Кот под луной. Tempore apparatus

© Владимир Михайлович Мамута, 2018

ISBN 978-5-4493-3659-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Двадцать шестое июня, 2015

Служба, блин, служба…

Капитан, как мог, выпрямил спину, чтобы между обивкой кресла и позвоночником образовался зазор, и мокрая рубаха, наконец, отлипла от кожи. Хоть он и открыл дверку патрульной «Гранты» настежь, воздух оставался неподвижным, и поток тепла от раскалённой крыши вдавливал голову в плечи. С выпрямленной спиной писать было неудобно, и капитан обреченно откинулся назад.

Жара стояла уже неделю, или даже больше… Когда они подъезжали, на севере, на горизонте, в мутном колышущемся мареве, темнела полоска облаков, и напарник, салага Мирошник, долго гнал пургу про то, что, мол, через пару часов пойдет дождь, и только бы не налетел шквал, а то, после сильной жары, дождь часто начинается со шквала. Как же… Следа не осталось от того лейтенантского облачка.

По третьей полосе, прижимаясь к двойной сплошной, медленно цедился чадящий транспортный поток, потому что, в тридцати метрах впереди, во второй полосе, неловко, наискосок, торчала длинная черная «бэха» – семерка, с наглыми, как у всех «бэх», номерами. Позади неё, уже в первой полосе, у края истертой колесами «зебры», лежало тело, укрытое застиранной простынёй, с большим бурым пятном на месте, где следовало бы быть голове… Из-под простыни торчали ноги – босая, с оттопыренным большим пальцем, и обутая – в сандалике, на тонкой, какой-то скрученной, подошве. На обочине, в уже длинной, но ещё по полуденному контрастной тени «Газели» с мигалкой, топтались медики, ожидавшие дальнейших указаний, а вокруг «бэхи» бродил Мирошник, и рисовал на планшетке схему ДТП. «Взрослеет салага, – вяло усмехнулся про себя капитан, – санитара припахал, чтобы конец рулетки держал… Ладно. Работа конечно не волк, но…».

– Гражданин Гусев, продолжайте, – голос у капитана был простуженный – сиплый и срывающийся при попытке говорить громче, – я записал с ваших слов, что сигнал светофора был желтый. На какой скорости шли?

В зеркало было видно, как бледный, перепуганный пацан на заднем сиденье, лет двадцати, с модным, прилизанным какой-то дрянью, смешным хохолком на темечке, беззвучно шевелит твердыми губами.

– Т-тридцать… – выдавил всё-таки пацан хриплым полушёпотом.

К открытой дверке подошёл лейтенант и протянул коричневые корочки с золотой надписью «Пропуск» по дешёвому коленкору.

– Вот, осмотрел… Больше никаких документов нет. Ещё пятьсот рублей, в пропуске… Протокол составил… Свидетели нашлись, двое… Подписались уже.

– Хорошо, что свидетели… Мобильник есть?

– Что?

– Блин, не могу громче, задолбали эти кондиционеры, ближе подойди… Мобильник есть?

– Разбился. Собрал, в пакет сложил.

– С фоткой сравнил? Его пропуск?

– Да там от лица не осталось ничего, смотреть страшно, кровища одна…

– Эх ты, Мирош-кин… Страшно ему…

– Мирошник!

– Был бы ты, Мирошкин, Мирошник, ты б, согласно историческому моменту, крови не боялся бы.

– А идите-ка вы, товарищ капитан, знаете куда! – как-то привычно обиделся лейтенант.

– Ладно, ладно… Терпи службу, – ухмыльнулся капитан, – тормозной есть?

– Двадцать два и семь. Плохо видно – «а-бэ-эс».

– Хорошо… хоть и плохо. Ну, иди, заканчивай… Не дуйся давай.

Капитан с иронией покосился в зеркало.

– Итак, тридцать километров в час, записал. Посмотрим, кто преградил вам светлый путь, Дмитрий Олегович…

– Он на жёлтый шёл!

– Да на жёлтый, на жёлтый, не волнуйтесь, я записал… Лунёв Владислав Иванович, начальник сектора… Конструкторское бюро тепловых машин… Семидесятого года рождения… Это которые движки для ракет делают, что ли? Ты смотри, Дмитрий Олегович, целый сектор ракетных конструкторов обезглавил… ФСБ, небось заинтересуется. Угораздило вас – и меня вместе с вами… Так что, продолжим. Со всей тщательностью.

Глава 1. Кощей Бессмертный и змея

Вот не знаю, это у меня только так бывает? Каждый день, если только позволяет погода, я с работы пешком хожу, минут сорок получается. А то работа сидячая… Да и автобусное ambre из-под мышек, даже украшенное парфюмом, не вдохновляет. Хотя, на вкус. Говорят, Гитлер уважал. И вот месяцами – никого знакомого на пути, и ничего, кроме времени года, не меняется. Понятно, город-то не маленький. Точнее, маленький, но мегаполис, так сказать, по нижнему допуску.

А бывает, как сегодня. Только вышел из проходной – Тайка, однокурсница, мимо бежит, лет пять её не видел. Раньше у неё были тёмные волосы до плеч, которые иногда собирались в хвост, а теперь она их сменила на короткую стрижку, открывавшую длинную тонкую шею. Тоже красиво.

– Ой, Лунёв! Сто лет тебя не видела!

Обнялись, поболтали. Точнее, болтала Тайка, а я слушал – как её близнецы выросли, какой муж начальник, и какие в Греции пляжи чистые, а в ресторанах блюда с морепродуктами. Ещё что-то… Спам в общем, но зарядила позитивной энергией. На меня Тайкин спам всегда действовал гипнотически, вообще не важно, что говорит, а слушать приятно, прямо в нирвану погружаешься. И глядит, своими удивлёнными, круглыми, серыми глазами, неотрывно и доверчиво, в твои глаза… Тайка молодец, витамин такой. И встрече радовалась искренне.

Минут через пятнадцать, смотрю – на лавочке одноклассник, Андрюха, цигарку смолит, ногой мокрый асфальт ковыряет… Неделю жара пекла, а перед концом работы вдруг ливень пролетел, минут пятнадцать, как из шланга, полоскало. Попрохладнело… Воздух прозрачный такой, и зеленью пахнет. Приятно посидеть, наверное… С Андрюхой мы, до восьмого класса, как коты до крови сцеплялись, черт его знает, почему. А потом он в ПТУ пошёл. Как-то встретились, я уже политех кончил, а он – чуть не обниматься! Да и я, вроде, обрадовался. И что это тогда было? Подошёл, поговорили, повспоминали…

А потом… потом стресс был. К переходу подхожу – всё, зелёного дождался… Смотрю, автобус в первом ряду остановился, ну, так, почти у зебры, полнеба закрыл. Я пошёл, а у обочины лужа, довольно широкая. Народ рядом тоже двинулся, но в обход лужи. А я замешкался на секунду, примерился, прыгнул, и тут сарай чёрный беззвучно вылетает из-за автобуса, только покрышки по мокрому асфальту прочмокали. Даже не притормозил, сволочь, ветром только горячим пахнуло… «Бэха», вроде. В десяти сантиметрах пролетел, я, с перепугу, не отматерился даже. Ну, перешёл, постоял на том берегу, иду дальше, переживаю… Родился, блин, кажется во второй раз… Фантазия разыгралась. Почему-то представил, как Тайка таращит свои серые глазищи, по-честному мокрые, и рассказывает по очереди всем встречным друзьям и знакомым, как она меня видела, прям за полчаса, и как хорошо поговорили, и надо обязательно встретиться, и помянуть, и ничто не предвещало, и вообще надо чаще встречаться, а то… А потом про Грецию и блюда с морепродуктами, потому, что жизнь – продолжается.

Не знаю, почему-то зацепило меня это происшествие. Вон, пару лет назад, зимою глыба льда с крыши съехала, в шаге впереди разбилась, осколок коленку зашиб, пол дня хромал – и ничего, кроме дурацкого весёлого оживления, наверное, от адреналина. А тут – тревожно, и не отпускает.

Думаю, надо зайти, четвёрку, что ли, взять, отметить факт продолжающейся жизни – и дух перевести. Тем более, пятница. Уже к своему кварталу подхожу, собрался дорогу к магазину перебегать, смотрю, впереди Алексей Петрович, не торопясь, идет. Я его сразу узнал, хоть и не видел лет десять. Он так сутулится, и лысинка, как пятачок среди длинных волос с проседью… Хотя нет, не пятачок уже, подросла лысинка… И седины больше, и волосы жиже. Я даже немного расстроился из-за его поредевших волос. Потому что, характерный такой тип, и располагающий к себе. По крайней мере, меня…

С Алексеем Петровичем я познакомился, кажется, в девяносто третьем. Я тогда только политех закончил по специальности «авиадвигатели». Год почти просидел на шее у родителей. Рушится всё вокруг, идти некуда… На рынок шмотьём торговать не тянуло, в бандиты тоже… Учился-то я нормально, хотел по специальности, а тут такой облом. Даже армии не нужен, хоть лагеря прошёл, и лейтенанта запаса получил. Младший брат, Ярик, тогда не выдержал, права купил, и, с третьего курса матфака, двинул машины бэушные гонять, вторым номером, в экипаже с каким-то зубром.

И тогда отец поговорил с давним другом, Игорем Сергеичем, который средним начальником в КБТМ оказался. Ну и тот говорит, давай пристрою, у нас кадры побежали счастье полными баулами возить, а работа ещё есть, всё-таки, мать её, стратегическая, пока не растащили, отрасль. Денег много не будет, зато зарплату иногда продуктами дают. Так я в КБТМ и попал, на должность инженера третьей категории. Игорь Сергеич начальником испытательной станции был, и, понятно, меня к себе взял. Старшие товарищи движок на стенде гоняют, а я присматриваюсь, и журнал заполняю. Ну, хоть так, хотя ушам – больно… В принципе, интересно было, живая машина в работе, хотя, по правде сказать, уровень техника. Да ещё в технологии спирт, и, в сочетании со всеобщим стрессом на почве разрушения идеалов, бухали все по-чёрному. Прямо на стенде, в конце смены. Игорь Сергеич потом, года через два, от инсульта помер. Жалко. Хороший был мужик, мы с Яриком его с детства помнили.

Ну вот, на испытаниях, всё время кто-нибудь толкался из смежников – конструкторы там, электрики, киповцы… Ну, и Алексей Петрович часто заходил. Был он хронически прикомандирован к нам от смежного института, занимавшегося дальней связью и, в частности, телеметрией. К нему с уважением все относились, спец, говорили, классный. И, главное, вид, какой надо спецу – Паганель такой, псих учёный: длинный, худой, нос тонкий, прямой, чуток кривоватый, губы поджатые, глаза чёрные, блестящие, с сумасшедшинкой, и, если соскакивает на свою тему, то ему уже не важно, что его не понимают – говорит, как со своим братом – радистом. И голос, как у советского диктора – такой обволакивающий баритон. Я даже, после нескольких его посещений, интересоваться начал, и пытался въехать в его проблемы, хоть это, в мои примитивные служебные обязанности, никак не входило. А Петрович это дело приметил, подсядет, и просвещает по проблемам телеметрии. Я теперь подозреваю, что он больше сам себе свои же идеи проговаривал, потому как, «сначала было слово» … Ну, в принципе, это мне потом пригодилось. Я потом к конструкторам присмотрелся, и, как Игорь Сергеич помер, к ним в отдел перешёл, и так дальше и продвигался на ниве карандаша и резинки. Да, для конструктора кругозор важен.

А с Петровичем мы сошлись почему-то, хоть он на пятнадцать лет старше. Вот, как с одноклассником Андрюхой почему-то сцеплялись, а здесь – почему-то сошлись… Он меня даже на сороковник домой пригласил, я тогда ещё не женился. Нормально тогда посидели… Оказалось, что у Петровича есть домик в квартале послевоенных частных домов, в основном деревянных, обитых, крашеной в тысячу слоёв облупливающейся краской, дощечкой в ёлочку, с потемневшими шиферными или гнилыми железными крышами, на низких цокольках из дефицитного, после войны, битого кирпича… Как этот квартальчик сохранился среди советских новостроек, в одной из которых я жил?

Вот так. И жили рядом, и не виделись десять лет. Даже больше! Отлучили его от вечной командировки перед тем, как Ельцин ушёл – это ведь в девяносто девятом? Куда-то его перевели, на другую тему, и с повышением, говорят, оценили, как учёного. Как уходил, позвал на проставу, договорились пересекаться, а жизнь, она, как всегда, по – своему всё устроила.

Ну так вот, впереди Алексей Петрович, не торопясь, идет, а я его, значит, догоняю…

Вот опять не знаю, это у меня только так бывает? Когда лоб в лоб с человеком встречаешься, там всё понятно, согласно принятому ритуалу идёт. А тут… Вроде и рад человеку, а есть выбор. Окликнуть… Или оставить всё как было, во избежание неожиданностей, да и перебежать, всё-таки, на другую сторону улицы. Может, оглянется Петрович, улыбнётся через силу… «– Как дела?.. Извини, тороплюсь, рад был увидеть!» … Я всегда мучаюсь, когда есть выбор. Прислушиваюсь к себе, жду какого – то сигнала, что ли? Недавно, на что хрень – мобилка сдохла, новую выбирал – так три дня в нете сидел – отзывы, характеристики… А купил в итоге не по отзывам, а по сигналу. Ничего, работает…

– Алексей Петрович! – я поравнялся с ним, и видел знакомый профиль. Да, не помолодел…

– Что?.. Владик? – Петрович остановился, повернул голову, и у меня, как говорится, отлегло от сердца. Я был к месту, сигнал случился правильный…

– Вот… Сколько лет, – я уже пожимал протянутую руку. Рукопожатие было по – прежнему крепким.

– Рад, рад… – и я видел, что он и правда рад, и мне было приятно, что он рад. Вот же, и отношения были, ну, скажем, просто приятельские, и не виделись чёрт знает сколько, и встреч, если честно, не искали, а тут такой неожиданный резонанс душ. Так у меня когда-то… давно… бывало. Начнешь с человеком говорить, хоть и случайным, и в общем, о пустяках, и тут вдруг, как магия какая-то: обыденные слова обретают тайный смысл, и сквозь неказистое лицо проступает прекрасный лик, заполняющий колышущееся пространство, и какая-то сила притяжения соединяет души – вот, это важно, то, что он сейчас говорит, и сам факт существования этого человека важен для мироздания, и я не зря живу… Только с годами прошло. Стандарт в общении, что ли, наработался, ожоги накопились, и… В общем, если только в диапазоне между ста пятьюдесятью и четырьмястами, да и этот эрзац всё реже случается. Загрубел. Скорлупой покрылся. А «Бэха» бежала, хвостиком махнула… и скорлупка треснула?

– Ну, ты где сейчас?

– Да там же, сектором командую… На газогенераторах…

– О! Ответственно! Отделом-то, кто правит? Маштаков, небось, на пенсии?

– Три года назад ушёл, а в прошлом году помер…

– Царствие… Хороший спец был. Лет восемьдесят?

– Семьдесят восемь. Нового со стороны взяли. Вроде, тянет…

– Деньги-то платят?

– Получше сейчас. Работы много. Две темы идёт.

– Ну да, нормально. Как, семьёй обзавелся?

– Да… Была. Недолго. Не оправдал высокого доверия.

– Извини… Слушай, сегодня, вроде как банный день… Времени есть чуток?

– Есть, в принципе…

– Давай ко мне зайдём, посидим… А то, что-то долго ты ко мне не заходил.

Говорил Петрович плотно, немного отрывисто, казалось, что он иногда улыбался, но не губами, а как-то всем лицом, что ли… Такая тень доброжелательной улыбки, набегающая иногда на глаза, и лишь слегка касающаяся уголков губ.

– Так, а я тогда в магазин забегу, возьму что-нибудь. Вы что предпочитаете?

– Не надо, не трать дорогое время. У меня есть всё… Я настаиваю.

– Неудобно…

– Ну, ты прям требуешь, чтобы я рассказал, когда бывает действительно неудобно, – тут он впервые улыбнулся широко.

По узкой асфальтовой дорожке, растерзанной глубокими трещинами и выбоинами, мимо заросших кустами палисадников, болтая о пустяках, мы свернули в переулок, наполненный теснящимися кривыми крышами стародавних домиков, меж которых то тут, то там, пробивалась яркая, после недавнего дождя, зелень яблонь и вишен. Крыши у домиков стали получше, чем пятнадцать лет назад, стены украсила пластиковая вагонка, и даже, как нахальный золотой зуб посреди не слишком ухоженного рта, торчал вдалеке новенький двухэтажный особняк, сияющий широкими зеркальными окнами.

Хоромы Петровича располагались напротив особняка. Каким-то чудом, домик сохранил изначальную миниатюрность и девственность, не рассыпавшись, как большинство соседей, на расползшиеся по участку составные части, принадлежащие разным владельцам, и даже, в отличие от хозяина, помолодел, обретя новый слой краски на дощечках ёлочкой, ярко-синюю крышу и модные окна в пластиковых переплётах. Ещё появился высокий сплошной зелёный забор из волнистых железных листов, с воротами и калиткой.

– Никак машиной обзавелись?

– Нет уж… Суета это всё, и потеря драгоценного времени. А вот дочка с внуками иногда заезжает. Заходи.

Петрович распахнул калитку, пропуская меня вперёд. Я шагнул на дорожку из неровно лежащих, погрузившихся в землю и потрескавшихся бетонных плиток, с причудливыми пятнами подсыхающей влаги, и оказался в тени яблонь, сохранивших душистую прохладу недавнего дождя, уже разогнанную зноем и ветром там, за зелёным забором. Сделав несколько шагов, я услышал, как Петрович громыхает засовом, запирая калитку, остановился, глубоко вздохнул и понял, что тревога, наконец, покинула меня.

– Ну, Владик, проходи в дом, нам придётся самим ужин сварганить, а то Валентина Михайловна моя у дочки, на даче.

– На даче? Да у вас здесь дача…

– Не… ключевое слово здесь – «у дочки». В сладком рабстве у внуков, пока дети трудятся. Проходи на кухню.

– Понятно… Чем помочь?

– Сейчас, дай сообразить. Я нормальную еду буду разогревать, а ты зелёнку покроши, сейчас выдам… Ножик вон там, и дощечка. Руки помнишь, где помыть?

Я осмотрелся. В общем-то, в доме мало что изменилось, и это обрадовало меня. Когда я входил в прихожую, у вешалки скрипнула половица – скрипнула, как пятнадцать лет назад. Петрович, не вздумай чинить эту половицу! Громко и уютно тикали часы – как пятнадцать лет назад. Нынешние часы, они ведь не тикают… Время соединилось, и я понял природу моей ушедшей тревоги. Просто, именно сегодня моё время не должно было останавливаться, иначе оно не соединилось бы в завершённый круг. Я должен был попасть сюда – в этот дом, где и был-то всего пару раз. Всё верно, всё верно, дом. Дом – как раз то место, где должна копиться память – и в старых вещах, и в запахах, и в фотографиях на стенах, в доме должны рождаться и умирать, плакать и смеяться… Идиотская карусель смены нового на совсем новое, да она просто стирает человека, превращает в такой… наркозависимый субъект и, единовременно, объект потребления, тупой, злобный и завистливый, с чёрной кочерыжкой вместо души. Вот у меня – разве дом? Времянка, куда забегаю переночевать, заполненная даже не случайными вещами, а так – девайсами, предназначенными для периодического уничтожения. Хоть работа человеческая, не для денег… Да. Мне только предстоит обрести дом, сделать хотя бы ещё одну попытку.

Я с удовольствием резал молодые огурцы, редиску и зелень на выскобленной дощечке из какого-то мягкого светлого дерева, с глубокой выемкой к середине от долгого употребления. В выемке скапливалась вода, подкрашенная зелёным соком. И ножик был старый, источенный, ещё советский, из моего детства. В микроволновке кружилось что-то мясное, распространявшее соблазнительный аромат.

– Ну что, здесь расположимся, или выйдем в сад?

– В сад давайте!

– Ну, тогда смотри. Там, в саду, столик под деревами увидишь, таскай туда закусь, хлеб не забудь, вон он, ну и это, видишь всё… Поднос возьми, чтобы быстрее. Салатик свой майонезом заправь. А я в погреба!

Хозяин вышел из дома, и я, заполнив поднос, поспешил за ним. На улице огляделся, увидел под большой, художественно корявой яблоней, усыпанной незрелой яблочной мелочью, сколоченный из досок, довольно длинный стол, покрытый выцветшей потёртой клеёнкой, украшенной лужицами дождевой воды и сбитыми потоком воды и порывами ветра листьями. У стола стояло несколько древних, крашеных линялой масляной краской разных цветов, табуреток. Одной из них посчастливилось попасть в колышущееся пятно солнечного света, пробившегося сквозь густую листву, и она отбрасывала уже довольно длинную, мерцающую в такт порывам ветра, тень.

За один раз на поднос всё не поместилось и, когда я возвращался из второго рейса, увидел Петровича выходящим из-за дома с двумя бутылками, ловко удерживаемыми одной рукой, потому что вторая рука была занята кемпинговым фонарём, похожим на старые керосиновые лампы. Наверное, за домом и был спуск в заявленные погреба.

– Не много будет? – спросил я, скорее из вежливости.

– Так чтобы два раза не ходить! На свежем воздухе, оно… Смотри, вечер-то какой! – ритм речи улыбавшегося всё чаще Петровича изменился, он больше не был плотным, а даже немного расслабленным.

И правда, вечер… Ве-чер… «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…». Вечер – это что, уже вчера?.. Я почувствовал себя выпавшим вдруг из навязчивого ежедневного ритма, превращавшего вечера в короткую злую метку на рабочем графике, одну из множеств, обозначающих неизбежно скорое наступление нового дня, похожего на предыдущий, как воробьи в стайке, только что мелькнувшей над головой. Нет, пусть вьюга злится, а вечер пусть длится, зачем торопить новый день… Ведь не хуже звучит: «Вечор, ты помнишь, вьюга длилась…».

Мы устроились друг против друга. Петрович принялся нарезать сыр, объявив, что горячее пойдёт ко второй, а я рассматривал принесённые им бутылки причудливых, как французская любовь, форм. Ого… «Мартель», «Хеннесси»…

– Алексей Петрович, чёт излишне шикарно. Может, попроще чего? – я действительно почувствовал себя неудобно – ну, не юбилей же какой…

– Тебя форма смущает? Давай лучше оценим содержание, ибо форма обманчива и может скрывать многие сущности! – отреагировал Петрович, выдёргивая пробку и наполняя стопки.

– Ну, со свиданием тогда!

Чокнулись, и я неприлично опрокинул в себя напиток, как будто не знал, что с «Мартелем» так не обращаются. На самом-то деле, я не любитель коньяка и излишнего расширения сосудов, поэтому даже обрадовался, что выпитое коньяком явно не было, а было чем – то другим, приятным, отзывающимся мгновенным теплом в пищеводе, крепким, мягким и с ароматной фруктовой ноткой. Сразу закусывать не хотелось, я свернул трубочкой тонкий влажный ломтик сыра и, не торопясь, положил его на язык, чтобы терпкий горьковатый сырный вкус смешался с остатками фруктового аромата.

Помолчали, прислушиваясь к наступающей лёгкости, стирающей впечатления уходящего дня и неуловимо меняющей контуры окружающего мира.

– И как тебе?

– Здорово. Это что?

– Ха! Нам, кандидатам в доктора, свойственен научный подход даже к древнему искусству винокурения. Тем более, падалицу жалко – и она есть творение Божье… Видишь, как бывает. Несбывшиеся ожидания не всегда приводят к разочарованию… За завтрашнее самочувствие, кстати, не опасайся.

– Ну, вы маг!

– Давай, горяченького – и, без длинной паузы, ещё по одной…

Добавляя по чуть-чуть, на намеченном пути в промежуточную нирвану, и исполняя сладкий ритуал разговора ни о чём – с длинными паузами, украшенными щебетом птицы, спрятавшейся в ветвях сада, или шелестом листвы, разбуженной порывом ветра – мы, как парусник, вплыли в густые сумерки. Петрович, хмыкнув «– краёв не видно!», щёлкнул выключателем фонаря, и яркий синеватый свет мгновенно заключил нас в тесную комнату со стенами из мрака, в котором колыхались странные тени.

Мне стало немного тревожно, и, чтобы прервать затянувшуюся паузу, я спросил:

– К нам в командировку не собираетесь?

– Вряд ли. Я от космической связи далеко ушёл. Кардинально.

– Да ладно! – ляпнул я в пьяном возбуждении, – как нам изменять, так всё просто получилось! Найдите повод – и в командировочку, а мы уж встретим. Вас хорошо вспоминают!

– Всё не просто, Владик, всё непросто… Последние пятнадцать лет я занимаюсь… Ладно. Подводной связью на сверхдлинных волнах. Это совсем другая область и даже, где—то, другая физика… – Петрович говорил медленно, но отчётливо, и даже с какой—то подчеркнутой артикуляцией каждого звука. Его и раньше, помнится, не сильно «забирало» на застольях.

Я понял, что ляпнул, но продолжал упорствовать.

– Ну а чё – антенны, датчики, передатчики, какая разница!

– Разница. Она су-ще-ствен-на! Хотя тебе, конечно, простительно непонимание разницы, – тут я понял, что Петрович седлает любимого конька, и мне следует собраться, дабы не потерять реноме, – Видишь ли, космическая связь осуществляется в сантиметровых диапазонах, ну, ты видел эти тарелки, а вот дальняя подводная связь имеет дело с длинами волн в сотни, тысячи километров! Речь идёт об огромной потребляемой мощности, такой, что нужна специальная электростанция, чтобы запитать передатчик, крайне низком коэффициенте полезного действия, антеннах длиной в десятки километров… весьма неординарной конструкции. Станции дальней подводной связи смогли построить лет тридцать назад только Союз и Штаты. Британия пыталась, но закрыла программу. Это очень дорого, даже только наука. Пока… Пока удалось освоить длины волн порядка четырёх тысяч километров – это частота около восьмидесяти герц. А дальше – область неведомого, которое меня очень… крайне интересует. И утолить своё любопытство я могу, только участвуя в госпрограмме, ну, хотя бы по подводной связи. Так что, никаких сантиметровых тарелок!