Патриотичные сказки. Тотальный политический стеб

Сказка 1

В одной небольшой деревне, где стояло всего три дома, жил-поживал небогатый ямщик, и была у него сварливая жена. Что бы ямщик ни делал, а все ее не устраивало. Старался угодить, а в ответ ругань. В плохом настроении могла и побить. Пошлет, скажем, его за дровами. Соберется ямщик, поедет в лес, нарубит поленьев, привезет домой. А жена его последними словами обкладывает: «Скотина ты и дурак. Дров-то нам совсем не нужно. Лучше бы воды принес». Соберется ямщик за водой, пойдет к колодцу, наберет ведра, принесет домой. А жена ему: «Глаза бы мои на тебя не глядели!». Плохо жилось ямщику. Совсем ему свет стал не мил, помышлял с жизнью расстаться. И пошел в лес отдать себя на съедение волкам. Идет по лесу, а навстречу дед.

– Куда путь держишь, мил человек? – спрашивает ямщика.

– Совсем меня жена со свету сжила. Нет мо́чи терпеть. Хочу счеты с жизнью свести или еще чего страшного учудить. Лучше мне в земле лежать, чем терпеть ее безобразия и феминизм, – ответил ямщик и заплакал горючими слезами.

– Дело стоящее. Только, мил человек, если уж помирать, то по старому обычаю, с музыкой. Послушай старика. Я тебе расскажу. Есть в Евразии древний обряд, когда ямщик не просто замерзает, но еще и любовь жены с собой уносит. В итоге жена на земле в одиночестве страдает, на одних сникерсах перебивается и нервно курит, а ямщик на том свете весь обласкан с головы до ног и сияет. Завтра хорошенько выспись, а как проснешься, возьми своего друга и езжайте, чтобы путь далек лежал. Там, в степи глухой, и замерзай. Главное, не забудь товарищу сказать, чтобы не помнил зла. И попроси его передать жене кольцо обручальное. Понял?

– Чего ж тут не понять. Спасибо тебе, дед. Век твоей доброты не забуду, – ответил ямщик и вернулся из леса домой.

Наутро проснулся. Взял товарища и поехал в степь. Когда путь уже далек лежал и снег был кругом, остановил сани, лег, начал замерзать и произнес свои последние слова:

– Товарищ мой, не попомни зла, здесь, в степи глухой, схорони меня, а жене скажи, что я в степи замерз и любовь ее я с собой унес, – протянул другу обручальное кольцо. Но неожиданно товарищ, не взяв кольца, рванул в степь, а ямщик ощутил на своем плече чью-то широкую и уверенную руку. Обернулся – рядом стоит Владимир Владимирович и укоризненно говорит:

– Что задумал? Черная магия? Нам в России нужны здоровые семьи и рождаемость. Слышал про традиционные ценности? Если жена обижает, ты мне напиши, я помогу, разберусь, а сейчас ноги в руки и домой. Стань наконец мужчиной, и Родина тебя не забудет!

Ямщик устыдился, попросил у Президента прощения, сел в сани и поехал налаживать семейные отношения. Потому что если Президент сказал, то надо делать. Вопросы тут лишние. Дед же тот так и ходит по лесам и другим пригорюнившимся ямщикам продолжает бесплатные советы давать. Некоторые и рады бы его замочить, но нельзя. Так уж в Евразии испокон веков повелось. Таков древний порядок.

Сказка 2

Если светится в Кремле окно Главы Государства, если горит на его столе по вечерам зеленая лампа, значит, все будет хорошо. Он работает и помнит о каждом из нас, даже о последнем, прости Господи, оппозиционере. Вот почему в лихие для Отечества времена в темное время суток можно попасть в пробку на Кремлевской набережной. В поисках поддержки и обретения душевного спокойствия люди съезжаются на огонек президентского кабинета. Хотя когда они были, лихие времена? Уже не упомнишь. Разве что на матче «Россия – Уэльс».

В один из таких вечеров Владимир Владимирович готовился к важному мероприятию. Правление государей в России исторически укладывалось в русло, заданное во времена Рюриков, бережно хранимое Годуновыми и Романовыми и узурпированное впоследствии вождями Советского Союза, впрочем, как на поверку выяснилось, тоже практически монархистами. Консервативно, немного архаично, но в целом надежно. В соответствии с древней парадигмой мудрый отечественный правитель за отведенный ему срок должен выполнить три сакральных пункта:

1) расширить страну;

2) начать духовное возрождение;

3) отвезти подарки детям.

Казалось бы, чего проще? Но получалось не у всех. Взять хотя бы Хрущева, Шуйского и Лжедмитрия. Разве не сгинули они в выгребной яме российских анналов, так и не постигнув азов государственного уклада? Владимир Владимирович, долгих лет ему жизни, как крепкий консерватор, ярчайший герой современности и пример для подрастающего поколения, выполнял все сакральные пункты ежегодно, чтобы уж наверняка. Вот и сейчас он готовился осчастливить детей Северного Полюса и решал, как ему лучше добраться в Заполярье. Перебрал все возможные варианты. Вертолет, собачьи упряжки, снегоход… Больше всего ему нравился вариант вплавь, в сухом гидрокостюме. Однако пришлось бы пускать впереди себя ледокол, а это излишество и жупел для западной прессы, и без того использующей любой повод поглумиться. Президента мало волновали заграничные борзописцы, в России и своих бумагомарателей хватало, но омрачать детям праздник не хотелось. К таким вещам он относился с особым пиететом. «Завтра проснусь, решу на свежую голову», – подумал президент и пригласил ожидавшего в приемной лидера ЛДПР.

– Уезжаю на три дня. Будет у вас тут «Россия без Президента», как либералы мечтали, – сказал Российский Лидер Владимиру Вольфовичу. – Остаешься дежурным по стране. Вот тебе ядерный чемоданчик.

– Никого другого не нашли? Я же эмоционально неустойчив, – ответил Владимир Вольфович и решительно подвинул чемоданчик обратно к Президенту.

Еще добрых двадцать минут несчастный кейс переходил из рук в руки. Никто из собеседников не сомневался, что Президент убедит лидера либерал-демократов. Однако восточный протокол требовал торговаться, и чиновники наслаждались этим от чистого сердца. Владимир Владимирович говорил, что у всех в Правительстве дел по горло. Владимир Вольфович жаловался, что тоже занят и готовится к митингу. Президент успокаивал, мол, ничего страшного, чемоданчик бронированный, можно, выступая, встать прямо на него, и выше будет, и митингующие не сопрут. Лидер ЛДПР напирал, что внучка в школу идет, нужно на линейку успеть. Глава Государства отвечал, что учебный год, если понадобится, передвинем. В конце концов липовые спорщики обнялись и разошлись. Владимир Вольфович, помахивая чемоданчиком, отправился к выходу в город, а Владимир Владимирович по подземным коммуникациям добрался до служебного входа в Мавзолей.

Ленин сидел на стеклянном гробу и играл в шахматы со старым кремлевским сантехником Петровичем. Вождь мирового пролетариата, как опытный гроссмейстер, съедал по одной вражеской фигуре за ход. Сантехник же бестолково двигал фигуры и при этом каждый раз вставлял реплику: «Туды его в качель» или «А мы вас, батенька, конем», или даже «Едрены пассатижи».

– Так вот ты где, Петрович, – с укором произнес Президент, явно намекая на какие-то грехи кремлевского работника.

– Владимир Владимирович, завтра все сделаю, – оправдывался сантехник. – Вы не думайте, я помню: кран в душе и сливной бачок.

– Шах и мат, – сказал Петровичу Ленин, и добавил, глядя на Российского Лидера: – Володь, ты не обессудь, завтра он у меня трубу латать будет. Три месяца уже течет.

Порывшись в гробу, Ильич нашел бутылку «Белуги» и отдал сантехнику со словами: «Иди, Петрович, нам с Володей поговорить нужно». Не заставляя себя ждать, работник сунул взятку в карман и удалился.

– Уезжаю на три дня, – сказал Президент, когда остался с Лениным наедине. – На хозяйстве Вольфович за главного, но он парень эмоциональный. Приглядел бы ты за ним.

– Все будет тип-топ, – сказал Ленин. – Только сделай одолжение. Задолбали меня эти кадеты: бегают сюда с Котельников, в вентиляцию какую-то гадость суют, то елочку с ароматом клубники, то конфетти. Аллергия у меня на эту дрянь.

– Заметано, – ответил Российский Лидер. Пожал руку вождю и снова спустился в подземные коммуникации. Под Кремлем был хаб Hyperloop. Он сел в капсулу и через полчаса вышел в Норильске в подвале Горсовета. Еще через пятнадцать минут он лег спать. Завтра предстоял сложный день.

Тем временем лидер ЛДПР в прекрасном настроении вприпрыжку бежал по Тверской. Он улыбался во весь рот и задорно размахивал ядерным чемоданчиком. Впервые его оставляли за Главного. «Целых три дня!» – смаковал в мыслях Владимир Вольфович. «Напьюсь», – решил он и повернул на Кузнецкий Мост в сторону пивбара «Камчатка».

Заведение было заполнено членами ЛДПР до отказа. Оркестр играл попеременно «Катюшу» и «Гром победы, раздавайся!», – так сорили деньгами астраханцы из регионального отделения. Вольфович довольно быстро захмелел и почувствовал неконтролируемый позыв к публичному выступлению. Он встал на стол. Во взгляде у него было что-то возвышенное и смертоносное. Снаружи он был вполне благопристоен и умудрялся сохранять равновесие, но внутри он был весь начинен сюрпризами и экспромтами.

– Товарищи, – сказал он, – знаете, что я такое? Я живой вулканический кратер. Я огнедышащий кратер. Из меня так и пышет пламя, а внутри клокочут слова и комбинации слов, которые требуют выхода. Миллионы синонимов и частей речи так и прут из меня на простор, и я не успокоюсь, пока не произнесу какую-нибудь речь!

Когда Вольфович пил, его всегда влекло к ораторскому искусству. С самого раннего детства алкоголь возбуждал в нем позывы к декламации.

– Мне нужна публика, – сказал он. – Я должен утихомирить свой ораторский зуд, иначе он пойдет внутрь, и я буду чувствовать себя ходячим собранием сочинений Льва Николаевича Толстого в роскошном переплете. Могу говорить о русской иммиграции, или о поэзии Маршака, или о водосточных трубах, и будьте уверены: мои слушатели будут попеременно то плакать, то хныкать, то рыдать, то обливаться слезами.

Он слез со стола и вышел на улицу, остановил каких-то прохожих и вступил с ними в разговор. Не прошло и десяти минут, как вокруг него возникла кучка людей, а вскоре он уже стоял на парапете и махал руками, а перед ним уже собралась порядочная толпа. Потом он повернулся и пошел, а толпа за ним, а он все говорил. И он повел их в сторону Бульварного кольца, и по дороге к ним приставали еще и еще прохожие. Это напоминало старый фокус, как один дудочник все играл на дудке и до того доигрался, что увел с собой всех детей, какие только были в городе.

За много лет пребывания в гробу Владимир Ильич научился слушать город, чувствовать его нерв. И сейчас понимал, что в столице неспокойно и что-то нехорошее может случиться. Придется сходить проверить, – решил Ленин, надел неприметный плащ, большие черные очки и вышел через боковую дверь Мавзолея. Его опасения полностью оправдались. Несмотря на вечер пятницы, на улицах города не оказалось прохожих. В кафе и ресторанах не было ни клиентов, ни персонала. Везде стояли брошенные автомобили с открытыми дверями. Ветер гонял по асфальту пластиковые стаканы и упаковку из-под картошки-фри. Где-то далеко натужно выла сирена. Ильич внутренним зрением окинул город, почувствовал сильные вибрации где-то в районе Чистых прудов и направился туда по Мясницкой. Чем ближе подходил он к бульвару, тем отчетливей становился слышен странный лающий звук, напоминающий немецкую речь.

За километр от пруда Ленин заметил людей. Они стояли везде – на тротуаре, на дороге, на крышах автомобилей – и завороженно слушали. Ильичу пришлось продираться сквозь толпу. Горожане были в глубоком трансе и совершенно не сопротивлялись, когда он протискивался между ними. В эпицентре митинга на деревянной трибуне, приготовленной властями ко Дню города, стоял Владимир Вольфович. Он говорил уже четвертый час. К этому времени его связки уже были не способны к членораздельной речи, но он довольно энергично выкрикивал отдельные слоги, что и придавало голосу лидера ЛДПР сходство с голосом организатора «Пивного путча» в Баварии. Всеобщий транс был максимально глубок. Заворожить публику Вольфович умел. Вдруг Ильич заметил, как со дна пруда на поверхность стало подниматься нечто жуткое. Заметив надвигающуюся черную массу, Ленин похолодел.

…75 лет назад темной майской ночью бесшумно, на бреющем полете к центру Москвы подлетел мессершмитт и сбросил двух парашютистов. Пользуясь маскировочными куполами, они незаметно приземлились в сквере у Чистопрудного бульвара. Это были Лили Шнайдер и Ганс Гутенберг – диверсанты, подготовленные Гестапо для ведения подрывной деятельности в тылу врага. В секретных лабораториях Вермахта была разработана сыворотка, мизерная доля которой лишала людей человеческого облика и превращала их в отвратительных существ с осьминожьими щупальцами. Подчинялись мутанты только одному человеку на земле – фюреру. Лили и Ганс готовились сломить сопротивление Москвы с помощью этой адской жижи. Возле Чистых прудов находился коллектор, снабжающий водой весь центр столицы, включая здание Генштаба и Кремль. Скинув парашюты, Лили и Ганс пошли мимо пруда, и здесь их ждал неприятный сюрприз. Все произошло так быстро, что они не успели опомниться. Со скамейки поднялась широкоплечая небритая фигура в кепке, ввалила им два мощных удара и села обратно на скамейку со словами: «Пидор*сы, бл*дь! Ненавижу». Так бывает у нас в центре. Фашисты рухнули в воду. Их пробирки, спрятанные в карманах, разбились. Концентрация сыворотки в организмах диверсантов оказалась настолько сильной, что Лили и Ганс мгновенно превратились в мутантов и на сушу уже не вылезали. Несколько десятилетий они только и делали, что прятались и размножались, прятались и размножались. В общем, жили неплохо. За 75 лет их колония возросла до нескольких тысяч экземпляров. Они вырыли глубокие норы на дне пруда, и единственный голос, который мог их выманить наружу, принадлежал фюреру. Когда крик Вольфовича стал неотличим от озвучки хроники Третьего Рейха, мутанты показались на поверхности…

Ильич похолодел. Он единственный из всей толпы видел чудовищ, в огромном количестве появляющихся из пруда. А люди под воздействием харизмы лидера ЛДПР пребывали в полном блаженстве. Ленин в отчаянии набрал полные легкие, чтобы заорать, но понял, что создаст панику и многие будут растоптаны. Вождь принял решение оттянуть людей на себя и увести их от опасности. Он знал, как это делается.

Он встал на мусорный бак, снял кепку, зажал ее в ладони и, протянув руку вперед, начал:

– Матросы! Товарищи! Приветствуя вас, я еще не знаю, верите ли вы всем посулам Временного правительства, но я твердо знаю, что, когда вам говорят сладкие речи, когда вам многое обещают, вас обманывают, как обманывают и весь русский народ. Народу нужен мир, народу нужен хлеб, народу нужна земля. А вам дают войну, голод, бесхлебье, на земле оставляют помещика… Нам нужно бороться за социальную революцию, бороться до конца, до полной победы пролетариата!

Ильич старался изо всех сил. Он вспомнил свою пламенную речь на броневике у Финляндского вокзала, выступление перед рабочими Путиловского завода и вдохновенное слово для служащих Наркомпроса. Публика начала переходить на его сторону. Ленин почувствовал успех и продолжил.

– Грабительская империалистическая война есть начало войны гражданской во всей Европе. Недалек тот час, когда по призыву нашего товарища Карла Либкнехта народы обратят оружие против своих эксплуататоров-капиталистов. Заря всемирной революции уже занялась. В Германии все кипит. Не нынче – завтра, каждый день – может разразиться крах высшего европейского империализма. Да здравствует всемирная социалистическая революция!

Люди медленно, но верно сгруппировались вокруг Ильича. Мутанты остались слушать Вольфовича. Голос главного либерал-демократа к тому времени осип практически окончательно, но внутренняя сила, бередившая его, не ослабевала, и он решил, как Форест Гамп, пустить свой кураж в тело, в мышцы. Спрыгнув со сцены, он широкими шагами двинулся по Бульварному кольцу в сторону Пушкинской. Мутанты, перебирая щупальцами по деревьям, оградам и фасадам зданий, последовали за ним.

Воспользовавшись моментом, Ильич закончил митинг словами: «Теперь, товарищи, все идем спать. Так мы поможем партии и делу социализма!». К радости Ленина люди стали покорно расходится. Зрачки их все еще были неподвижны и расширены. А Вольфович тем временем бодро двигался по бульварам. По ходу маршрута он поприветствовал все стоящие на пути памятники. Обнял постамент Шухова на Сретенском, дежурно кивнул Ульяновой, затем пожал руку Высоцкому. Добравшись до Пушкина, остановился, просунул руку между пуговиц пиджака и попытался продекларировать: «Няня, няня, где же кружка?», но не смог. Возле Гоголя просипел «Не так ли и ты, Русь, что быстрая тройка несешься?». Кропоткину просто махнул рукой.

Добравшись до набережной Москва-реки, Вольфович перекрестился на купол Христа Спасителя, заставив следовавших в кильватере мутантов прибиться к земле. Затем миновал Кремль и Кадетское училище и вновь вернулся на бульвары. Пыл лидера ЛДПР убывал. Усталый, он прошаркал Покровские Ворота и опять вступил на Чистопрудный, откуда и начал свою прогулку. Присев у воды, он поманил лебедей. Птицы охотно подставили свои шеи. Вольфович гладил их. Алкоголь, кураж и одержимость сбросили оковы. Политик начал приходить в себя. «Что наша жизнь? – думалось ему. – Краткий миг?»

Размышления прервал один из мутантов, что в холопском порыве попытался лизнуть сапог хозяина. Либерал-демократ среагировал молниеносно. Схватив одного из лебедей за шею и взметнув его над головой, он со всей силы обрушил его на «фашиста». Удар был страшный. Ошметки осьминога разлетелись по веткам деревьев. Владимир Вольфович наконец узрел реальность. Он увидел бульвар, заполненный наползающими друг на друга телами с отвратительными щупальцами. «Что скажет Президент?!» – резанула его убийственная мысль. Опасность подвести Первое Лицо придала Вольфовичу неимоверную энергию и отвагу. Схватив второго лебедя он, как зерноуборочный комбайн, стал косить врагов направо и налево. Через пятнадцать минут земля вокруг напоминала забойный цех на Микояновском мясокомбинате. Почерневший от осьминожьей слизи, с полными отчаяния глазами, Вольфович завершил бой и обессиливший рухнул в траву. Сознание покинуло его.

Утром фотографии с лидером ЛДПР, лежащим на горе поверженных осьминогов и сжимающим в руках двух лебедей, раскупались западными агентствами по десять тысяч долларов за снимок. Защитники природы в прямом эфире CNN окрестили произошедшее «бойней у Абая». Откуда им было знать, что лебеди были искусственные и служили ширмой для ФСБ, прослушивающей хипстеров-политиканов, бухающих вечерами у пруда.

К счастью, вся эта возня не дошла до Президента, который никогда не читал газет, и тем более западных. Он в это время управлял собачьей упряжкой и спешил с мешком подарков к детям Северного Полюса. Уже остались позади и Норильск, и Земля Франца Иосифа, и архипелаг Шпицберген. Собаки, почуяв близость военного городка, рванули быстрее, и вскоре Российский Лидер вошел в школьный зал, увешанный гирляндами. Раздал подарки и хотел было уже везти всех кататься, как один ребенок спросил: «А зачем мы Аляску продали?» Пришлось начать разъяснительную работу.

– Что вы делаете каждую секунду? – спросил Глава Государства. – А? Ды́шите! Вот ваши легкие наполняются воздухом и становятся большими-большими. А вот выдох, и они уменьшаются. Так? Вот и с Россией то же самое. Она дышит. Вдохнули мы Болгарию и Киев, потом выдохнули. Вдохнули Калифорнию с Аляской и выдохнули. Была Польша и Финляндия, а после, фьють, и нет их. Была Восточная Германия… ну, и далее по списку. Поняли? Нельзя ничего у России отнять и продать. Она сама у кого хочешь отнимет и продаст. Но контролировать этот процесс невозможно. Потому что дыхание процесс безличный. – Он еще долго объяснял суть евразийства детям, и когда закончил, пора было обедать.

В Москве в это время шла генеральная уборка. Сотня членов ЛДПР и КПРФ весь день мыли деревья и красили ограду Чистопрудного. Ильич тоже помогал – таскал бревно. Вольфович в расстроенных чувствах сидел на бульварной скамейке, обессиленный вчерашними подвигами, и не способен был ни к чему. «Как ты мог? В первую же ночь!» – «Не спрашивай…» – обреченно вел он внутренний диалог. «Сейчас пойду домой, запрусь и выйду только послезавтра, когда Президента встречать поедем», – твердо решил он. К вечеру бульвар блестел как новый. Вольфович, как и обещал, заперся в своей квартире и никуда не выходил два дня.

Глава Государства не любил Hyperloop: от вакуумных технологий у него болела голова и суставы, поэтому, когда позволяло время, предпочитал пользоваться традиционными видами перемещения. Обратно в Москву он прилетел на среднемагистральном МС-21. Ленин и Владимир Вольфович встречали его у трапа. Президент пожал товарищам руки.

– А где ядерный чемоданчик? – удивленно спросил он.

По той скорости, с которой у Вольфовича начали вылезать глаза из орбит, Владимир Владимирович все понял. Лидер ЛДПР рванул через взлетную полосу к забору, ограждавшему аэропорт. Пробив ворота телом, он поскакал напрямик через леса, поселки и водные преграды. Он перепрыгивал девятиэтажные дома, мосты и автострады. Он обгонял последние модели Bugatti Veyron и Maserati GT. Он спешил в бар «Камчатка», где под столом у окна возле батареи должен был стоять смертоносный президентский гаджет. Существование самой Земли теперь зависело от него. И Вольфович полетел. Он не успел сообразить, как это случилось, но он взмыл в облака. Рассекая воздух, под громкий стук собственного сердца он с надеждой высматривал на горизонте очертания Кузнецкого Моста. Так закончился третий день России без Президента.

Сказка 3

В далеком евразийском поселении, почуяв близкий конец, старый дед позвал к себе сыновей. Старшему сыну отдал коня, среднему овцу, а младшему, Ивану, билет в Москву на Прямую линию с Президентом. Старший сын вскочил на коня и умчался в степь. Больше всего на свете он любил быструю езду. Средний пошел стричь овцу и делать из шерсти свитера, потому что к бизнесу страсть имел. Младший сел в поезд и поехал в Москву, на стадион Лужники, на встречу с Главой Государства, и оказалось, что в поезде том все пассажиры едут туда же.

– Дозвониться с Востока вообще нельзя. Даже по интернету невозможно, – жаловался попутчик, представившийся Шниперсоном. – Черные губернаторы все провода отрезали. Понимают гады, если Президент узнает, им конец. Ну ничего, я все расскажу. Я доберусь. Яму перед подъездом уже год заделать не могут!

– У нас губернатор белый, но Шнурова в город не пускает, – поддержал разговор пассажир из Литовской ССР по фамилии Жальгирис. – Пусть Владимир Владимирович прикажет. Я и в мэрию писал, и в Правительство. Ни хрена.

– А мой муж детей не хочет, – вступила дама в зеленой шляпке. – Сказал, если Президент по миллиону за каждого не субсидирует, пальцем не пошевелит.