История русской торговли и промышленности

Глава 1

Торговля русов с Востоком в древнейшие времена

Еще в 1847 г. известный ориенталист П. С. Савельев обратил внимание на арабские монеты, находимые в России, как на важный источник для изучения сношений Древней Руси c Востоком. Если, по словам Гиббона, на основании одних медалей можно установить путешествия императора Адриана, то и арабские монеты открывают исторические факты, о которых умалчивают летописи. Арабские, или куфические, монеты (от г. Куфы, где установлено старинное арабское письмо, употребленное для их надписей), которые начали чеканить в самом конце VII ст. (после Р. Х.), будучи немыми памятниками, все же подробно рассказывают нам о многих явлениях своего времени. Место чеканки, на них обозначенное, свидетельствует о том, что данный город в это время признавал власть определенной династии, и указывает на географическое протяжение государства; титулы эмира или султана и присутствие или отсутствие имени современного халифа на монете показывают отношение чеканившего к «повелителю правоверных», духовному главе мусульманского мира; притязание владетеля или его наместников на независимость, явная вражда или разрыв его с халифом выражаются опущением имени последнего. Мало того, самое нахождение арабских монет в какой-либо стране уже означает факт сношений между ней и Востоком в данный период, ибо на Востоке монета, как эмблема верховной власти данного времени, перечеканивалась с восшествием на престол каждого нового халифа или султана.

В русской земле найдены «целые капиталы» в куфических монетах VIII—XI ст. Населению негде было укрывать свои ценности в ином месте, как «в матери сырой земле». Она служила для них своего рода банком. Тщательно хороня свое добро близ дома или на берегу реки, они делали тайный знак – клали камень или сажали деревце и находили по ним свое сокровище. Но в случае смерти их «безответный банкир» навсегда хранил вверенную ему тайну. В других случаях богатства буквально «хоронили» вместе с их хозяином – и могильные холмы сохранили их до наших времен. Все эти монеты – серебряные, хорошо сохранившиеся, с четкими надписями. Часто они надрублены надвое или на четыре части, разрезаны ножницами или разломаны – доказательство отсутствия мелкой монеты, которую должны были заменять части крупной – диргемов (никакой иной монеты не знали), способ, практикуемый, впрочем, в ранее Средневековье и в Западной Европе («ломаная монета»)[1].

«Каким же образом и вследствие какого политического переворота эти огромные массы серебряных куфических монет перенесены были с берегов Каспия, Аму- и Сыр-Дарьи и городов халифата в равнины России и на берега Балтийского моря?» – спрашивает П. С. Савельев. Он не настолько наивен, чтобы приписывать все эти клады исключительно торговым сношениям Руси с Востоком, ибо ясно, что ценности могут переходить от одного народа к другому и всевозможными иными способами: путем дани, уплачиваемой покоренными племенами или народами, которые откупаются от нападений других путем получения подарков, уплаты вир, оброков и сборов разного рода и в особенности посредством насильственного захвата, в качестве военной добычи. Савельев и указывает на то, что азиатские монеты VII—XI ст. занесены частью торговлей с мусульманскими народами прикаспийских стран, частью вследствие грабительских набегов на берега Каспийского моря; монеты же африканско-арабские и испано-арабские попали благодаря норманнам, которые неоднократно грабили Испанию и Африку, а потом утвердились и на Руси.

Мало того, Савельев понимает, что для доказательства факта торговых сношений мало безмолвных свидетелей – монет, нужно еще нечто большее – подтверждение говорящих памятников, летописцев, в данном случае арабских географов Х ст., которые в лице Ибн-Фоцлана, Масуди, Истахри, Ибн-Хаукаля, Ибн-Ростеха и других много странствовали в нынешней юго-восточной части России и оставили нам описания своих путешествий, характеристику этих местностей и их населения. Лишь в том случае, если эти авторы действительно признают, что сношения между Востоком и русскими областями имели торговый характер, мы вправе утверждать, что клады эти были занесены именно таким, а не каким-либо иным способом.

Но и поскольку Савельев таким путем устанавливает товарообмен Руси с Востоком, он все же считает нужным указывать на то, что последний шел рука об руку с походами, с кровопролитной борьбой, с захватом добычи. Так, у арабов, торговля которых составляет исходную точку в исследовании этого вопроса, она шла рука об руку с завоеваниями. Магомет, «правда, убил поэзию народа, заменив ее Алкораном, зато развил его воинственность и его торговый дух» – и то и другое одновременно. Тот же самый араб, который с ожесточением дрался с «неверными», не гнушался вступать с ними в обмен, потому что «куплю и продажу» завещал пророк – «храм, рядом училище, перед ним рынок; это торговля и просвещение под покровом религии, могущество и слава халифата»[2].

Но «торговые пути арабов прокладывало их оружие: каждое новое завоевание было новым рынком». На западном берегу Каспия сидели хазары, «и они первые из народов России вступили в непосредственные сношения с арабами, сперва в битвах против них на берегах Аракса и в Закавказье, потом в торговле с ними на берегах Итиля (Волги)». После того как халифат завоевал ряд хазарских городов, хакан перенес свой шатер на берега Волги, и хазарской столицей стал Итиль, названный по имени реки и расположенный около нынешней Астрахани. По словам Ибн-Фоцлана, хазарская столица состоит из двух частей, которые отделены друг от друга рекой; на западной стороне реки живет царь и его вельможи, на восточной – магометане, причем в этой восточной части живут купцы и находятся товары. У Ибн-Хаукаля также читаем: «Хазеран имя восточной половины города Итиля, где находится большая часть купцов, магометан и товары; западная же часть исключительно для царя, вельмож и войска». То же повторяет и Эль-Балхи[3]. Таким образом, восточная часть Итиля, или Хазеран, как она именовалась, составляла особую слободу, в которой жили иностранные купцы, отделенную от прочего города рекой. Это характерное явление для ранних эпох истории торговли и вполне понятное, если иметь в виду указанную нами тесную связь торговли с грабительскими набегами. Неудивительно, что население боялось впускать в пределы городской территории иноземцев, в которых оно привыкло видеть врагов; в данном случае воинственные арабы, многократно производившие набеги на хазар, даже будучи купцами, не могли внушать хазарам особого доверия. Поэтому-то их держали в особой слободе по другой стороне реки, что являлось более безопасным.

Далее, арабы знали лежавшую к северо-востоку землю буртасов (или бурдасов) в нынешней Симбирской губернии, о которых АлБекри замечает, что «они имеют обширную страну и много торговых мест»[4], знали и граничащих с ними болгар. «Булгар, – говорит Ибн-Хауаль, – небольшой город, не имеющий многих владений; известен же был он потому, что был гаванью этих государств»[5]. Современные авторы не без основания понимают под гаванью торговый порт и складочное место (рынок, торговый центр)[6]. В средневековой Англии port, во Франции portus (порт) означало торговое место, рынок[7]. Мы находим обычно соединение того и другого.

Относительно торговли приволжских народов Масуди сообщает, что караваны постоянно ходят с товарами из страны Болгар в Ховарезм и обратно, причем им приходится защищаться от кочевых тюркских племен, через страны которых они проходят. Из страны буртасов, – продолжает он, – живущих у этой реки, вывозят меха черных и красных лисиц, которые и называются буртасскими. Арабские и персидские цари ценят черные меха выше куньих, собольих и иных и делают из них шапки, кафтаны и шубы[8]. О торговле хазар и арабов с приволжскими болгарами сообщает и Ибн-Ростех: хазары ведут торговлю с болгарами; когда приходят туда мусульманские суда, то с них берется десятая часть товаров в виде пошлины[9].

Город Булгар, – говорит П. С. Савельев, – был, однако, крайним пределом странствований арабов Хст. и самым северным пунктом торговли халифата; арабы не отваживались заходить далее Булгара[10]. Действительно, Джейхани, Истахри, Ибн-Хаукаль, Эль-Балхи – все в один голос утверждают, что купцы не осмеливаются ездить далее к племени (русов) Арта или Артания (Арсания), так как эти люди убивают немедленно всякого чужестранца, между тем как они сами путешествуют по воде и производят торговлю. Следовательно, сношения и с этим племенем существовали, только арабы не решались сами отправляться туда. Комментаторы указывают на то, что болгары намеренно представляли эту страну столь опасной и недоступной, чтобы удерживать восточных купцов от попыток лично проникнуть в эти страны и таким образом сохранять торговлю с ними в своих руках; этот прием сопоставляют с подобным же образом действий финикиян, которые также старались преувеличивать опасности предпринимаемых ими с торговыми целями путешествий[11].

Но возникает вопрос, кто же были эти арты и эртсы (артсы). Мнения писателей расходятся. Френ понимает под Эрсой Арзамас Нижегородской губернии, Савельев – эрзу, или мордву, то же Георг Якоб и Маркварт. Хвольсон читает не Арсания, а Армания и полагает, что опущена буква «б» в начале, т.е. должно быть Бармания-Биарма, речь идет, следовательно, о пермяках на Каме. Наконец, Ф. Ф. Вестберг указывает на то, что те товары, которыми, по словам восточных географов, торговало это племя, исключают земли мордвы, а метят на Скандинавию, изобилующую металлами, – оттуда привозятся (по словам Эл-Балхи, Истахри, Джейхани, Ал-Хоросани и персидского автора Х ст.), кроме черных соболей (и лисиц), свинец, олово, мечи и клинки[12].

Толкование этого места весьма существенно, ибо это племя является у упомянутых писателей одной из трех народностей, на которые распадаются русы. Другие два племени русов находятся одно по соседству с Булгаром и царь его живет в Куябе, под которым понимают Киев, а другое – в Новгороде; это, по-видимому, новгородские славяне, хотя и последнее далеко не выяснено.

Но о торговле русов с различными народами – хазарами, буртасами, болгарами, арабские географы Х ст. упоминают неоднократно. Так, Ибн-Ростех рассказывает, что Русь привозит к болгарам свои товары: меха собольи, горностаевые и другие. Они ездят и в хазарскую столицу и продают и там меха и невольников[13]. У Ал-Бекри читаем относительно болгар, что «хазары ведут с ними торговые сношения и также русы»[14]. «Я видел русов, – сообщает Ибн-Фоцлан, – когда они пришли со своими товарами и расположились на реке Итиль. При этом они остановились не в самом городе, а на некотором расстоянии его, по Волге (как подобало, прибавим, иностранцам, которых боялись допускать в город). Там, продолжает он, они оставались до тех пор, пока не успевали продать товары, но постоянно не проживали, а являлись лишь временно для торговли (быть может, на время ярмарки – также обычное явление в ранние эпохи культуры). Они молились, читаем далее, своим идолам, чтобы они послали им покупателей товаров, которые бы купили у них все и с ними бы не торговались и имели бы много динаров и диргем – продавали, следовательно, товары на звонкую монету»1. Не ясно только, где их встретил Фоцлан – в Хазарии или в Болгарии; как Итиль, так и Булгар, лежали ведь по Волге. А. Я. Гаркави (еще до него Савельев) и Ф. Ф. Вестберг находят, что речь идет о Булгаре[15][16].

Но Масуди рассказывает о том, что русы имели в Итиле, хазарской столице, свои жилища, где жили купцы. Он же встречал восточных купцов, путешествующих в страну хазар, а оттуда по морям Майотас и Найтас (т.е. Азовскому и Черному) в земли русов и болгар. Таким образом, существовала и непосредственная торговля между страной русов и арабами, а не только между русами и хазарами или (волжскими) болгарами.

Кто же были эти русы? Только что упомянутый Масуди прибавляет: русы путешествуют с товарами в страну Андалус, Румию, Кустантинию и Хозар. Между ними есть многочисленнейшее племя, называемое лудагия; другие читают: «лудзана», «будгана», «нурмана» и толкуют в смысле лучан (Шармуа), готланцев (де Гуе), ладожан (Френ, Савельев, Гаркави), наконец, норманнов (Хвольсон, Вестберг)[17]. Последний обращает внимание на то, что на скандинавский мир указывает следующее сообщение Масуди: они (русы) образуют великий народ, не подчиняющийся ни царю, ни закону, т.е. у них нет политической организации, а это не соответствует условиям жизни русского народа в первой половине Х ст. Далее говорится: «Русы имеют в своей стране серебряный рудник», – но мы напрасно стали бы искать серебряные рудники на Руси в это время.

К числу наиболее ранних арабских источников, трактующих о русах (первый мусульманин, о них упоминающий), принадлежит «Книга путей и государств» Ибн-Хордадбеха. В противоположность приводимым выше авторам он писал не в Х, а в IX ст., именно, по Кунику, около 860 г. (по де Гоэ, между 854-м и 869-м), т.е. задолго до смерти Рюрика[18]. У него имеется глава под названием «Маршрут купцов русов», которая начинается словами: «И они вид (род, племя) славян». Из самых отдаленных частей страны Саклаба (под которой понимают славянскую землю) они направляются к морю Румскому (по-видимому, Черное море) и продают там меха бобров (по другому толкованию выхухоли) и черных лисиц, причем царь Рума (Византии) с них взимает десятую часть в виде пошлины (по одним толкованиям, в Константинополе, по другим – по Тнаису, славянской реке (под которой одни разумеют Дон, другие Волгу), и доходят до хазарского города Камлиджа, где царь с них берет десятину. Иногда они везут свои товары на верблюдах в Багдад. Таким образом, купеческие караваны русов путешествовали двумя различными маршрутами: либо они отправлялись по Днепру к Черному морю, либо по Волге (а не Дону – это объяснение, по-видимому, более правильно) к Каспийскому морю и затем далее в Багдад[19]. Во всяком случае, как подчеркивает Ф. Ф. Вестберг, Ибн-Хордадбех представлял себе родину русов лежащей где-то на дальнем севере, на окраинах славянской земли, вблизи верховьев Волги – «из отдаленнейших славянских стран», по Гаркави, означает «из стран новгородских славян».

На это было обращено особое внимание в последнее время. ИбнРостех, Гардизи, Ал-Бекри, как и позднейшие комментаторы, изображают русь прежде всего как племя, живущее грабежом, и лишь в дополнение к этому занимаются торговлей; землю же они во всяком случае не пашут. «Русь имеет царя, который зовется Хакан-русь. Они производят набеги на славян; подъезжают к ним на кораблях, выходят на берег и полонят народ, который отправляют потом в Хозеран (Итиль) и к болгарам и продают там. Пашен русь не имеет и питается лишь тем, что добывает в земле славян. Когда у кого из руси родится сын, отец берет обнаженный меч, кладет его перед дитятею и говорит: не оставлю в наследство тебе никакого имущества, будешь иметь только то, что приобретешь себе этим мечом»[20] (Ибн-Ростех).

Мы имеем перед собой, безусловно, разбойничье племя, которое все добывает мечом и которое у других «силою отнимает полезные предметы, чтобы они находились у них» (русов) – хотя и прибавлено, что они торгуют мехами. Указывается и на то, что «русь живет на острове, окруженном озером; он нездоров и сыр до того, что стоит наступить ногою на землю, и она уже трясется по причине рыхлости от обилия воды».

Ф. Ф. Вестберг указывает на то, что, согласно арабским писателям, русы должны жить на верховьях Волги, так как на среднем и нижнем течении Волги помещаются другие народы, как-то: булгары, буртасы, хазары, и он утверждает, что «разбойничье гнездо островных русов находится на севере Восточной Европы в стране славян. В бассейн реки Днепра русы еще не проникли, во всяком случае не успели еще овладеть Киевом. Итак, автор нашего первоисточника писал не позже середины 50-х годов IX ст., еще до появления в Киеве Аскольда и Дира, которые (по Кунику) засели там по крайней мере около 855 г., если не раньше, ибо уже в 860 г. они предпринимают свой знаменитый поход на Византию». По мнению его, остров русов совпадает с Holmgard (островной город) исландских саг, т.е. Новгородом. Здесь мы имеем начало русского государства. Источник подтверждает норманнское происхождение Древней Руси[21].

на этом вопросе останавливается А. А. Шахматов в своем посмертном исследовании о древних судьбах русского племени. Он указывает на то, что, начиная с VIII ст., Европа становится поприщем деятельности норманнов, т.е. жителей Дании, Норвегии и Швеции, которые совершают набеги на прибрежные страны, предаваясь вообще грабежу и насилиям, но в отдельных случаях стремясь и к покорению чужеземных народов, к насильственному среди них водворению. Путь их шел на запад и на юг (к берегам Англии, Франции, Испании, в Средиземное море), так и в Балтийское море – в Курляндию, Ливонию, Эстляндию и Финляндию, но затем они достигли устьев Двины и углубились дальше, двигаясь по Волге. В то время как византийских монет в Швеции и Готланде насчитывалось только до 200, число арабских монет, найденных там, доходит до 24 тыс. и 14 тыс. обломков. Исследователь этих монет Арн сделал вывод, к которому присоединяется А. А. Шахматов, что путь по Волге открыт скандинавами раньше, чем путь на юг в Византию по Днестру. Многочисленность этих монет в Швеции свидетельствует, по мнению последнего, что монеты эти попадали не только через посредство восточных купцов (арабов или хазар), отправлявшихся вверх по Волге, но что «клады эти собраны и скрыты самими готландцами, посещавшими восточные страны, т.е. прежде всего юговосточную Россию, где, по свидетельству археологических находок, процветали торговые сношения с Азией»[22].

Каким способом добывались норманнами эти монеты? Хотя, как мы видели, арабские источники и упоминают о торговле русов с булгарами, буртасами, хазарами, но все же первостепенное значение эти писатели придают приобретению русами имущества мечом, а отнюдь не мирным обменом. Уже в IX—Хст. они создали и постоянные поселения – «административные центры, куда свозилась собираемая дань и награбленная добыча». При этом, по мнению А. А. Шахматова, остров, на котором арабы полагали русское государство и который нездоров и сыр и где земля трясется по причине обилия воды, означает не Новгород и вообще не обязательно остров, ибо под последним арабы могли разуметь вообще какую-либо из областей, ограниченных озерами, болотами, реками, которых на севере немало и которые в известном смысле соответствуют представлению об острове. Он отдает предпочтение Старой Русе. Осевшие здесь варяги и называли себя русью. Западные финны и до сих пор называют Скандинавию Русью (Ruosto)[23].

И С. Ф. Платонов придает большое значение этой гипотезе, согласно которой древнейшая Русь находилась между Ильменем и волжскими верховьями[24]. Отсюда уже вскоре после 839 г. началось движение Руси на юг – об этом свидетельствует то, что в 860 г. мы видим уже русских под стенами Царьграда. Этому походу должно было предшествовать более или менее продолжительное существование русской державы на юге, а чтобы утвердиться здесь, ей пришлось вести борьбу с хазарами и покорить силой оружия восточнославянские племена, сидевшие на верхнем и среднем течении Днепра. В результате этой борьбы и завоеваний установился наряду с волжским путем и новый днепровский путь из варяг в греки, о котором сообщает первоначальная летопись. Она уже трактует о сношениях Руси с Византией, которые составляют второй период в истории России[25].

Глава 2

Торговля Руси с греками на основании договоров Х ст.

Торговля Руси с греками нам известна гораздо лучше, чем торговые сношения с арабами и народностями, жившими по Волге, – известна, главным образом, благодаря тем дошедшим до нас договорам, которые были заключены в Х ст. русскими князьями с Византией.

Договоры эти, по словам А. В. Лонгинова, «представляют яркую картину древнерусской жизни», «среди многочисленных, нередко противоречивых и запутанных известий» того времени «блестят путеводною звездою»[26]. Это значение договоров с греками признавал еще в начале XIX ст. Шлецер, первый занявшийся изучением их. Но, заявляя, что договор Олега с императорами Львом и Александром «составляет одну из достопамятностей всего среднего века, что-то единственное во всем историческом мире», Шлецер добавляет: если бы он действительно был, а не составлял, как и другие договоры Руси с Византией, позднейшую вставку, занесенную в начальную русскую летопись ее переписчиками, жившими едва ли не в XV ст.[27] К такому выводу Шлецер приходит на том основании, что летописные сообщения кажутся ему неправдоподобными, содержание договоров противоречит духу времени и условиям быта славян, византийские источники о них молчат и т.д., летопись, повествуя о договорах с греками, «лжет и ребячится… В договоре Святослава видно что-то похожее на грамоту, но и это только изодранный лоскут»[28].

Такая оценка А. Л. Шлецера, вызвавшая вообще сомнение в подлинности начальной русской летописи, была поддержана Каченовским, который объявил договоры с греками литературным подлогом, выдумкой частного лица, составленной по образцу византийских и ганзейских трактатов[29]. Другим авторам удалось защитить летопись Нестора от подозрений в подлинности ее[30]; но договоры с греками все же признавались позднейшей вставкой, как утверждал С. М. Соловьев, почему они и считались непригодными для выяснения условий русской жизни Х ст. И В. И. Сергеевич в первом издании своих «Лекций и исследований по истории русского права» 1883 г. утверждал, что «договоры сами по себе ничего не прибавляют к тому, что мы знаем уже о наших древних обычаях на основании других, более чистых источников». Он находил, что в «договорах все сомнительно и спорно», что «ни один из них не известен византийским историкам», что «поход Олега на Константинополь описан в русской летописи баснословными красками»[31].

Однако еще Круг и Погодин отстаивали идею подлинности договоров с Византией. «Никто с таким успехом не защищал нашего Нестора и в особенности находящихся в его летописи договоров, заключенных между русскими и греками, как Круг», – говорит о нем другой историк и переводчик его Эверс[32]. Погодин указывал на соответствие договоров сообщениям императора Константина Багрянородного и другим данным того времени. «Скажите, – говорит он по поводу одного места, – не разительное ли соответствие между всеми сими показаниями: импер. Константина, договорами, сохраненными у Нестора, и обычаем норманнским, засвидетельствованным в их памятниках. Как подтверждается Нестор»[33]. После подробного анализа договоров Погодин заключает: «Договоры подтверждают еще более подлинность летописи, и ими по справедливости может гордиться русская история»[34]. Впоследствии на анализе их подлинности остановился Д. Я. Самоквасов, указавший на то, что молчание византийских летописцев о договорах объясняется отсутствием византийских летописей от первой половины Х ст., в «Истории» же Льва Диакона, которая относится к тому же времени, о договоре Олега с греками упоминается ясно и неоднократно[35]. Что же касается легендарности похода Олега на Константинополь, то баснословие его «коренится не в подлинном тексте его, а в его толковании Шлецером», получившаяся «бессмыслица принадлежит Шлецеру, а не русскому летописцу»[36].

Ввиду этого М. Ф. Владимирский-Буданов уже в 1888 г. признавал, что важнейшие основания для сомнения в подлинности договоров с греками отвергнуты и эти договоры «имеют чрезвычайную важность для истории русского права»[37]. И другие исследователи (Соколовский, Димитриу, Лонгинов, Мулюкин, Мейчик) не возбуждали более сомнений в этом, и даже В. И. Сергеевич 20 лет спустя после того, как он совершенно отказался от договоров с Византией в качестве источников русского права, все же вынужден был признать, что в «настоящее время никто не отвергает достоверности договоров Олега, Игоря и Святослава». Хотя «история договоров с греками, – говорит он, – представляет многие неясности», но все же они являются весьма существенными в качестве «древнейших памятников наших международных сношений», которые «дают нам новое право, проникнутое греческими понятиями»[38].