- -
- 100%
- +
– Традиции, как традиции,– вновь отвечая за всех пожал плечами бух.– Мы недавно в городе, поэтому судить о них сложно пока что…
– Я думаю, у вас синоры ещё будет время поближе ознакомиться с ними и возможно даже проникнуться к ним уважением.– Подытожил короткий разговор дознаватель, напоследок добавив. – Что ж в таком случае не смею вас более задерживать.
Бухи скоренько откланявшись, вскочили на лошадей и поспешной рысью отправились в сторону площади. Нойс, тоже не заставил себя долго ждать, подхватив под руку друга, он засобирался вслед за удаляющимися всадниками, но властный голос Луциуса незримым заграждением встал перед его носом.
– Фредерик де ля Нойс, подожди.
– Что-то случилось?– не оборачиваясь, поинтересовался наемник.
– Может, ты для начала соизволишь повернуться ко мне лицом, тебя разве не учили, что не вежливо обращаться спиной к собеседнику?
– Прошу простить меня синор Луциус.
Фред медленно повернулся и оправдываясь заговорил, – видите ли, мой приятель, сегодня немного перебрал, я спешу отвести его домой.
Мандарин фыркнул на его последнюю фразу, правда, сдержался, промолчав.
– Похвально заботиться о своих друзьях. Сам Мирус завещал нам не бросать ближнего своего в беде.– Покачивая жезлом, произнес Луциус.
– Стараюсь по возможности соблюдать святые наставления,– кротко заметил наемник.– Вот собираюсь на днях сходить в храм, поставить свечку…
Дознаватель вплотную приблизился к стоявшим в обнимку друзьям. Он по очереди обвел взглядом каждого, слегка поморщился, когда Мандарин пустил слюну и остановился на Фрэносе. Наёмника всегда смущал этот тяжёлый взор, из- под нахмуренных кустистых бровей, стремящийся нет, не заглянуть – проломить внутреннюю преграду от всего остального мира и вытряхнуть наружу всю подноготную души.
Капитан Луциус Драгон, следственный дознаватель, гроза всего преступного мира города славился своей крайней педантичностью в достижении поставленной цели. Обладал звериным чутьём на всякого рода уловки мошенников, он шёл на нюх, не сбиваясь, точно взявшая след ищейка. И подобно питбулю ухвативши пастью жертву, не отпускал её покуда, та не сломается, не заскулит, прося о пощаде. Не в зависимости от времён года, будь то изнуряющее лето или зимняя стужа, он всегда носил неизменно одну и ту же одежду: длинный широкополый плащ чёрного цвета, высокие кожаные ботфорты, чья подошва не скрипела, каблук не цокал, делая походку своего хозяина мягкой, бесшумной, кошачьей. Голову дознавателя украшала также всесезонная тёмная шляпа с низкой до самых глаз тульей. Несмотря, что ему давно перевалило за сорок, выглядел он довольно молодо, а о его феноменальной выносливости ходили легенды.
– Фред, ты в последнее время никуда не отлучался из города?– не сводя с него изучающего взгляда, задал вопрос Драгон.
– На речку ездил, порыбачить.– Как можно беззаботнее ответил Нойс, чувствуя, как холодок заскользил змейкой вдоль позвоночного столба.
– Мимо замка Жирдяя случаем, твоя дорога не пролегала?
Глаза дознавателя пристально буравили наёмника, силясь отыскать хотя бы маленькую брешь неуверенности. Фрэнос на этот известный трюк не поддался, прекрасно зная манеру и методы работы Луциуса. Он и бровью не повёл, хотя один Мирус знает, чего это ему стоило на самом деле.
– Я был в другой стороне, на «Каменных выступах».
– И конечно один? И никого поблизости, тоже не было?– не переставая «давить» тяжелым взглядом продолжал допытываться Драгон.
– Совершено, верно. Не люблю, знаете ли, конкурентов.– Как можно не принужденней ответил Фред.– А, к чему вы спрашиваете, тоже на рыбалку собрались?
– Мне больше по нраву охота.– Зловеще рявкнул дознаватель, вцепившись в свой витой жезл, с наконечником в виде оскаленной пасти льва на конце. И подумав немного, добавил, – в особенности на таких изворотливых и хитрых зверей, как ты Фрэнос…
– Простите, капитан не понимаю, о чём вы говорите? И о ком…
В мгновении ока, Луциус преобразился. Тёмные глаза вспыхнули холодной яростью, лицо перекосила гримаса ненависти. Приблизившись вплотную к лицу наемника, он злобно прошипел.
– Ты всё равно, когда-нибудь оступишься, совершив ошибку. Всё равно где-нибудь наследишь, и тогда, клянусь прахом своих предков, я буду рядом и не успокоюсь, пока не увижу тебя закованным в кандалы. Я достану тебя везде. Я стану твоим кошмаром. Твоим роком и приговором! Помни, я всегда стою в шаге от тебя…
– Мне, конечно, очень лестно ощущать, столь пристальное внимание к своей скромной персоне, от столь многоуважаемого синора как вы капитан Луциус Драгон! Но, честно говоря, я никак не возьму в толк, о чём Вы, собственно говоря, толкуете. Уж простите великодушно, мне мою несмышленость.
– Пьянтуз может спать спокойно, пока на страже закона стоит бесстрашный капитан Луциус Драгон!– Впервые подал голос Мандарин, процитировав стишок из фривольной песенки, что успела сложить народная молва о главе дознавателей. На большее его не хватило и, обмякнув, он повис на Фреде.
Дознаватель брезгливо окинул взглядом пускающего слюни Мандарина, словно пред ним находился вывалившийся в грязи и помоях хряк. Столько презрения и ненависти читалось в нём.
– И твоего дружка упеку, если конечно он до той поры сам не подохнет от пойла.– Процедил он сквозь зубы.– А теперь проваливай прочь с глаз моих!
Резко развернувшись, разгневанный Луциус прямиком направился в трактир. Хотя на присутствия ветерка и намёка не было, полы его плаща развевались, точно паруса судна, поймавшего мощный воздушный поток. Миг спустя он скрылся внутри заведения Пузо, после чего все звуки, долетавшие сквозь раскрытые окна, смолкли разом. Драгон умел «скрасить» компанию.
Фред, тяжело переведя дух, покрепче перехватив, совсем обессиленного друга, потянул его скорее прочь отсюда. Он всегда невольно нервничал, когда поблизости вошкались дознаватели в особенности Луциус Драгон самый опасный и беспощадный из них. Приподнятое настроение от проведённого вечера в компании старого друга улетучилось в одночасье. Не то, чтобы он был напуган, скорее слова дознавателя большей мерой озадачили, чем испугали.
Когда они обогнули угол улицы Мандарин, медленно, но настойчиво отстранился, сухо откашлялся и тихо, как ни в чём не бывало, произнес.– Похоже у тебя большие проблемы дружище…
***
Устало, поскрипывая, телега подымала за собой клубочки серо-буроватой пыли, которая нехотя с ленцой оседала обратно на раскалённую пышущую жаром дорогу. Запряжённый в давно знавшие лучшие времена упряжь гнедой мерин понуро перебирал истёртыми копытами сухую, хорошо утрамбованную землю просёлочной дороги, тащась вслед клонящемуся за горизонт солнцу. Изредка, он взмахивал косматой нечёсаной гривой отгоняя надоедливую мошкару, привлечённую выступившей испариной на огрубевшей от прожитых лет кожи.
Горячий, раскалённый, как в духовке за день воздух смаривал, делая, неспешным, заторможенным весь окружающий мир. Медленно проплывающие по обе стороны деревья, казались застывшими в сладкой дреме истуканами, ленящимися пошевелить, даже самым мелким листочком. Ни переливов соловья, ни трели канареек, ни возни в траве насекомых, полный штиль, живой мир замер, словно в литургическом сне.
Тени острых крон едва, хватало, чтобы перекрыть треть дороги. Поэтому, правивший телегой бортник держался у самой обочины. Правда, тенёк ни давал никакой ощутимой пользы, создавая лишь иллюзию прохлады. Но за не именем ничего другого приходилось довольствоваться малым.
Сзади него, усевшись на бочку и свесив ноги вниз, ехал дородного вида священнослужитель. На нём была одета коричневая ряса, свидетельствующая, о том, что обладатель ее принял обет странствий, проповеднического служения. С могучей шеи свисала толстая серебряная цепь с продетым в неё символом веры и святости Мируса пятиконечная звезда. Время от времени он проводил огромной лапищей по низкому лбу, смахивая выступивший пот, и подносил ко рту, что прятался в густых зарослях тёмной бороды припасенную фляжку. Было видно, как тяжело он переносил жару, и только, не иначе как, истинная вера придавала ему сил продолжать свой тернистый поход праведности.
– Преподобный брат Унцио, правду ли молва ходит, что адская жара это наказание людям за грехи их? За деяния не добрые?– обратился скучающий бортник к своему почётному пассажиру.
– Ничего Рони не происходит без участия Светлоликого Мируса!– зычным голосом ответил ему монах, отгоняя при этом свободной рукой назойливо кружащую перед фляжкой муху.– Его длань распростёрта над всей обитаемой и не обитаемой землёй. Бог насылает нам грешным испытания, дабы мы, исстрадавшись, пришли к истинной вере!
– Но, ведь и добропорядочные люди вынуждены страдать. Причём они здесь? Почему такая несправедливость?
Хлебнувши из фляжки ещё, Унцио пустился в более глубокие объяснения.– Праведные люди, на то и праведные, что постоянно страдают. Ты разве не знаешь, что страдания вминаются им за благо? Через лишения и невзгоды на них сходит благодать господня. Это великая радость испытать её в полной мере на себе. За это можно отдать э…– монах немного сбился с мысли, не зная сам, что можно отдать взамен, поэтому в итоге решил отвертеться дежурным.
– Всё на свете!– Довольный своей речью он сделал глубокий глоток из подорожной фляги.
Бортник замолчал, переваривая услышанное, блуждая, как в лабиринте в косноязычных изъяснениях странствующего монаха. Затем неуверенно спросил.– Так, что же нам делать предуховный Унцио?
– Поститься и, не переставая молиться! Почаще падать на колени и биться об пол до исступления головой! Дабы Мирус услышал нашу мольбу и сжалился.
Видя кислую мину бортника, Унцио схватился за знак и потряс им. – Был, мне знак свыше дан, чтобы я отправился в путь по весям и городам, неся слово Мируса. Спасая души грешников от мерзкого болота дракуса!
– Ух, ты!– Рино живо заинтересовался последней фразой своего попутчика, в отличие от предыдущей к своей голове он относился очень бережно и внимательно.
–Вам отче действительно сам Мирус явился?– он, аж подпрыгнул на месте от мысли, что вот так запросто можно общаться с великим богом.
– Не совсем…– слегка смутился Унцио.– Сон вещий был послан мне. Зов вошёл в душу мою. (На самом деле всё было несколько, не так, как рассказывал брат Унцио. Священнослужителям присуща черта несколько, преувеличить, приукрасить обстоятельства связанные с верой, работа такая у них. Хотя на счёт сна он тут совсем не приврал. Ему на самом же деле, приснился яркий, необычный сон, где громогласный голос требовал от него что-то, чего он никак не мог разобрать, отчего беспокойно ворочался и стонал, мечась в своей постели как в горячке. Да и как могло быть по-другому после выпитого в честь праздника святого мученика Карбункулса целого бочонка освящённой скрутиловки. Пробудившись от удара об каменный пол, на который несчастный сверзился с кровати, Унуио поднял на ноги весь монастырь, вопя и сыпя проклятия на голову дракуса и его сатрапов изготовляющих такую некачественную продукцию, что не иначе, как из испражнении нечистого берётся. Понятное дело эдакое громогласное возмущение не нашло полного понимания со стороны собратьев по вере, если принять во внимание их не совсем бодрое состояние после празднества. Особенно его вопли возмутили настоятеля преподобного Гунтера Обливакуса, который прошлым вечером проявил наибольшее рвение в усладе памяти Карбунклуса и как следствие наибольше был подвержен головным болям, посланными, как всем известно, праведным людям коварным дракусом. Гунтер в глубине души давно хотел избавиться от прожорливого, вечно путающего под ногами монаха и тут, как раз представился подходящий случай. «Тебе выпала большая честь от самого Величественного Мируса!» – вещал он проникновенно, повязав на лысую голову тряпку пропитанную уксусом, чтобы хоть как-то унять боль внутри её.-«За, многодневные молитвы и добрые дела ты удостоен великой чести быть избранником Его! Его посланником! На твои плечи возлагается великая миссия спасти заблудшие души грешников, открыть им глаза, явив чудо спасения! Иди и глаголь всему миру истину, открывшуюся тебе по воле Мируса! Его слово! Иди же и пусть да вера станет верным поводырём твоим! Я тебя благословляю!». Сразу же за этими словами, без всяких прочих процедур и подготовок, дверцы монастыря закрылись перед самым носом ошарашенного Унция. Правда, через миг дверца, вновь приоткрылась, ровно на столько чтобы рука прислужника протянула ему жиденькую котомку и поспешно захлопнула створку. Так, нежданно-негаданно, начался священный поход странствующего монаха Унция против грешников, осквернителей вечной славы Мируса).
– Я даже не могу вообразить, что вы чувствовали в этот момент пресвятой Унцио.– Блаженно закатив глаза, трепетно произнёс бортник, не видя ничего пред собой.
Носитель праведности Мируса пригладил бороду рукой, он и сам затруднялся ответить, что он ощущал, ворочаясь на твёрдой лежанке, сжавшие голову тиски и сухость во рту не в счёт.
– Благодатный голос возжёг во мне страсть истинной веры, указав верный путь.– Более себя, убеждая, нежели сообщая спутнику, произнёс Унцио.– Я исполнился святым словом и должен теперь излить его на голову каждой заблудшей души.
– Излить? Это как?– искренне не поняв попытался прояснить Рино.
Откровенно говоря, Унцио сам не знал, и не понимал как это? Для него вообще в новинку было заниматься, тем, чем сейчас он пытался заниматься. Куда привычнее для него была метла, вёдра, швабра на худой конец ночное бдение у жертвенного алтаря с освещённым сосудом скрутиловки под сутаной.
Вспомнив про былое, он потянулся к фляге, сделав огромный глоток, словно ища в нём ответ на мучивший его вопрос, и он таки нашёлся.
– Рино,– выдохнул он, жалея, что нет под рукой соленого огурца или на худой конец маринованного грибочка,– вот скажи мне, к примеру, ты скрутиловку пьёшь?– пребывая явно не в своей тарелке, поборник святости предпринял попытку встать на более-менее устойчивую для него почву.
– Бывает, иногда,– немного помявшись, выдавил из себя бортник, тут же быстро добавив,– но только во славу Мируса!
– Хорошо, я рад, что ничего человеческое тебе не чуждо, а стало быть, и божье, раз Мирус сотворил нас всех. Так вот, теперь представь, что скрутиловка, это слово божье, такое же крепкое, хорошо выдержанное и…
– Пьянящее?– внезапно перебил Унцио бортник.
– Рино! Побойся Мируса! Не богохульствуй!– монах схватился за свой звездунок, будто хотел огреть им посмевшего осквернить его речи грешника.
– Простите нижайше, святой Унцио, дракус видать попутал ляпнуть…
– Ты прав, без его участия тут не обошлось,– постепенно успокаиваясь, произнёс монах, продолжая неспешно излагать свои соображения.– Так, вот представь, что внутрь тебя изливается сия насыщенная благословением влага, и ты пьёшь её, впитывая каждой частичкой своего тела этот божественней нектар. Ты преисполняешься истинной, словно, он за озирался по сторонам, точно ища поддержки от кого-то невидимого. Его взгляд упал на бочки в телеге, – словно дубовый бочонок с мёдом.
– Первой качки, должно быть? Майским не иначе?– уже профессиональную заинтересованность проявил пасечник и бортник в одном лице.
– На вроде того.– Не стал отрицать Унцио, совершенно не понимая, о чем толкует Рино, но интуитивно чувствуя, что о чем-то хорошем и стоящем.
– Первый мёд самый лучший, уж я в этом знаю толк.– Со знанием дела протянул бортник. И тут же заслужил.
– Дурень ты! Причём тут мёд, я тебе же ме-та-рво–зоо-фически поясняю,– выговорил с трудом монах сложное и до конца ему самому не ясное слово. Но заезжавший, как-то с пастырским визитом в их монастырь епископ Бухляндский частенько вставлял это словечко в диалогах с Обливакусом и Унцио взял на вооружение столь значимое слово.
– А, енто другое дело. Как же, мерзатически, понятное дело, знамо, эт полезная штука…
Пошёл сразу на попятную Рино не рискуя более донимать своими неразумными вопросами «мессителя», как он, про себя называл Унцио.
Путники замолчали, думая каждый о своем. Странствующий ныне монах припомнил ломящиеся от всевозможных яств столы, накрытые в честь епископа, а Рино улики с любовью расставленные на цветущем лугу.
Дорога взяла под уклон, и мерин прибавил прыти, будто вспомнив молодые годы. Вот только, хватило её ровно на полверсты, аккурат, перед узеньким выгнутым на подобии арки мостиком, венчающим серебристую речку он замер недовольно фыркая.
– Это Паси?– проявляя географическую осведомленность, поинтересовался Унцио.
– Как есть она родимая. Бежит, аж до самых варварских краёв, будь не к вечеру помянуты дракусовы дети.– Рино осенил себя святым знаком и на всякий случай незаметно плюнул через плечо. Затем, кряхтя слез с телеги, и вперевалочку подошёл к мерину. – Не люблю я этих мест,– тихо произнёс он, беря под уздцы уставшую за долгий дневной переход скотину и подталкивая ее к мосту.
– Это от чего же?– поинтересовался странствующий монах, который вообще не любил все места, где не было что выпить и плотно набить желудок.
– Да, напасти тут частенько приключаются всякие. Разбойничьи шайки облюбовали эти края. Не дают спокойного жития людям.
– А куда же гвардия его величества смотрит. Почему не учиняют погромы извергам?– Унцио подозрительно заозирался по сторонам выискивая затаившихся лиходеев.
– Да, какая там гвардия, дракусова вымя, ой простите ваше преосвященство.– Не было в этих далях отродясь ни гвардий, ни стражников. Да, и сами разбойнички не дурни, попрятались по лесам, дубравам куды там их отыскать. Как-то магов академия понаприсылала, так они сдуру чуть в пустыню не превратили земли местные, включая пастбища, поля с домами селян. Аки не покойный староста Безбородовки, что вовремя поднял честной народ на прекращения неподобства, так бы пожгли окаянные всё и ничего не оставили.
Рино вновь осенил себя знаком Мируса. Унцио сочно сплюнул. Жрецы и магическая академия постоянно пребывала в состоянии вялотекущего конфликта. Святые братья обвиняли чародеев в союзничестве с демоническими силами, а маги в свою очередь выдвигали обвинения в нежелании последних приобщаться к прогрессу и новым идеям, якобы дарующей магией возможностей. И каждая из сторон пыталась заручиться поддержкой знати и короля. Но, на счастье или на беду власть имущим некогда было вникать в тонкости теологических споров. Поэтому всё ограничивалось периодическими словесными перепалками высших иерархов с обеих сторон устраиваемые раз в полгода, а то и реже.
Высохший настил моста сухо затрещал под весом груженой телеги. Грозя не выдержать развалиться в любой момент.
– Надобно облегчить вес.– Учтиво произнёс бортник.– Преподобный отец Унцио, не могли бы вы встать? Сами видите мост трухлявый, гляди того, не выдержит.
Священнослужитель, довольно резво, как для своих внушающих уважение телесов спрыгнул наземь и, откупорив фляжку, принялся ждать, покуда бортник переведёт мерина. Делая мелкие бережливые глотки, он осматривал раскинувшийся впереди лесок, чьи владения стояли зелёной стеной на пути праведника. Праведника, ли? В последнее время он часто задавался этим вопросом. Да, он истово верил в силу, могущество Мируса, старался соблюдать посты, иногда у него даже это получалось. Исправно выполнял работу положенную ему по сану. Молитвы тоже не забывал читать. Но, почему был избран именно он? А хотя бы, не тот же самый настоятель Обливакус, ведь он являлся главой монастыря, а значит более достойным служителем веры. Унцио боялся сам себе признаться, что не готов стать сподвижником, что возможно Мирус по ошибке выбрал не того кого следовал избрать и поручить столь ответственную миссию…
Внезапно, прервав размышления новоиспечённого глашатая веры, из зарослей камышей вынырнула морда рябого зайца. И с любопытством уставилась на него. Унцио поперхнулся, впервые узрев в жизни водоплавающего зайца.
– Чур, меня!– отмахнулся он пятиконечной звездой,.– Изыди дракусово семя!
– Что вы говорите святейший?– крикнул с противоположного берега Рино.
– Да, вот…– Унцио запнулся, на том месте, где миг назад выглядывал необычный заяц, таращилась волчья морда.– Что, за драковщина такая…– в ужасе прошептал он.
– Я вас не слышу преподобный.– Приложил ладонь к уху мнущийся на том берегу бортник.
Монах приподнял полог рясы и, шепча молитвы, бросился через мост. Проповедническая деятельность всё менее казалась ему удачной затеей.
– Случилось чего?– забеспокоился Рино при виде запыхавшегося носителя святости Мируса.
– Ничего, ничего такого, чтобы могло остановить несущего благую весть служителя господня.– Тяжело переведя дух, заявил Унцио и плюхнулся на воз. – Чего, стоим?– спросил он глядя на застывшего бортника.– Он, уже солнце вот-вот скроется, а мы до селения ещё не добрались. Сам говорил, разбойники шалят в этих местах. Поехали!
Солнце окончательно скрылось, и на мир опустились густые сумерки, едва разгоняемые мерцающими созвездиями, да серпом идущей на убыль Луны. С речки потянуло слабой прохладой, но насладиться ей было некогда. Повозка въехала под сень деревьев и покатила по лесной дороге, вглубь.
– Низги не видать.– Вынес свой вердикт Унцио, силившийся хоть, что-нибудь разобрать в окружающем его пространстве. – Как бы нам тут не увязнуть, может, разведём костёр, да переночуем?= немного поразмыслив, предложил он.– Вон экая, на расстоянии руки, тьма кромешная. Заплутаем, ещё гляди ненароком.
– Не извольте беспокоиться ваше святейшество, я знаю эту дорогу, как пять своих пальцев. Да, и Сои с закрытыми глазами не заблудиться здесь уж будьте уверены. Ничего, через милю другую выедем прямиком на Безбородовку, там такому почётному гостю комнату соответственную подыщут. Напоют, накормят, и баньку, если на то желания будет, истопят.
– Сладко говоришь Рино. Как бы попотеть нам изрядно не пришлось, пока доберемся. В описании говорится, что свет отдан Мирусу, а тьма дракусу. Ночью всякая недобрая тварь из своего логова так и прет, дабы губить души людские.
И будто в ответ на его слова, откуда-то справа донёсся душещипательный вой. Мерин встрепенувшись, прибавил ходу, рискуя в потёмках налететь на какое-нибудь препятствие.
– Тпру.…– Попытался осадить испугавшуюся тварину Рино, но Сои ни в какую не желал подчиняться приказам седока.
– Убьемся, как есть, убьемся,– выдохнул, вцепившись мёртвой хваткой в край телеги Унцио. – Попутал меня дракус напроситься в попутчики к столь бесшабашному мужику!– в сердцах воскликнул он.– Мог ведь прибиться к каравану сыроделов, так нет, все, спешил себе на погибель в город.
– Держитесь, синор Унцио крепче, сейчас будет поворот!– взволнованно выкрикнул Рино безуспешно пытаясь сбить нахлынувшую спесь с мерина.
– Обидно будет погибнуть в самом начале похода за Веру.– Грустно подумал монах, подыскивая, покрасивши слова для собственной эпитафии.
Откуда-то спереди зазвучали голоса, послышался свист и крики. Звуки, отдалённо напоминающие барабанную дробь. Громко заухала сова, рядом с головой что-то просвистело.
« Демоны дракуса не иначе гонятся за мной, хотят воспрепятствовать распространению слова истинного». Догадался Унцио. « Звездуницы пылающей нет на вас, супостаты окаянные!». Уже со злостью добавил он, стискивая до боли в руке знак Мируса.
Встречный поток воздуха вздымал бороду, теребил рясу, грозил опрокинуть, но проснувшаяся в Унцио праведная ярость требовала выхода и, причём немедля! Гнев, так и клокотал внутри его. Он, сейчас больше походил на какого-то кровожадного языческого божка, чем на кроткого раба Светлоликого Мируса.
Сзади с громким треском обрушилось дерево, едва не зацепив телегу длинными искривленными ветками. Вслед полетели громкие проклятия. По всей видимости, кто-то не успел вовремя перекрыть дорогу, совсем чуть-чуть замешкавшись.
– Стой! Тормози!– раздались впереди незнакомые хриплые и очень рассерженные голоса. – Валяга,– крикнул кто-то,– стреляй в коня, уйдут мерзавцы!
Рино смирившись, более не пытался повлиять на окончательно взбесившуюся скотину, а лишь держал в руках поводья, полностью отдав себя на волю Мируса. А повозка тем временем отчаянно скрипела не смазанными соединениями, трещали швы, и если бы сейчас под колесо угодил один небольшой булыжник, или рытвина, какая попалась на пути, разлетелась бы в щепки.
– Никуда не денутся голубчики! Щас я их…!– теперь откуда-то сверху донеслось. И через миг, что-то тяжелое напоминавшее куль с мукой с лихим гиканьем свалилось прямо на пылающего праведным гневом брата Унция.
Очень, часто священнослужителей считают мягкими, измождёнными постами, слабосильными людьми, неспособными постоять за себя. Уклоняющиеся от битв под предлогами догматов веры запрещающих проявления всяческого насилия. Право, может, где и встречаются таковые люди, но Унцио, точно не вписывался под сложившиеся стереотипы. Довольно высокий, шесть футов с гаком и весом, превышающий пятнадцать стоунов, учитывая, что далеко не жир один составлял массу тела, он выглядел настоящим богатырём. Широченные плечи, не могла скрыть просторная ряса, как и рук приличествующих скорее дюжему мяснику, а не божьему человеку. Теперь представьте, что этот человек очень сильно разгневан! У вас хорошее воображение уважаемый читатель.. Но даже его помноженного надвое не хватит, чтобы передать всей гаммы чувств охвативших Унцио в момент, когда, слуга дракуса: приспешник тёмных сил и враг всего человечества свалился, должно быть из самого ада прямиком на приготовившегося принять последний священный бой избранника Мируса.