Кредо инквизитора

– Как обычно. Загадки-догадки, – улыбнулся Иржи.

– Есть такое, но легче от этого не стало. Из-за этих неизвестностей меня к вам и сослали, – пришелец, похоже, был тоже не сильно рад работать с новыми партнёрами.

– Понятно, – я как раз докурил. – Пошли? Веди нас, Слеш.

Он, молча, повернулся и пошёл. Мы за ним. Иржи было не заткнуть. Он пел:

– Куда идём с Бульдогом мы

Всем наплевать давно.

Нас разорвёт с ним на куски

Мы для людей – говно.

– Иржи, заткнись, – я не мог слушать его звонкий, смеющийся голос, напевающий полную ересь.

– А чё? Прикольно, – сказав, он засмеялся.

Вот дурак, со смехом в душе подумал я и улыбнулся.

Мы подходили к воде, это чувствовалось по свежести в воздухе, стало легче дышать, но воздух немного обжигал.

Иржи остановился и смотрел в одну точку. Место было пустым – стройка, дорога была только на другой стороне, через канал. Он стоял, потом осторожно начал оглядываться и словно что-то искать.

– Вы слышите?

– Что? – Спросил Слеш.

Мы ничего не понимали. Мы слышали только звуки живущего мегаполиса и лёгкое переливание реки.

– Иржи, что с тобой? Что ты слышишь? – Заинтересовался Слеш.

– Здесь много людей. Они плачут. Не прекращают. Страдальческий плач. Но я их не вижу.

– Пройдём дальше? – Насторожился проводник, и я с Бульдогом в придачу.

Мы продвинулись вперёд и что-то началось. Иржи ходил и вслушивался в плач невидимых для него и нас существ. Бульдог шёл к обрыву в воду и говорил:

– Смотрите, ребёнок. Маленький. Младенец. Ты как здесь? Почему?

Слеш, пригнувшись, махал руками и от чего-то отбивался. Мне стало плохо, я упал. Голова тяжелела, клонило в сон, кто-то был совсем рядом, издавая резкие животные звуки, словно что-то ел.

Иржи шёл на зов.

– Ир…Моги…Си…Она…Ши…Ме… – в его голове был безумный возглас сотни невидимых существ. Их крики сливались, перекрывали друг друга. Невозможно было разобрать, что им надо.

Усыпляющий ветер в моей голове, сдавило сердце, и я начал задыхаться.

– Маленький, не стой на краю. Где твоя мама? – Спрашивал Бульдог.

– Она здесь… – внезапно ответил младенец, и показал на воду.

Бульдог обернулся и увидел, как облокотившись на уличный камень, из канала на него смотрит обнаженная, неземной красоты девушка, с очень длинными чёрными волосами и зелёными глазами.

– Кто ты? – Ошарашенный, ослеплённый её красотой, спрашивал Бульдог.

– Игорюшке нужен папа… Спускайся ко мне. Я умею любить, умею быть нежной.

Он шёл, словно по ниточке его вели к обрыву – к самому краю.

Слеш что-то кричал отбиваясь. Было понятно, что ему нужна помощь.

Я чувствовал тепло, слабость, сонливость, возможно, я просто не выспался и всё из-за этого. Лёгкость, сладкий поток тяжелого, сжатого воздуха внутри, во мне. Сердце начало совсем сильно биться, у меня паника.

Иржи шёл к истокам голосов, вдруг он почувствовал, что что-то тяжёлое легло на плечо и отчётливый голос прокричал ему прямо в ухо:

– Иржи! Беги! Она сама смерть со своим прихвостнем Игошей! Смерть!

Потом он почувствовал резкий толчок. Упал на колени. Всё происходило за ним и голос продолжил:

– Я помогу видеть! Помоги! Спаси всех нас!

Как-будто что-то в него положило часть. Тело сжалось, всего затрясло. Схватила судорога и резко отпустила. Он упал. Потом встал, отряхнулся и через страх, медленно повернулся.

Он увидел жуткую картину: более сотни фиолетовых сгустков плазмы в виде человеческих фигур стоят, разбросанные по всему пространству, закинув головы вверх, кричат, умоляют о помощи. Это были вытьянки – тоскующие души непогребённых. Слеш отбивается от чёрно-красного умруна, напоминающего лысого старика, с длинной белой бородой, длинными растопыренными пальцами и торчащими клыками. Я лежал на земле, рукава на обоих руках порваны, мои руки обнажены, вены порезаны вдоль на обоих, и к ним присосались шесть навий, маленькие рыжеволосые девушки, с зелёными телами и вытянутыми вперёд, словно у змей, головами, желавшие в последствии поглотить меня, не оставив следов моего пребывания в этом богом забытом месте. Рядом с Бульдогом обезображенный труп младенца, Игоша, а сам Бульдог – в секунде от прыжка в холодную воду.

Иржи резко выхватил свой скрамасакс и понёсся к Слешу, держа меч справа от своего тела левой рукой. Умрун держал руки Слеша и двигался, желая впиться ему в шею. Иржи крикнул: «Эй, труп!». Умрун повернулся в сторону голоса и получил удар в голову. Иржи продолжал его бить, потом, обезопасив Слеша, полетел ко мне, перекинув меч на левую сторону. На бегу он выставил руку, направив лезвие навстречу недругам и, пробегая, разрезал троих навий, сосавших кровь из моей правой руки. Затем с лёгкостью разделался и с остальными.

Бульдог, очарованный голосом и красотой своей богини смерти, под радостный голос Игоши: «Мой папа… Самый лучший папа…», прыгнул в воду, желая попасть в объятья чистой любви. Холодная Нева встретила сильным ударом, но он ничего не почувствовал. Он обнимал свою жену, она обняла его, и они поцеловались, скрытые прозрачной, чистой и живой водой.

Иржи бежал к краю, на ходу он мечом разрезал Игошу и, бросив меч, прыгнул стрелой за Бульдогом.

В пылу он не мог найти друга. Кислород уже был на исходе и ему пришлось вынырнуть для глотка свежего воздуха. Держась на воде, он тяжело дышал.

Его резко дернуло вниз. Русалка злобно кричала:

– Иди сюда мразь! Ты убил моего сына!

– Он не твой сын, тварь! – Иржи достал нож и ударом забил его ей в горло.

Её глаза расширились, и она превратилась в пену.

Иржи увидел тихо опускавшийся на дно труп Бульдога и направился к нему. Он вытащил его на гладь воды и закричал, зовя нас на помощь.

Я, ослабленный, подполз к краю и увидел на поверхности воды Иржи, державшего в своих руках спящего Бульдога.

Ко мне подбежал Слеш. Увидев наших коллег в воде, он полетел к стройке. Через пару минут он мчался назад с верёвкой.

– Держи конец! – Он кинул её в воду.

Иржи обвязал Бульдога и крикнул:

– Тяни.

Мы подняли его к нам, развязали и бросили верёвку назад. Позднее подняли и Иржи.

Поднявшись, Иржи откинул наши руки, не желая получать помощь и отошёл от края, потом упал на колени, стал отхаркивать воду и сильно кашлял. В суете происходящего он услышал голос:

– Спасибо. Ты спас нас из земного заключения. Мы были привязаны к этому мрачному месту. Спасибо, – голос исчез.

Мы держали тело Бульдога. Я его не знал, но было очень больно. Невыносимо больно. Хотелось просто выть. Иржи подполз к нам и упал. Мы все были без сил. Просто лежали и смотрели в небо. Наш кошмар кончился.

***

Кто достоин жизни, а кто нет? Решать не нам. Мы все идём по сотканному для нас пути из порезанных ленточек времени. Кто нам придумал нашу жизнь? Неужто мы сами создали себе столь невыносимые условия существования. Я смотрел на Иржи и не мог понять… Неужели он сам придумал смерть своего друга. Красивую, но ужасную. Неужели этот добрый, вечно смеющийся человек заслужил держать на своих руках холодное тело своего напарника, своего друга. Иржи спас всех, кроме него. Конечно, в тот момент он не думал кого спасать первым, кого вторым… Он просто поступил, как герой. Через страх, через бурю эмоций, что рвали его грудь и разум, он, не отступившись, вырвал из лап смерти Слеша и меня, но не смог спасти своего друга. У Бульдога на лице была улыбка, он был счастлив в момент своей смерти. Может, он был рад тому, что выбрался из этого мира, из этой жизни, в которую ступив, назад дороги нельзя найти. Стал инквизитором, увидел другой мир, значит, сделал свой выбор – идти только до конца. Я не видел, чтобы он часто улыбался, а тут – его последняя эмоция, последние черты лица – он улыбается. Он улыбался, прыгая в объятья смерти, падая в бездну, уходя от нас навсегда, покидая Иржи, действительно верного и честного друга: искреннего, беззаботного весельчака, который даже рискуя каждый день своей жизнью, остаётся милым простачком.

Я выжил, Иржи и Слеш доставили меня нашим целителям, и к вечеру я был уже в норме, только не мог шевелить кистями рук из-за сильной потери крови. Ослабленность – нужен покой. И тут в тяжёлой для меня жизненной ситуации появляется мой друг, мой напарник – Седой, который забирает меня к себе домой, создаёт мне условия для отдыха, и я сплю. Я был без сознания вплоть до следующего утра, но что мне даст сегодняшнее утро? Может быть, сегодня умру я? Кто я для людей, которых я защищаю? Может, Иржи и прав, мы все, мы – другие, мы для людей говно, ничтожество, мутанты, ненормальные шизофреники. А если так и есть? Стоят ли люди того, чтобы молодые инквизиторы, которые наказаны за свой дар или своё проклятие, кому как угодно, отдавали свои жизни. Кому тогда это нужно?

***

Я открыл глаза. Зимнее яркое, но не греющее солнце било через щель в занавесках по глазам. Я находился в однокомнатной, холостяцкой квартире своего друга. Он сидел в самом тёмном углу комнаты и смотрел на меня.

– Проснулся, – улыбнувшись, сказал Седой. – Как себя чувствуешь?

– Нормально, бывало и лучше.

– Вот как тебя угораздило? Первый же выход без меня и получите.

– А с тобой было иначе? – Я засмеялся, но смех мой был прерван кашлем. – С тобой я чуть без руки не остался.

– Ладно, нашёл, что вспомнить. Нам эта история ещё аукается до сих пор, – сказав, Седой встал, подошёл к окну и раздвинул шторы. – Тебе просили передать, – он протянул мне конверт.

– От кого это? – Я был удивлён. Конверт запечатан, и нет никакой информации о его авторе.

– Понятия не имею. Через сорок третьи руки он попал ко мне.

Я вскрыл конверт. Там было подобие письма, но только с названием улицы, дома и временем, куда и когда я должен был прийти. В конце – дополнение: «это важно для нас всех». Это мог быть Иржи, подумал я, ему тяжело в одиночку переносить смерть друга, и он хочет выговориться, ему нужна поддержка. Он меня спас, глупо будет оставить его наедине с его горем.

– Седой, я схожу туда.

– А если это ловушка? Если что-то планируется?

– Мне порой кажется, что у тебя паранойя. Вы, случаем, с Вепрем не общались в последнее время?

– Дурак, береги себя – это главное. А остальное – тухляк. Ты действительно не видишь, что происходит?

– Не вижу! Просвети.

– Нарастает протест, я чувствую это. Скоро будет что-то грандиозно-ужасное. Что-то, что перевернёт наш мир, погрузит в хаос, и из этого огня родятся новые понятия, что хорошо, а что плохо; что можно, а что нет; за что можно убить, за что стоит дать орден; родятся новые герои и новые изгои. Скоро… Всё будет очень скоро…

– Хватит! Вы с Вепрем, как попугаи заладили одно и то же. А что будет, так и не сказали, даже не предположили. Давай не будем загадывать, а просто пойдём вперёд, в будущее, не отворачивая взгляд от опасности. Я пойду туда.

– Дело твоё. Я просто пожелаю тебе удачи, и давай после твоей встречи встретимся в нашем кабаке?

– В десять?

– Как обычно.

***

Быть в ссоре, в споре с самим собой – это невыносимо, депрессивно и, в то же время, довольно отрезвляюще. Приводишь сам себе аргументы и убеждаешь в том, что вещи, которые тебе были необходимы, без которых ты не мог жить, и идеи, твои принципы – это всего лишь твоя собственная клетка, собственная мягкая, жёлтая комната. Понимаешь, что всё не так важно. Поток времени, бегущий, как быстрая река, меняет не значение тех или иных вещей, а всего лишь твоё отношение к ним. Твоё восприятие действующей реальности. Каждый из нас находится в выборе жизненного пути, мы меняем рельсы и сталкиваем свои поезда с другими. Порой бывают приятные встречи, после которых остаётся добрый осадок, а бывают тяжёлые, словно пассажирский поезд вашей души столкнулся с тяжеловозом, который в щепки разнёс вас, оставив ледяные осколки отражать следы лиц, плюющих на вас. Серые, пустые глаза людей, а ведь им даже не интересно, что, возможно, именно их гнилые жизни спас человек, который погиб вчера. Они смотрят на нас и ненавидят. Это люди… Мы ненавидим друг друга – жестоки и не сдержаны, равнодушны и эгоистичны. Но что сказать, если человек равнодушен сам к себе? Если ему наплевать на себя… Он просто всеми путями убивает себя, не веря в хороший исход. Даже, проще сказать, не веря ни в какой исход. Он живёт без цели. Просто живёт, просыпаясь каждое утро, а порой не ложась спать. Пребывает в душевном одиночестве. И даже если он с кем-то, у него есть человек, который заботится о нём, ну по крайней мере делает вид, что заботится, у него есть работа, есть друзья и увлечения, вот скажите, почему он всё равно несчастлив? Он страдает душой… Ему наскучивает сложившийся порядок вещей, он, может, желает быть в другом месте, с совсем другими людьми. Он будет тихо умирать, пока не вырвется за круг своего размеренного, привычного мира. Пока не сбежит из реальности, которая его окружает. При людях, которые его знали, он будет так же улыбаться, надевать такую маску, которая раньше была его настоящим лицом. Люди меняются… Порой люди меняются из-за людей, но это больше подразумевает самообман критического уровня. Бывает, меняются потому, что по-другому не выжить. Но вот когда они меняются и, замечая это, боятся этого, боятся меняться… Нет, не из-за того, что они становятся злыми, жестокими, а потому, что они изменились неожиданно быстро, и теперь их прошлые принципы никак не уживаются с нынешним мировоззрением. Их идеалы сменились на совершенно противоположные. В такой ситуации реально начинаешь гореть. Едет крыша… Ты чувствуешь, как тяжело в тебе уживаются два разных, не близких друг другу человека, которые устраивают войну и разрывают на куски биологическую оболочку, желая подчинить тело своей воле. Вот отсюда и появляется пустота и полное наплевательское отношение к тому, что будет дальше… А если дальше и вообще ничего не будет, то всё равно плевать… Просто жить, и будь что будет. Нежно ласкать в груди свой единственный идеал, который принимают оба тебя…

***

Стало заметно холоднее. Пока я шёл до указанного адреса, весь продрог. Вот она, обманчивая погода Питера – вроде зима, а на улице дождь, проходит час, и уже идёт снег. Только что было приемлемо тепло – и в раз поднимается ветер, и становится невыносимо холодно. На улице было темно, темнеет-то очень быстро. Но как же было темно во мне. Я уже не знаю, о чём думать. Седой и Вепрь нагоняют панику, но нужно ли быть осторожным до такой степени, что безумные мысли в голове подсказывают о развитии паранойи, или же стоит жить как до этого, размеренно, быть на чеку, но не преувеличивать зашкаливающий показатель страха и волнения.

В подворотне, в которую я входил, не горел ни один фонарь. Я проскочил арку, посмотрел на небо. На небесном покрове не было ни одной звезды, суровость городской жизни, ночь практически без видимых невооруженным взглядом звёзд. Я вошёл в парадную и поднялся на третий этаж. Дом был нежилой, его готовили к сносу, и обитали здесь только бомжи. Расписанные стены говорили о том, что здесь собираются ещё, и представители разных молодых сформировавшихся субкультур. На стенах был фарш из нацистких, наркоманских и блатных записей. На одной из стен был выведен стих Николая Гумилёва:

«Вероятно, в жизни предыдущей

Я зарезал и отца и мать,

Если в этой – Боже Присносущий! -

Так позорно осуждён страдать.»

Это было очень неожиданно. Неужели в этом сумасшедшем мире кто-то ещё увлекается поэзией? На полу валялось много бутылок, разбитых, иногда целых по форме, но все без исключения пусты по содержанию. Этажом ниже, когда проходил, чуть не вляпался в человеческие отходы, там вперемешку было дерьмо и рвотные массы. Шмотки какие-то рваные, старые валяются. Шприцы. Вот он, разлад в уме молодёжи. Я закурил в ожидании своего собеседника. Молча смотрел в окно, было, конечно, мало что видно, на улице не было почти освещения, но всё же я увидел фигуру человека, который точно знал, куда держит путь. К моему удивлению – это был не Иржи.

Тяжёлые шаги, поднимающиеся ко мне, очень насторожили и напрягли. Я приготовился к схватке.

Человек приближался, я начал быстро изучать местность на вопрос, как побыстрее можно будет уйти. Я открыл створку окна, их было четыре и открывались они накрест. Быстро их открыв, высунул голову из окна. «Так, если прыгать, попаду на козырёк, он, конечно, хлюпкий, но выдержать должен, а там на землю и по газам.» Тем временем мой оппонент увидел меня.

– Пришёл.

– Как видишь.

Он подошёл поближе, и я понял, кто это.

– Как тебе вчерашний выход?

– Нормально, обычное дело, – да, конечно, подумал я, до сих пор голова болит и слабость во всём теле. – А тебе как? Слеш. О чём ты хотел говорить?

– Скажи Панк, ты когда-нибудь хотел стать мэром или губернатором или же каким-нибудь нефтяным магнатом? – Усмехаясь спросил Слеш.

– К чему такой вопрос? – Насторожился я, ожидая предложения сдать своего напарника.

– У тебя есть такая возможность. Многим инквизиторам надоело рисковать жизнью не пойми ради чего, выглядеть, как оборванцы и терять друзей. С нашим архинквизитором на связь вышли посланники тёмного мира. Адские твари предлагают нам пакт о ненападении. Мы не трогаем их лазы в наш мир, не мешаем им развлекаться с людьми, в ответ они не нападают на нас и наших близких, и все инквизиторы занимают самые высокие посты во всех отраслях. У нас в руках будет вся власть, мы станем королями мира. Мы всегда будем обеспеченными и не тронутыми. Нам не придётся больше прыгать и изображать из себя героев, о которых так никто и не узнает. Мы сами будем творить жизнь. Инквизиторы будут властвовать над всем. По поводу согласия завтра будет большое собрание. Там будут все инквизиторы и нам там тоже придётся быть – и Седому, и Иржи, и всем. Решение остаётся за большинством.

Мы стояли в подъезде с моим новым знакомым. Он очень хотел встретиться, чтобы поговорить начистоту. Его компания была мне не особо приятна и, откровенно, я не сильно вникал в подробности нашего разговора, пока он не шокировал меня своим вопросом:

– Что ты думаешь по этому поводу? Чью сторону ты выберешь?

– Что? – Я задумался о своём и совершенно потерял нить нашего разговора. Я не понимал, о чём меня спрашивает собеседник.

– Никому не удастся избежать этого. Тебе придётся сделать выбор и тем самым поставить точку в своей судьбе. Ты либо с нами, либо против нас.

– Я не могу понять…

– Придётся! Выбор есть у каждого. Ты решишь исход своей судьбы. Тебе придётся сделать выбор. Хаоса не избежать.

– О чём ты?

– Хватит! Если ты решил передо мной дураком прикинуться – не получится. Я не желаю продолжать беседу. Но ты должен понять, что завтра всё решится…

Он развернулся и направился на выход. Я не понял, что он мне впаривал минут десять. Поэтому резко схватил его за плечо и развернул:

– Повтори. О чём ты? Какой выбор?

– Пакт с адом о ненападении. Будет собрание завтра. На нём решится, соглашаемся или нет. Братство инквизиторов, один за всех, коллективное принятие решения.

– Как можно вообще брать на рассмотрение такое дело? И, кстати, я-то при чём тут? Собрание, мне же нельзя…

– Опомнись, ты теперь – инквизитор среднего ранга. Ты – не ученик. Теперь ты должен, просто обязан быть там. Я ухожу.

Он развернулся и ушёл. Я пребывал в шоке. Договоренности с адом. С чем априори нельзя договариваться. Они же ненавидят людскую расу. Уничтожают её, страхом делают жизнь людей невыносимой. Как с ними можно договариваться. О чём только. Это бред. Люди идиоты. Ведь как говорится: пророк бы сказал – прости, человек бы сказал – ответь, демон подскажет – сделай вид, что всё нормально, припрятав козырь, которым сможешь воспользоваться для личной выгоды… Нельзя верить демонам, нельзя с ними играть, они-то точно никогда не окажутся в проигрыше…

***

Я – идиот, невыносимый тупица, баран. Как я мог сомневаться в их предчувствиях, в их интуитивном мышлении. Они оказались правы, ударив точно в цель. Почему я, как всегда, не придаю значения вещам и потом жалею об этом? Почему нельзя было просто довериться инстинктам и обострённому чутью моего напарника? Нет ведь, мы ж ещё плохо про него подумаем, что у него, мол, крыша поехала. Опасность, перемены, глобально-катастрофический кризис – всё ерунда, это ведь я не могу в это поверить, значит, этого не может быть, а тут хлоп, как снег на голову, чуть ли не спланированный закат человечества. Договор, не только за существование, а просто за идею которого инквизиторы должны были бы понести наказание свыше и стыдиться. Он порочит саму затею, сам смысл нашего пребывания в этом мире. Всё, за что мы боролись, теперь рассматривается под микроскопом, и на всё накладывается цена. Сущее издевательство над памятью о павших братьях в борьбе за людей. Этот пакт – это и есть великое нарушение кодекса, осквернение наших идеалов. Неужели инквизиторы смогут продаться? Надеюсь, Арнамент этого не допустит. Он мудр, силён и не должен сломаться под криками о лживом счастье со стороны трусливых сявок. Надо сообщить Седому, нужно готовиться. Он был прав, а я, как негодяй, настоящая сволочь, поставил под сомнения его шестое чувство. Я не доверился ему. Делать нечего, нужно торопиться. Потравлю себя в следующий раз.

Я бежал к нашему кабаку. Дышать было тяжело, слюной чуть ли не захлёбывался. Я чувствую, что скоро будет война. Нельзя доверять адским тварям, они усыпят бдительность, а потом всадят нож в спину. Если будет заключён пакт, мы не сможем воспрепятствовать приходу в этот мир бесов, демонов и всякой дряни. Они же тоннами ломанутся сюда, а затем, собрав армию у нас под носом, атакуют, плевав на пакт. Тогда единственный сдерживатель сломается и наступит конец света, наступит эпоха хаоса, смерти и жестокости. Тысячелетнее правление Сатаны на земле до второго пришествия Спасителя, что положит свою жизнь на чашу весов и спасёт человечество.

Я влетел в кабак. Минуя первый зал, выскочил к бару, где сидел Седой. Бармен сегодня – моя очень хорошая знакомая, но в жару, в панике я даже не поздоровался с ней, а сразу подлетел к Седому и сказал:

– Ты был прав! Как всегда, прав! И ты, и Вепрь – вы чувствовали, я должен был вам довериться!

– Что случилось? – насторожился Седой и оторвался от своего стакана.

– Грядёт война! – Взгляд Седого замер на одной точке, потом он спокойно, но немного грубо сказал:

– Выкладывай, – и склонился над стаканом.

Я рассказал всё. Про встречу, про пакт, про мысли инквизиторов, про своё понимание невозможности сотрудничества с демонами, обо всём.

– На собрании решение должно быть единогласным? – Сдержано спросил мой наставник.

– Слеш сказал, что по выбору большинства, – задыхаясь ответил я.

– Слеш в этом пока не сильно шарит. Это не просто опрос кто «за», кто «нет». Решение будет влиять на работу всех инквизиторов в дальнейшем. При решении «за», чему я воспротивлюсь, инквизиторы миру будут уже не нужны, и нас могут распустить, поэтому тьма и старается сделать предложение, от которого никто не сможет отказаться. Это подкуп, взятка, размеры которой ни ты, ни я не можем даже представить, невообразимая щедрость господ из ада. Безбедная жизнь во всех благах цивилизации, пока вокруг текут моря крови. Нельзя инквизиторам давать власть в руки, они же рванутся отыгрываться на человечестве. За каждого погибшего брата, за каждый плевок в спину. Создадут фашистский режим и пойдут на преступление против гуманности, против правды, против добра, против бога, который, если решение будет «за», походу дела, покинет нас всех, дабы преподать нам хороший, жестокий, но легко усваиваемый урок жизни.

– Что делать нам? – Нервно спросил я.

– Выпьем и спать пошли. Силы нам понадобятся. Мы стоим на пороге войны и ужаса нам не избежать, – безмятежно, спокойно ответил Седой.

Холодная ночь сопровождала затянувшееся время. Я лежал в постели и смотрел в потолок, думая о завтрашнем дне. Этот день мог уничтожить привычный порядок вещей и поменять жизнь на смерть, а счастье и любовь на страдания и страх. Часы пробили три ночи. Время дьявола, подумал я… Неужели, скоро каждая минута в этом мире будет частью времени зла. Земля выплатит свою кровавую дань и, если переживёт эту эпоху, вдохнёт с новой силой жизнь, оставив время смерти предкам.

***

В предвкушении неизвестности пытаешься ощутить как можно больше благ цивилизации, потому что трезво понимаешь, что, возможно это в последний раз или следующий раз будет совсем не скоро. Побриться, принять тёплую ванну, расслабиться, лежать в воде и ни о чём не думать. Потом душ, чтобы смыть с себя свою же грязь и почувствовать себя действительно заново рождённым. Надеть на себя тёплые вещи, ведь не знаешь, сколько предстоит слоняться по миру, пока всё снова не стабилизируется. Ночевать где придётся, если повезёт, то даже у знакомых в тёплом помещении, а если нет? В подъездах, на скамейках, на улице в постоянном напряжении и в предчувствии окружающей тебя опасности. Когда ещё предстоит возможность смыть с себя грязь и расслабиться за чашечкой тёплого, бодрящего, ароматного кофе, спокойно потягивая сигарету, наслаждаться утренним, зимним солнцем.