один незнакомый человек с пышными гусарскими усами, все же бывал у нас. Облаченный в темно-синюю рубаху грубого покроя, он грузно зашел во двор. Вначале охрана встрепенулась, но потом, очевидно узнав гостя, покорно расступилась. Усач требовал встречи с узниками, но даже его не удостоили сей привилегии. Он долго разговаривал с начальством. Разговора я не слышал, но меня тогда поразило, что солдаты внимают какому-то штатскому, похожему на простого крестьянина или ямщика. От присутствия этого человека делалось не по себе: говорил он негромко, размеренно, с нескрываемым акцентом на оканье, но по-своему громогласно. В чертах гостя сквозила какая-то незыблемая уверенность и покой. Последнее, что я смог расслышать от незнакомца, когда он уже стоял у ворот дома, – это слова, которые показались мне необычными:

– Вы только глупостей не наделайте!

Вечером, лежа у себя на чердаке, я все думал: а что может такого натворить охрана? Их дело охранять. Заскрипели половицы, и открылся чердачный люк. В помещение забрался мой сосед. За собой он тянул какую-то рыжую девку в желтом клетчатом платье, красном платке и тяжелых сапогах с обмотками. Нежданные гости не заметили меня и прошли в самый угол чердака, где оконный свет терял свою резкость, но все еще хранил ясность фигур. Девушка любопытно зыркала глазами по сторонам, послушно сложив руки на колени. На вид ей было лет двадцать: пухлолицая, со вздернутым носом, вся в крупных веснушках, со сбитыми в кровь коленками, на шее облезлые рябиновые бусы. Солдат буднично попросил ее раздеться и крепко взял за грудь, так, что после остались красные следы.

– Тебе страшно?

– Нет, – смотрела она рыбьим взглядом на солдата.

– А мне страшно, – продолжал с усилием мять грудь девушки мой сосед.

– А почему? – попыталась она поцеловать его в шею.

– Не надо, – закрываясь от поцелуя, поднял левый воротник солдат.

Девушка перестала целоваться и продолжила молча сидеть, от скуки, став ковыряться в носу. Солдат глубоко наклонился к ней, чтобы поймать взгляд девушки.

– А ты из пулемета стрелять умеешь?

– Пулемета? – вздрогнула она от боли в груди.

– И я не умею, – поник всем телом он.

Так они и просидели в углу целый час. Затаив дыханье, я наблюдал за «влюбленными» из импровизированной бойницы своих баррикад. После неожиданного визита смог заснуть лишь в полночь. Утром, на выходе из дома, меня встретили четверо рабочих с мотками колючей проволоки на плече: ей укрепляли обороноспособность забора, протягивая по периметру. Дом все более и более стал походить на тюрьму.

Больше, на протяжении нескольких недель, ничего примечательного не происходило, лишь монотонное и тягостное процеживание времени сквозь сито памяти. Редко я видел отца семейства: он больше всех изнывал от скуки и невозможности вести активный образ жизни. Очевидно, в его высокопоставленную бытность, мужчина любил совершать послеобеденный моцион, выезжать на всяческие смотры и мероприятия. Мне удалось приметить, что каждый день, когда вся семья еще не заполнила сад, он подтягивался на крупной ветке березы. Я насчитал семь подтягиваний за раз. Этим же вечером я, с легкостью, побил его рекорд, – Леонид мучительно ухмыльнулся, – заприметив эту нежелательную вольность, через неделю солдаты спилили ветку, и мой рекорд так и остался не взят.

Девушкам разрешили вместе с поваром выпекать хлеб, и у меня появился очередной повод лицезреть этих прекрасных особ: их белые руки, тонкие пальчики, ровные спины, аккуратно убранные в платочки волосы. Парящая вокруг мука, словно легкая цветочная пыльца, покрывала их изящные лица и предплечья. Хлеб у девушек получался весьма неплохой, и они искренне радовались, что не сидят без дела, а приносят пользу. Особенно мне приглянулась самая мелкая девчушка, которая частенько шалила на кухне и неустанно веселила своих сестер, как маленький бесенок. Комендант лично попросил меня приглядывать за девушками и, по необходимости, исполнять их мелкие кухонные поручения, чему я был несказанно рад. Впрочем, девушки все делали сами, даже таскали воду и дрова для печи, которую самостоятельно и растапливали. Я с радостью соглашусь, если нашего повара заменят на них. Игнорируя строгий запрет, сестры часто заговаривали с охраной, будто невзначай обмениваясь парой фраз у лестницы или в дверях коридора. Молодым красногвардейцам, вчерашним рабочим и студентам, льстило внимание красивых девушек, и они, краснея и путаясь в словах, с готовностью отвечали на приветствия и неловкие вопросы. Такое общение быстро становилось для них единственным светлым пятном в долгих, однообразных часах караула. Заприметив эту вольность, комендант начал часто менять особо лояльных солдат.

Из глубин болота зазвучала губная гармошка: кто-то из солдат решил порадовать забытое богом место диковинными звуками музыки – чудно, мимолетно и отчаянно, как свобода. Что-то в этом было особенное, о чем и не сказать вовсе.

– Знакомая мелодия, не находишь? – прислушался командир.

– Да, что-то знакомое, – соглашался Петр.

– Не могу вспомнить никак. Вертится на языке, а слова не идут, – стал тихо напевать Леонид, – ты не вспомнишь?

– Доиграет, спросите у него, – отрезал Петр.

– Да я сам хочу вспомнить, что-то про дорогу, кажется, едут, свистят, – нет, затряс головой Леонид, – слова не идут и снова перевел взгляд на Петра.

– Пока семья находилась на послеобеденной прогулке, мне и еще одному солдату поручили забелить все окна в их комнатах – якобы для дополнительной конспирации и безопасности. Поначалу я воспринял это как очередное нехитрое задание и не нашел в нем ничего плохого. Но когда мы покрыли первые пару окон толстым слоем побелки, я осознал свою ошибку: после окончания работы вся семья будет жить, словно в склепе! Но пути назад уже не было: за выполнением работы строго следил командир, не допускавший возражений. Бросить кисть и уйти было чревато побоями, впрочем, больше я боялся не побоев, а уронить свой авторитет добросовестного работника в глазах охраны. Потому пришлось сжать зубы и молча белить. Нормальных кистей не нашлось, и мы возили по гладким стеклам практически ваксой. Но извести было много, и все огрехи качества восполнялись количеством. Спустя полчаса работы мы уже все извозились в побелке и, что самое печальное, замарали часть вещей, которые принадлежали семье. Заканчивали уже в полутьме. Когда я шел обратно, то, как назло, встретился со всей семьей. Они были явно обескуражены увиденным и растерянно смотрели по сторонам, послышались взволнованные вздохи: «Как мы теперь без света?» А во всем был виноват я, что не только лишил девушек солнца, но еще и забрызгал побелкой их вещи. Проходя мимо них, я был готов провалиться сквозь землю. Не знаю, смотрел ли кто-то в мою сторону или нет, так как я, будто застигнутый врасплох воришка, максимально опустил голову и поспешил удалиться.

Моего дядьку и его товарища куда-то вызвали, и они, наскоро собравшись, покинули дом, даже не успев попрощаться. Так я остался один, что меня не слишком расстроило, так как у дядьки все равно не было на меня времени и за советом я мог обратиться к нему едва ли.

В один из дней мой негласный товарищ среди солдат, который подарил патрон, стал учить меня стрельбе из винтовки, мотивируя это тем, что в такое время даже мальчишка должен постоять за себя. Кулаками постоять за себя я вполне мог, а вот оружие в руках никогда не держал. Возможно, именно тогда проклюнулись первые ростки моей воинской службы.

Он навел ружье на воткнутую в землю лопату, на которую повесили потрескавшуюся крынку, и стал объяснять мне, как сопоставлять целик и мушку, чтобы качественно поразить цель. Как сейчас помню: мушка вровень с краями целика, приклад плотно прижимается к плечу, руки ходят свободно, но уверенно, левую руку аккуратно под цевье, локтем не тряси, курок жми плавно, но без медлительности – иначе прицел потеряешь, от выстрела не вздрагивай!

Петр почтительно кивал, задерживаясь на каждом слове.

– Здравый инструктор, я бы еще добавил, что при выстреле дыхание на замке, хотя, – почесал шею он, – все это не имеет значения, когда у тебя не хватает духу нажать на курок.

– Стали учиться заряжать и стрелять, сначала холостыми, а потом солдат предложил мне выстрелить боевым, со словами: «Стрелять боевыми – это как баб трясти, тут только практика!» Почему-то я до сих пор все это помню. Получив заветный патрон, я деловито зарядил его в трехлинейку и радостно направил дуло в сторону крынки. Солдат положил руку на ствол и предложил более интересную мишень.

– По банкам стрелять – одно баловство!

– А куда?

– Вон видишь, воробей по крыше прыгает, попадешь?

– Он ведь живой, а мы просто тренируемся… – Замер с ружьем я.

– Кто держит в голове такую чепуху, – взялся он за ствол, – тем и нечего оружие в руки брать!

– Нет, я выстрелю, – твердо заверил я.

Я знал, что попаду, и специально увел целик на два пальца выше – так, чтобы попасть в печную трубу. Солдат не заметил моего маневра. Грянул выстрел, от трубы откололся кусок кирпича и прогремел по крыше. Воробей вспорхнул и улетел.