- -
- 100%
- +
Пролог
Тихо скрипнет открывшаяся дверь. Ненадолго вспыхнет свет, реагируя на движение. Где-то в бесконечной череде комнат на каждом из двадцати этажей этого общежития орет ребенок, требуя внимания. Еще где-то тихо играет гитара. Что-то празднуют, наверно.
Мерно гудят провода в лифтовом холле.
Все как обычно. День за днем. Неделя за неделей. Казалось, в этом здании время умерло, заклинило пластинку, и игла старенького винилового проигрывателя раз за разом перескакивает на то же самое место дорожки на пластинке. Такое случается. Но иногда дорожки стираются, портятся еле заметные изгибы, по которым двигается игла. И среди привычного шелеста звуковых волн вдруг начинаешь слышать что-то иное.
Что-то, чего не записывали на этот самый кругляш.
И вот в привычную череду звуков и ощущений врывается новый звук. Скрип подошв по напольной плитке в парадной, кое-где сломанной и растрекавшейся, а где-то и вовсе отвалившейся и покинувшей насиженные места в поисках лучшей доли. Чуть хриплое дыхание, давящее прямо на барабанные перепонки отражениями от зеленоватых стен крашеных коридоров. Стук набоек, раздробленный по сотням закрытых дверей, откуда никто не выйдет в нужный момент.
Безудержно голодная тишина невмешательства и человеческого безразличия.
Новые звуки на старой пластинке выбрались из белого шума.
Шелест холодного лезвия. Короткие удары молотка, ломающие штукатурку. Надсадные всхлипы загнанной жертвы в конце коридора. Покряхтывание лестниц, танцы пыли в лунных столпах, отпечатки ног на ступенях. Перемигивание мутно-зеленых ламп с надписью «выход» и бегущим человеком.
Но там не сбежать. Выход один, а все пожарные – закрыты бдительными владельцами на тяжелые замки, которые так предательски громко лязгают. Кто-то крикнет, но тут же замолкнет, спрятавшись за хлопком двери.
Короткий смешок. Панический взгляд назад.
Снова заплакал ребенок.
Замолчала гитара.
Тяжелый удар молотком по радиатору.
Пластинка этого мира испортилась. И игла проигрывателя судьбы теперь находит на дорожках жизни совсем другие звуки. Чужие и чуждые тебе. Неправильные.
Мои звуки.
И ты бежишь. Стучишься в двери. Просишь открыть. Плачешь.
Я иду следом. Молчу. Никто не выйдет. Никто и никогда не выходит. Ведь это так просто – не участвовать, не слышать, не знать, не видеть. Никакой ответственности. Ничего.
Просто промолчи.
И все пройдет мимо тебя. Как было сотни раз до и будет сотни раз после. Их хата с краю. Чудесно для всех. Для них. Для меня. Для милицейских. Для всех.
Кроме тебя.
Ведь именно ты бежишь, ломая каблуки своих лодочек, раз за разом оглядываясь назад в панике. Ты бежишь, желая спастись. Нажимаешь на кнопку лифта, судорожно, десятки раз, будто это хоть как-то ускорит его прибытие. Но лифты в этих старых общагах слишком медленные. Я буду близко, когда откроется дверь. Слишком близко, чтобы дать тебе уехать.
Мы стоим вместе. Ты смотришь на меня, как затравленная лань, боясь даже вздохнуть. По красивому лицу текут слезы, расплываясь черными струйками туши. Ты так прекрасна. И я хочу запомнить тебя именно такой. Ведь скоро… скоро все изменится.
Я знаю об этом. Ты знаешь об этом. Вместе с закрытием двери.
Ведь в неверном свете умирающих ламп блестит нож. Я слышу, как бьется твое сердце, гоняя кровь с адреналином к расширившимся зрачкам. Вкушаю твой запах. Наслаждаюсь этим мгновением всемогущества и вседозволенности.
Это мгновения моего триумфа. Триумфа таких, как я.
Но тут лифт вдруг начинает движение. Никто из нас с тобой не нажимал кнопку. Никто не делал ничего, чтобы заставить лифт ехать. Ты вздрагиваешь, смотришь в надежде на дверь. Я же смотрю на тебя. Я должен сделать то, за чем пришел. Но…
Боюсь зрителей, которые могут появиться в любой момент, как только двери откроются. А лифт продолжает ехать все выше и выше.
С четвертого этажа куда-то наверх, перемигивая подсветкой клавиш, показывая, сколько пройдено метров к небесам. А он все едет и едет, не останавливаясь. И вот уже ты тянешь руку, чтобы нажать любую кнопку, остановить это бесконечное движение и выскочить наружу в надежде спастись, но…
Мы приехали на тринадцатый этаж.
Двери открылись.
И вошел еще один участник нашей истории. Незваный гость в моем бенефисе. Лишний росчерк кисти, превращающий шедевр в отвратительную мазню. Он заходит, опустив глаза к полу, что-то нам приветственно бурчит, проходя к дальней стене лифта. Я смотрю на него свысока. А он жмет кнопку первого этажа.
Двери лифта закрываются.
Мы снова едем. Только в этот раз вниз.
А мне кажется, что все наоборот складывается так, как надо. Просто красок в моей картине будет больше. И от того она будет лишь ярче. Внутри все горит. Кричит, что уже давно пора. Надо лишь начать… Сжимаю рукоятки молотка и ножа, готовясь сделать удар.
Ты сглатываешь.
Он поднимает взгляд.
– Не стоит, – абсолютно безэмоционально говорит он.
А я смотрю в эти холодные и безразличные голубые глаза и не вижу за ними человека. За ними на меня смотрит пустота.
Изнутри рвется рык. Я бью. И тут же кричу от боли в руке. Что-то тяжело падает на металлический пол лифта. А я смотрю на белую кость в окружении красного, кровоточащего мяса. Поднимаю взгляд и снова вижу его глаза.
Ты кричишь. Но под холодным взглядом тут же замолкаешь.
А он закурит сигарету. Ты вздрогнешь от щелчка зажигалки. Я буду готов кричать так же, как и ты мгновение назад. Он затянется и выпустит дым прямо мне в лицо. Криво усмехнется.
– Когда откроется дверь, – его голос был будто лишен всех эмоций, лишь усталость безраздельно правит всем его существом. – Беги.
Росчерк первый. История начинается с точки
Рена сидела крыльце. Скрип дедушкиного кресла-качалки сливался с щебетом птиц в убаюкивающую симфонию, ноги, как ни старайся, не достают до пола. В этом кресле Рена чувствовала себя маленькой, как кукла. Вдоль забора выстроились белые пионы, флоксы и лилии. От крыльца до цветов две яблони. В натянутом между ними гамаке, запрокинув повыше босые ноги, покачивался отец. Сдвинув очки на нос, читает Достоевского. Из открытой форточки донёсся сладкий аромат свежей выпечки. Он разбавил цветочные симфонии запахов, коснулся носа, заставляя желудок встрепенуться. Раздвинув кружева тюля на окне, где сидел грустный медвежонок-игольница, бабушка махнула рукой.
– Идите есть, мои дорогие! – Крикнула она, постучав пальцами по стеклу. – Плюшки готовы.
Рена неуклюже спрыгнула с кресла-качалки, случайно уронив подушку на крыльцо, втиснула ноги в узкие тапочки сестры и побежала в дом. Приветственный скрип двери пригласил её в темноту.
Первый луч рассвета вероломно проник в щель между занавесками, проявив очертания бездушного отельного интерьера. Игривым щенком лизнул Рену в лицо.
Она поморщилась и вяло отмахнулась от дневного света, попыталась прогнать его, как назойливое насекомое. Зарылась носом в подушку, прикрыв глаз, что ближе к окну волосами.
Затаить дыхание, замереть. Может, ещё не всё потеряно и сон вернётся? В нём Рена уронила подушку. Она была синяя в ромашку, слегка потёртая по углам. На террасе, куда она зашла, в это время года обычно сушился зверобой.
Солнечный луч набирал силу, продирался между волосами и вгрызся в ресницы, распугивая остатки наваждения. Издевательски напомнил о том, что дом из сна давно снесли, бабушка с дедушкой уже много лет как не числятся в мире живых. А отец, так вообще…
– М-м-м… – Лежащий рядом мужчина напомнил о себе тихим стоном. Перевернулся на другой бок, неуклюжим движением сгрёб Рену в охапку и поцеловал в спину.
– Ты прекрасна. – Сонно промурлыкал он. Рена поёжилась, пытаясь отстраниться. Присутствие Андрея отрезвляло, подобно пощёчине. Его грубоватые объятия напомнили: Рена взрослая женщина, у которой есть любовник. А кроме него работа и куча проблем. Ничего общего с девочкой, которая только что бежала в дом с крыльца, чтобы поесть свежих бабушкиных плюшек. На плечи вместе с массивной рукой Андрея обрушилась вся тяжесть взрослой жизни.
Рената тихонько зарычала, прикусив уголок подушки, взяла за руку маленькую Рену и закрыла её поглубже в шкатулке подсознания вместе с домом, гамаком, натянутым между двумя яблонями, пионами, флоксами и лилиями.
– Доброе утро! – Проворковал Андрей, убирая с лица любовницы прядь растрёпанных волос, и утро тут же перестало быть добрым.
– Угу. – Протянула Рената, стараясь скрыть досаду за сонливостью.
– Как спалось, красавица? – Поинтересовался Андрей.
– Хорошо. – Выдохнула Рената. Это слово получилось у неё таким грустным, что ей вдруг стало себя жалко. Маленькая Рена тихонько постучала в крышку шкатулки.
«Даже слишком хорошо.» – Подумала Рената, но промолчала. Раньше она хотела так же, как бабушка, жить в большом доме где-то в глуши вместе с любимым мужем. Точнее, Рена хотела. Ренате такая жизнь теперь казалась скучной и утомительной. Одно дело, быть там гостьей, внучкой, но хозяйкой – ни за что.
Она выросла кочевницей, бродяжкой, странствующей журналисткой, или собирательницей сплетен, как она шутливо себя называла. Её жизнь – отели, командировки, новые места и лица. Красивые картинки, небрежно прикрывающие уродливую дыру одиночества.
Андрей опёрся на локти, приподнявшись на кровати, навалился над Ренатой и полез целоваться. Из его рта пахнуло так резко, будто там дня три как кто-то умер. Неумытое сальное лицо отражало свет, подобно фольге. В ещё мутном после сна взгляде металлически серых глаз плескалось желание.
Щека Ренаты дёрнулась. Раньше она любила его. По крайней мере, думала, что любит. Но в последнее время, появляясь в Питере, набирала Андрея больше по инерции. Каждый раз ожидая от встречи чего-то феерического, как это было по-началу, Рената снова и снова ощущала пустоту и разочарование. Самое ироничное, что с Андреем её познакомила его жена. Давняя подруга Рены Кристина.
Телефон любовника завибрировал на прикроватном столике, его экран вспыхнул улыбающейся фотографией женщины. Андрей закатил глаза и слез с Ренаты. Та издала чуть слышный вздох облегчения.
– Опять эта мымра звонит. – Пожаловался он, разочарованно глядя на фото супруги. – Потом отвечу.
– Не смей динамить Крис! – Вступилась за соперницу Рената. – И мымрой не называй. Чтобы я больше этого не слышала. – Проворчала она с видом строгой учительницы. Тон Андрея тотчас смягчился. Его серебристый взгляд потеплел, уголки губ приподнялись.
– Ладно-ладно. Для тебя, что угодно. – Щебечет он и отвечает на звонок.
– Да, любимая.
От этого слова Ренату коробит. Никак не определится, гад. И она не лучше. Спит с мужем подруги. Коварный разум моментально нашёл себе оправдание:
– Я не собираюсь рушить семью. – Повторяет себе Рената, точно мантру. – Наоборот, я категорически за их отношения. – Она посмотрела на Андрея. Абсолютно голый он расхаживал по номеру, слегка наклонив голову на бок, и врал в трубку.
– У Илюхи был юбилей. Да, у того с работы. Скоро буду. И я соскучился.
Рената поморщилась и пробормотала себе под нос:
– Хотя бы будет кому вернуть тебя, если снова потеряешь голову и увяжешься за мной, как собачка.
Отношения с Андреем не интересовали Ренату даже в момент большой влюблённости и буйства гормонов. Она ему не доверяла и четко разделяла влечение и глубокие чувства. Маленькая Рена её не понимала. Она всегда думала, что если любишь кого-то, то доверяешь всецело и хочешь идти с этим человеком рука об руку до конца. Но взрослый мир оказался немного сложнее, поэтому Рената запирала Рену в шкатулке вместе с самыми дорогими воспоминаниями, где она могла гулять по саду без боли и тягот.
Пока Андрей распинался перед женой, Рената наскоро натянула брюки и футболку, поверхностно прошлась расчёской по кудрям. Один из зубчиков с хрустом надломился и застрял в волосах.
– Как прошло? Скукота! – Отмахнулся Андрей. – Эти дураки всю ночь ныли о своих болячках.
Рената поморщилась.
«Во заливает. Интересно, о чем же он врал мне?» Игла обиды мигом ломается о плотную броню апатии. «Впрочем, без разницы.» – Рената схватила с тумбочки телефон, обулась, опираясь рукой о стену, и выскочила в холл раньше, чем это заметил Андрей. Он вообще мало что замечал.
«Больше мы не увидимся.» – Решила Рената. Это решение она принимала уже не в первый раз.
– Эй ты куда?! – Растерянный голос Андрея призраком пролетел по коридору.
Телефон Ренаты запищал, лишая любовника шанса на её ответ.
– Через час на Невском. – Сухо изрёк начальник и тут же сбросил. Семён Аркадьевич никогда не отличался многословностью. Рената посмотрела на время и ускорилась. Сегодня её ждала довольно скучная работа. Взять интервью у завирусившегося в сети рэпера.
Договор. Пункт 1. Права и обязанности сторон
Подъезд встретил привычной тишиной. Шаг за шагом по лестничным пролетам делал мужчина, то появляясь, то исчезая благодаря странно настроенным датчикам движения, отвечающим за включение света.
Шаг за шагом.
Они должны быть тяжелым и гулкими, но мужчина ступал бесшумно, как кошка. Привычные движения. Мрачные думы. Связка ключей в крепкой ладони. Щелчок открывшегося замка, как затвор привычной беретты. Мужчина устало хмыкнул и зашел в пустую, опостылевшую квартиру, которая была лишь перевалочным пунктом между заданиями, барами и одиночеством.
Шаг за шагом.
Сдвинулся из проема в сторону. Осмотрелся. Закрыл дверь. И только после этого включил свет и разделся, снимая куртку, кобуру и рубашку. Привычка делать именно в таком порядке, чтоб не светить свой силуэт на ярком фоне. Быть всегда начеку. Всегда ждать выстрела. Но так и не дождаться.
Выдохнул.
Мужчина криво усмехнулся. Прошел на кухню, включил чайник, залил заварку. Выкинул полупустые бутылки. Пока идёт подготовка к работе и ее выполнение – никакого алкоголя и прочих притупляющих сознание веществ. Правило, не раз спасавшее жизнь. Только чай и сигареты.
Пачка поделилась одной из убийц лёгких, мужчина раскурил ее и сел за стол, открывая потёртый жизнью ноутбук. Сколько всего он с хозяином пережил за прошедшие два года – не перечесть. Данные в облако и на твердотельный накопитель без подвижных частей.
Паранойя – это второе имя профессионального телохранителя, бывшего когда-то не менее профессиональным киллером.
– Итак, кто цель в этот раз? – спросил он в телеграмме у своего контакта. – И чем вызвано его желание работать именно с нами?
– Это медийная личность, которую кто-то решил убрать. Я тебе сейчас перешлю всю информацию, Гош, – ответил собеседник, отправляя следом несколько файлов с информацией. – Будь осторожен. Тут какая-то серьезная буря намечается. Боюсь, как бы не было это все связано…
– Прорвемся, Виктор. Прорвемся. Не в первый раз. Оплата?
– Стандартная. С тебя встреча и доставка клиента до точки сбора.
– Хорошо. Я готов. Завтра встречаем?
– Да. Вот и отлично. Отдыхай. Наберу.
– Принято.
Георгий задумчиво листал полученные файлы, катая пальцем трекбол. На жилистом предплечье, покрытой извилистой татуировкой из смеси рун и слов, то и дело выхватывал синеватый свет монитора шрамы, оставленные предыдущими схватками не на жизнь, а на смерть.
И чем дольше Георгий читал досье, тем больше понимал, что все не может быть простым. И профессиональное чутье уже громко заявило о том, что он – полнейший дурак, если не сказать хуже.
– Мда…
На следующий день
– Две минуты до старта, Юр, – негромко сказал высокому седеющему мужчине собеседник в телефонной трубке. – Ты готов? Все прочел?
– Всегда готов. Как пионер, – мрачно ответил в трубку он, рассматривая все, что сейчас происходило перед ним. В его темном джипе было уютно и спокойно, играл из колонок блюз и старый добрый рок, а снаружи было все то, что он так не любил. Но ему придется туда выйти, чтобы встретиться с тем, кого он должен защитить. – Я пошел.
Толпа перед ним пришла в движение как раз тогда, когда он прошел все расстояние от своей машины до орущей от радости стаи фанатов. Как он не любил всех этих бесноватых, преданных одной единственной идее или человеку. Причем, одинаково не любил он всех: и религиозных фанатиков, и упоротых борцов с режимом, и рьяных неадекватов от политики или каких-то социальных групп, не говоря уж про тех, кто создал культ из вещей… да всех, кто не умел отделить свое эго от здравых идей, подменяя первым второе.
Георгий продирался сквозь толпу неспеша, но при этом легко, как раскаленный нож, сквозь масло. Бесноватые расступались, всеми частями тела ощущая мрачный взгляд серо-голубых глаз. Мужчина шел, стараясь не дать оттоптать неброские, но очень качественные туфли этими модными кроссовками на высокой подошве, которые смотрелись вместе с короткими штанишками очень глупо. Будто в голодные годы ребенка одели во все, что нашлось в доме. Там-то было не до избирательности – особо не разгуляешься, когда вообще ничего нет, поэтому дети и носили обувь от старшего брата на три размера больше, а штаны – те самые, что и два года назад. И плевать было, что они уже коротки и смотрятся нелепо.
Но что сейчас заставляло парней и девчонок одеваться подобным образом – мужчина не понимал. Но, опять же, старался держать дистанцию между собой и самим понятием «мода».
Когда вокруг начали скандировать имя, он поморщился. Скопища людей не только мешали работе, но и раздражали до зубовного скрежета не только своей непредсказуемостью, но и непробиваемой инертностью. Толпа, если завелась, то уже мало что сможет ее остановить от любой выходки. И даже самые высокоморальные и нравственные, но слабовольные, становясь частью толпы, становятся частью стаи, творя те же бесчинства, что и все остальные.
Но красная ковровая дорожка все ближе. Премьера очередного блокбастера, где сюжетные дыры латали взрывами и нарисованными на компьютере мыльными пузырями спецэффектов. Пафосные люди с мордами кирпичом выходили приветствовать заведенную толпу, раздавая автографы и улыбки на миллионы условных единиц, но Георгий ждал, задумчиво разглядывая проходящих мимо звезд большого экрана и шоубизнеса, понимая, что большинство из них, встреть их без макияжа и дорогой одежды, и не узнал бы никогда.
Они были настолько никакими без работы стилистов и маркетологов, что вне контекста происходящего здесь и сейчас представлении особо-то ничем не выделялись. Звезды-однодневки. И за их душой толком-то и нет ничего, кроме умения красиво повернуть лицо и встать в правильную позу.
Обычно, раком к тем, кто платит деньги. И булки пошире раздвинуть.
Георгий хмыкнул, но тут его натренированный слух уловил сквозь шум один знакомый до боли звук, заставивший ныть длинный шрам на правом предплечье.
Он запомнил этот звук навсегда. Взводимый ТТ. То, ради чего он здесь и оказался. Резкое движение вперед. Не обезвредить стреляющего – Георгий не знал, где он, а найти человека с пистолетом в такой толпе очень сложно, но защитить потенциальную жертву. И под возмущенные крики он перепрыгнул ограждение и суровых полицейских, оцепивших тропу от кинотеатра до лимузина и обратно.
Два ведра пафоса, товарный состав понтов.
Мужчина не обратил внимание на крики. Полицейские из таких вот ограждений особо ни на что не способны, кроме сдерживания слабохарактерных фанатов. А вот против целенаправленных действий они ничего не могут. И этим воспользовался как Георгий, так и тот, кто взводил курок.
Выстрел.
Только распластавшийся в прыжке за доли секунды до этого мужчина оказался быстрее. И бронежилет, предусмотрительно поддетый под куртку, был именно в том месте и в то мгновение, когда был нужен.
Георгий отлетел, упал на сверхважную персону из досье, чуть было не ставшим некрологом, и мрачно выругался. Кто-то что-то кричал, толпа пришла в движение, распространяя пожар паники. У них не было времени, Георгий это понимал слишком хорошо. Он рывком встал, подхватил на руки ту самую личность, в которую только что стреляли, и рванул с ним к машинам.
Незадачливый убийца еще пару раз нажал курок, кто-то закричал еще на тон выше, но ни телохранитель, ни охраняемое тело не пострадали. Больше киллер стрелять не стал. Видимо, наконец, отреагировали те, кто должен хранить покой и порядок. Или просто понял, что бесполезно.
Но Георгий не дал себе права на передышку – побаливающие ребра можно осмотреть и потом. Как и не дал ноющему что-то там медийному лицу никаких поблажек.
– Хочешь жить – шевелись, – подтолкнул он его, выводя из основной кучи-малы. – Садись.
Джип встретил уютной прохладой и приятным полумраком. Но наслаждаться всем этим было некогда. Мотор недовольно рявкнул, распугивая бегущих под колеса людей, и внедорожник резво покатился прочь. Лишь отъехав на несколько кварталов и убедившись, что за ними нет хвоста, Георгий посмотрел на того, кого только что спас.
Сжавшийся в блеющий от страха комок человек сидел на пассажирском кресле, не решаясь ни задавать вопросы, ни даже громко дышать.
– Успокойся. Все будет нормально, – телохранитель не любил ободрений и тем более слов «хорошо» или «лучше». – Радуйся, что кому-то ты действительно небезразличен, раз успели нанять меня до всего этого.
Хмыкнув, Георгий закурил, чем вызвал первую живую реакцию от пассажира. Настолько красноречиво недовольный взгляд еще надо поискать. Но почему-то ему было плевать с высокой колокольни на то, что подумает про него экранный фрик с поставленными на гель темно-синими волосами.
– Я тебя довезу до безопасного места, а ты там, уж будь добр, постарайся не умереть от страха. Сегодня я тебе не дам этого сделать.
– Но кто ты?! И что там произошло?! – почти визжал подопечный.
Мужчина выдохнул сквозь зубы и начал медленно цедить слова.
– Георгий Смирнов. Часто называют просто Меченый. Телохранитель. Меня вчера наняли, чтобы защитить твою смазливую физиономию от увечий. И сегодня я именно это и сделал. Так что, будь добр, перестань визжать, как свинья, и назови адрес, куда мне ехать.
– Но кто тебя нанял? И кто хочет меня убить?
– На первый вопрос тебе ответит мой агент, а на второй… Эту загадку придется еще разгадать, – хмыкнул Меченый, уводя машина с оживленных проспектов. – Ты слышал мой вопрос?
– Д-да… – икнул пострадавший. – Я живу совсем недалеко.
И быстро надиктовал адрес. Мужчина кивнул, сделал еще одну затяжку и покатил по указанному адресу, задумчиво рассматривая икону современной молодежи и совершенное не понимая, что они в нем нашли. Обычный парень в аляповато яркой одежде. И ноет, как девица, чуть пальчик поранит.
Хотелось злиться и плюнуть с высокой колокольни, но на такую роскошь, как возможность отгородиться от окружающего мира, мрачный телохранитель особо не надеялся, понимая, что раз за неполных сорок лет этого сделать не удалось, то и никогда уже не удастся.
И это его тоже раздражало. Но раздражение он аккуратно хранил в себе.
Он привык прощать людям то, что не простил бы себе. И это стало привычной нормой, хотя Меченый и понимал, что так не должно быть. Но от этого никуда не деться уже – это тоже была часть его, созданной профессиональными деформациями личности.
Ни один психоаналитик не научит принимать людей такими, как они есть, как это сделает обязанность спасать всех, кто платит тебе деньги, от самых странных и неожиданных опасностей.
Георгий задумчиво курил в окно. Негромко играло радио. Спасенный же просто пялился на город сквозь защитную гладь стекла.
Почти идиллия.
Вот только Смирнов точно знал, что так долго продолжаться не может. Особенно, на задании. Особенно, в этом городе. Поэтому когда в зеркале заднего вида в пятый раз появилась одна и та же машина, он даже не удивился.
Песец еще только начал разворачивать свой пушистый хвост, а терпения у Меченого уже не осталось.
История закручивала гайки. Джип плавно подкатил к известному району для богатеев, но водитель задумчиво остановился на светофоре, дожидаясь, пока загорится зелёный и появится какой-то просвет в мрачных мыслях. Телохранитель, очень долго бывший по ту сторону баррикад по работе со смертью, чувствовал, что так просто это все закончиться не могло.
Слишком просто все было. И пусть ребра еще болели, но это малая цена за спасение чужой жизни. Такого быть не могло.
– Слушай, думаю, мы сейчас к тебе не поедем. Подозреваю, что тебя там ждут, – задумчиво проговорил он, сворачивая с намеченного маршрута. Ведь детище немецкого автопрома в очередной раз мелькнувшее в зеркалах, сильно подстегнуло его паранойю. – Готов?
– К чему? – невнятно проблеял парень, озираясь. – Что ты затеял?