У.О.

Пролог

Июль 2110 года

Тревожная трель сигнализации оторвала Сергея Борисовича от деловой переписки.

– Что за чёрт… – бормотнул он под нос. Курсор на дорогом плазменном экране мгновенно переместился, внося его восклицание в общий текст послания.

– Отменить ввод, – скомандовал глава Комитета. «Чёрт» из документа исчез.

– Спутниковая связь. Пульт охраны. Виктор, – быстро проговорил Сергей Борисович.

Текстовый документ пропал с экрана, вместо него появилось чёткое изображение взволнованного лица.

– Что происходит? – осведомился глава.

– Дрянь какая-то, – прозвучало в ответ.

Шеф катнул желваки и нахмурился.

– Простите, Сергей Борисович, растерялся в связи с нестандартностью ситуации.

– Очень плохо, что мой начальник охраны теряется в нестандартных ситуациях, – глава брезгливо поморщился. В мире, где всё способны делать компьютерные программы, не следовало доверять человеку. Даже в мелочах. Увы, человеческий фактор неотвратим и в 22-м веке! – пришли мне картинку с видеокамеры. Немедленно.

Неужели он это сказал? Как будто непонятно, что сделать это нужно тот час же! Создали бы специально для него каких-нибудь штатных биороботов, что ли… Они прекрасно заменили бы всех стражей вместе взятых и начальника охраны в том числе…

А вот членов его команды ни один биоробот не заменит. Профессионалы!

Всё-таки этот кретин шлёт файл нестерпимо долго! Три секунды! За это время можно отправить программу по усовершенствованию быта шести соседних планет!

Наконец на экране замелькало цифровое изображение: хрупкое, лёгкое и тонкое, как кошачий ус, тельце безуспешно стучало кулачками в бронированное стекло.

Так была устроена система безопасности – чужак, попавший в здание Комитета, мгновенно лишался пути как вперёд, так и назад – из стены выезжало одновременно два стекла, сделанных из синтезированных алмазов, его прочности позавидовал бы любой природный «прародитель». Непрошенный гость тут же оказывался отрезанным от всего мира. Сергей Борисович свято верил, что исчезнуть из этого аквариума не под силу даже величайшим иллюзионистам. Да что греха таить, он и сам не представляет, как выбраться из алмазного плена. Тут уж никакой сканер сетчатки не поможет и всякие там «сим-сим, откройся» не спасут. Если сканера для сетчатки нет, так тут хоть «обсимсимкайся» – сидеть тебе да ждать, пока подохнешь.

Глава вальяжно поводил пальцем по экрану, приближая и увеличивая изображение бледного лица.

– Это женщина, – голосом без интонаций произнёс он.

– Девушка, – подобострастно подтвердил начальник охраны. Его изображение всё ещё светилось в уголке, уменьшенное до минимума.

– Сколько времени осталось до запуска системы уничтожения?

– Около минуты.

– Около?

– Пятьдесят четыре секунды.

– Между шестьюдесятью и пятьюдесятью четырьмя секундами разница в шесть секунд! – назидательно произнёс глава. – Быстро соедини с Оператором!

Изображение охранника исчезло. На этот раз ждать не пришлось – оператор вышел на связь незамедлительно. Парень со смешной бородкой на грозный рык шефа бойко доложил:

– Кратковременный сбой программы допуска – сканер на входе принимал любую сетчатку за «свою». Ошибка найдена и исправлена.

– Сколько длился сбой?

– Полторы минуты.

– Полторы минуты – это время, необходимое для похода к центру Земли. Оператор, отвечающий за безопасность пропускной системы, должен исправлять ошибку за тридцать пять секунд. Или вы забыли устав, юноша?

– Никак нет.

– Можете не проверять вечером вашу карту – поинтов на ней не прибавится.

Парень погрустнел. Лишиться заработной платы за сутки – это так же печально для нового поколения, как потерять деньги за месяц – для прежнего.

– Тридцать секунд до запуска системы уничтожения, – возвестил бесполый механический голос.

Сергей Борисович плотоядно улыбнулся. Вот и повод проверить новый вирус! Комитет неприступен – до сегодняшнего дня ещё не представилось случая посмотреть, как вредоносная программа устраняет постороннего визитёра, угодившего в капкан!

– Пятнадцать секунд до запуска системы уничтожения.

Глава снова приблизил лицо девушки. Посмотрел, как тщетно бьёт в бронированную преграду слабенький кулачок…

– Десять секунд до запуска системы уничтожения.

Вот сейчас камера отобразит результаты работы неповторимого, сделанного по спецзаказу охранника! Вот-вот, уже…

– Пять секунд до запуска системы уничтожения.

Шеф нажал на экране кнопку «Запись» – это будут очень важные кадры.

Девушка устала бороться со стеклянной загородкой. Осела на пол и затихла.

Выбранный ракурс позволял видеть, как из специально оборудованных отверстий появились тонкие трубочки смертоносных дозаторов. Сейчас сожмётся капсула автоматизированного распылителя, и…

В этот момент в душе шефа что-то дрогнуло.

– Отключить систему уничтожения, – нарочито ровным голосом произнёс он.

– Есть.

– Система уничтожения отключена, – сообщил механический голос.

– Оператор! – Экран снова отобразил лицо юноши. – Перепишите программу уничтожения так, чтобы её нельзя было отключить! – Шеф не мог простить себе секундного порыва.

– Виктор, – лицо на экране сменилось, – приведите девушку ко мне.

«Какой-то сегодня неудачный день, всё кувырком, и самое главное, что сейчас система уничтожения сработала бы честно, а вот моя собственная – душевная – система дала сбой. На территории Комитета – чужой, а я распорядился оставить его в живых. Впрочем, если кто-то преодолевает тщательно контролируемые границы, значит, у него есть для этого причины. И если бы я не приказал сохранить девушке жизнь, я никогда не узнал бы её мотивов. Решение принято верно!»

Впрочем, мотивы проникновения постороннего лица на территорию Комитета так и остались для Сергея Борисовича загадкой. Едва девушка переступила порог его кабинета, она прошептала короткую фразу: «Меня убивают», и упала замертво.

Глава 1

2010 год

Родиться умственно отсталым легко, а вот жить совсем несладко. Это я прочувствовал на собственной шкуре. Те, кому доводилось видеть людей в белых халатах чаще, чем отца родного, меня сейчас поймут. Знаете, что такое умственная отсталость? Это не просто какой-то там дефект, не позволяющий множить в уме шестизначные числа или с полтычка решать непростые головоломки. Поверьте, если бы у меня отняли только возможность грамотно написать пресловутую фразу про Агриппину Саввичну и коллежского асессора или способность на глаз определить литраж представленной ёмкости, может быть, моя жизнь потекла бы совсем по другому сценарию. Но, увы, мой генетический код сложился таким образом, что на свет появился человек, не способный даже к самому элементарному обучению. Ни поесть с ложки, ни застегнуть пуговицы, ни одеться, ни раздеться, ни прилечь, ни привстать без посторонней помощи мне не удавалось. Я уж не говорю об умении писать, считать и читать.

Ребёнок с таким набором талантов, вернее с полным их отсутствием, неизменно становится обузой для своих родителей. Поэтому папашка мой довольно быстро перешёл в разряд «героических», став лётчиком-испытателем, едва мне исполнилось четыре года, а доктор в детской поликлинике на моей карточке вывел написал две буквы: «У. О.». Надо же, как просто, оказывается в Российской Федерации стать лётчиком-испытателем! Однако, когда мой папочка был ещё рядовым гражданином, он довольно усердно ухаживал за мной, покупал мне машинки и даже пару раз взял меня, совсем крошку, в общественную баню. Я хорошо помню, как папа сажал меня на плечи, а вокруг неодетые дядьки с тазами, мочалками, бритвенными принадлежностями, а подо мной только голый родитель, его волосы пахнут сладким шампунем, в бане душно и ароматно, расползается пушистый облачно-белый пар и слышится гул громкоголосых болельщиков, собравшихся с холодным пивом у телевизора в предбаннике. Но вот пробовать пиво мне довелось уже будучи сыном героя воздушного фронта.

Мамочка очень переживала смену папиной профессии. Она плакала дни напролёт, уныло подсовывала мне тарелку с остывшей склизкой кашей, скармливала, сколько могла, а потом отказывалась от дурацкой затеи накормить неумеху-сынишку. Я часто оставался голодным и поэтому громко ревел, чем заслуживал от мамы оплеухи и подзатыльники. Своим маленьким отсталым умишком я понимал, что маму нужно беречь и нельзя расстраивать и потому я научился глотать скользкие комки надоевшей каши без единого вопля. Мама даже начала улыбаться, чего раньше никогда в процессе кормления не отмечалось. Она приговаривала: «Костенька, котик мой, кушай, золотце»… Приговаривать приговаривала, улыбалась, да только я видел усталость в её глазах. Никакой я не котик и не золотце. Я тяжёлое бремя, не способное доставить кому бы то ни было ни единой минуты искренней радости.

Надо сказать, мамочка ни на минуту не оставляла надежды сделать меня полноценным членом общества, поэтому на дому или в поликлинике со мной постоянно работали массажисты, логопеды, дефектологи, инструкторы по лечебной гимнастике, мне что-то кололи, мама заваривала густые, странно пахнущие настои, купала меня в растворах успокаивающих трав и даже возила один раз к знахарке – несколько дней в пути на поезде и немало часов на автобусе, а после несла на себе далеко и долго в глушь. А за это я не мог отдать матери ничего, кроме слюней, предательски бегущих из моего рта, несуразного гуления вместо слов и дебильного выражения лица (уверен – так всё и было). Я очень хотел и поцокать языком, как показывал дядя-логопед, и вслед за ним надуть щёки, вытянуть губы трубочкой и проделать массу интересных вещей, вероятно призванных ускорить или хоть как-то сдвинуть моё развитие. Но мне не удавалось…

Мамочка всегда читала мне на ночь книжки, а после, думая, что я уже заснул, гладила по голове и говорила: «Ты крест мой… Я тебя таким родила, я и на ноги поставлю». Храбрилась. На ноги я вставал неохотно и в положении стоя удерживался недолго.

Само собой, в наш дом не забегала ватага ребятишек, я никогда не ходил в детский сад (даже «с уклоном»), меня не готовили к школе. В моей жизни не было войнушки, бумажного змея, машинок на пульте управления. Но друг был! Несмотря ни на что. Он был таким же, как и я. Удивительное дело – в одном дворе родилось сразу двое «уошников», и так случилось, что в песочнице мы познакомились. Другие дети наотрез отказывались со мной дружить, а Юрка сразу увидел во мне родственную душу, бойко, насколько умел, пополз в мою сторону, преодолевая маленькую песочницу словно бескрайнюю пустыню, и поделился обслюнявленной лопаткой.

Мамочка вздыхала украдкой и надеялась, что мы с Юркой друг на друга положительно повлияем, а когда-нибудь нас под надзор обязательно возьмёт именитый опытный врач и тогда в моей и его жизни произойдут разительные перемены.

Жили мы тогда в городке под названием Вознесенцево, больших академических медицинских умов здесь не водилось, поэтому мамочкина надежда таяла с каждым днём. Но, как оказалось, даже в нашем глухом населённом пункте один профессор всё-таки нашёлся.

Его визит пришёлся на вечер того дня, когда мне исполнилось шесть лет. Верный Юрка побыл со мной пару часов в сопровождении мамы, съел кусок именинного торта, и часов в семь они ушли, а мы провели вечер, как обычно – мама искупала меня в душистой ванне, потом усадила на горшок – для порядка, понятное дело, предназначения предмета мне уяснить для себя не удалось и желаемого эффекта во время обязательных вечерних «заседаний» мамочке добиться было не суждено. Потом была сказка на ночь. Свет погас, мама на цыпочках вышла из комнаты. Я задремал, но пронзительный визг позднего звонка в дверь разбудил меня. Я вздрогнул и от испуга зашёлся в беззвучном полуплаче, больше похожем на судороги. Дверь приоткрылась, я замер. Мамочка проверила, не потревожил ли меня посетитель, шепнула: «Спокойной ночи, Котенька» и снова закрыла дверь.

Их голоса я слышал долго, они то убаюкивали меня, то снова будили. С кухни доносился звон сервизных чашек – их мама всегда предлагала гостям. Мужской голос уговаривал, мама не соглашалась – я знал эти интонации её голоса. Даже не слыша и не понимая, о чём они говорят, я догадался, что речь идёт обо мне.

Утро стопроцентно подтвердило мои ночные догадки. Мамочка разбудила меня рано, наскоро покормила. Я, притихший от дурного предчувствия, не сопротивлялся и ел совсем как обычный ребёнок. Надевая на меня парадный костюмчик, мамочка заплакала. И я тоже. Когда видят мамины слёзы, все дети плачут – даже умственно отсталые. А может быть, они в первую очередь?

Кабинет профессора находился на первом этаже Вознесенцевской больницы. Он сразу напомнил мне о стоматологе – тот же белый кафель, два кресла с подлокотниками, столик с инструментами и дружелюбная тётенька в маске. Под маской она, конечно, улыбалась (или просто мне так хотелось?). Она легко подхватила меня на руки, отняв у мамочки, и усадила в кресло. Мамочка осталась в коридоре. Мне стало страшно! Дети обычно храбрее взрослых, потому что не думают о последствиях, но в тот момент мне стало страшно именно по-взрослому (забегая вперёд, скажу, что вырасти мне всё-таки довелось, поэтому я знаю, как боятся старшие).

Профессор говорил со мной ласково, успокаивающе и тут же раздавал указания доброй женщине в маске – но совсем другим тоном: резким, сосредоточенным.

– Приготовьте шприц.

– На чём развести?

– На аскорбиновой кислоте. У мальчика нет аллергии на препараты?

Медсестра мельком глянула на титульный лист моей карточки.

– Записи нет, мать отрицает.

– В шприц «десятку» пять кубов аскорбинки, а туда добавьте…

Медсестра понимающе кивнула и отвернулась к металлическому столику, чтобы набрать препараты.

– Потерпи, малыш, – снова обратился ко мне профессор. Меня не обманул его официальный костюм. Я знал по своему лечебному опыту, что врачи не всегда носят халаты. Поэтому я его боялся – своим маленьким взрослым страхом! – уже скоро процедура закончится, будет всего один маленький укольчик.

И опять резкий тон – для медсестры:

– Ну, где второй? Уже десять минут прошло! Пора начинать!

– Мать позвонила, сказала, что они вот-вот появятся.

И в этот момент дверь распахнулась. Медсестра не стала слушать извинения запыхавшейся женщины, взяла её ребёнка на руки и посадила в соседнее кресло. Я улыбнулся – уже не страшно, рядом друг, – Юрка!

Руки мои крепко привязали к подлокотникам, голову зафиксировали ремнём. Теперь, чтобы увидеть Юрку, мне приходилось с усилием поворачивать голову, но этого не позволяли ни ремни, ни медсестра.

Я зажмурился. Запахло спиртом, руки коснулась мокрая ватка, дальше был укол.

В голову запала совсем недетская мысль: я умираю!

Забегали люди, я плохо слышал, о чём они говорили, я видел только слабые очертания их фигур в пелене, застилающей глаза. Что-то не так… Мамочка, ты ведь поможешь мне? Мама, мама… Мама!

Сил закричать не нашлось. Но мамино лицо – перепуганное донельзя – я всё же увидел, перед тем, как все остальные видения сменились чернотой.

Знаете, сейчас я вам скажу только одно – если вы ещё малы или юны и мечтаете внезапно проснуться взрослым, выбросьте это из головы! Не так уж это круто, как кажется. Запомнили мои наставления? Очень хорошо. А поймёте позже.

Глава 2

Проснулся я от звука монотонного гнусавого голоса. Поначалу фразы я едва разбирал, зато потом слушал внимательно и с интересом.

– Это главный экспонат нашей коллекции – первый человек, на котором доктор Бондарев поставил свой опыт. Умственно отсталому мальчику была введена специально разработанная вакцина, которая должна была простимулировать головной мозг и усилить в нём все процессы созревания.

Глаза мои никак не хотели открываться, я подумал, что всё ещё сплю и голос этот тоже только часть сновидения.

– Увы, опыт пошёл совсем не так, как планировал Алексей Андреевич. Мальчик отреагировал на введённый препарат сильнейшей аллергической реакцией, но всё же выжил, правда при сохранности всех жизненных функций, он уже сто лет не приходит в сознание. Для мальчика был создан специальный саркофаг, температура в нём чуть ниже комнатной. Мальчик каждый день слушал сказки, лучшие произведения отечественной и зарубежной литературы, вместо высшего образования ему было решено прочитать курс психологии и множество популярной и научной литературы из мира познания личности. Несмотря на то, что экспонат провёл в саркофаге сто лет, его тело сохранило молодость, сейчас он выглядит примерно на тридцать! А умственное его развитие соответствует таковому у хорошего студента лет эдак двадцати пяти – сказался неблагоприятный анамнез: то, что обычный мозг мог бы постигнуть за год, его орган высшей нервной деятельности усваивает за четыре. Это не делает экспонат хуже. Жаль, что он не приходит в сознание и ещё очень печально, что даже такие великие учёные, как доктор Бондарев, не живут веками. К счастью, его дело в надёжных руках, влиятельные люди до сих пор оплачивают все расходы по обслуживанию нашего подопытного.

Глаза мои приоткрылись. На фоне нечётких очертаний всего окружающего вдруг резко выделилась мальчишеская физиономия, расплющенная о стекло. Я подмигнул ему – у меня это даже неплохо получилось – и веки снова сомкнулись.

Во рту у меня было сухо. Мешала какая-то трубка.

– Отведите ребёнка от саркофага, – нудно затребовал голос.

– Он мне подмигнул! – тут же сообщил мальчишка. – Мама, он открывал глаза!

– Фантазёр ты мой, – мать ласково потрепала сынишку по голове, – отойди от стекла, видишь, дядя-экскурсовод ругается.

– Я не фантазирую, – не унимался малец, – он правда подмигнул мне.

– Увы, многие наши посетители, – снова встрял голос, – часами стояли у экспозиции в надежде, что именно при них случится чудо, которого все ждут в течение века. Давайте перейдём к следующему экспонату музея-квартиры доктора Бондарева!

Я снова приоткрыл глаза. Толпа туристов дружно двинулась за экскурсоводом куда-то по коридору. Мальчишка то и дело оглядывался, а потом, не выдержав, вырвал свою руку из маминой и вернулся ко мне. Ну уж нет, извини, дружочек, сейчас я не стану тебе подмигивать – неизвестно, что будет, если они узнают о моём пробуждении!

Ребёнок грустно постоял у прозрачной дверцы и унёсся, призванный гневным шёпотом матери, вслед за группой.

Пришло время анализировать ситуацию. Первой появилась мысль, что я – маленький – снова с папочкой в бане. Слегка наклонив голову, я глянул вниз и увидел бледное, чуть синеватое тело, покрытое мурашками: голые волосатые ноги, бёдра, свободно обёрнутые лёгкой материей, грудь с ярко выделяющимися ореолами сосков и тоже обильно волосатую. Но у тела не было головы! Значит, я не сижу у папочки на плечах, откуда всегда тоже было видно обнаженное тело, но в детских ладошках я сжимал влажные папины волосы, так вкусно пахнущие веником, банным паром и шампунем. Но сейчас не было волос! (Само собой, раз нет головы!) Значит, это моё тело? Но откуда этот недетский волосяной покров? У мальчиков в шесть лет не бывает такой густой растительности! Или бывает? Экскурсовод что-то говорил про то, что я стою здесь уже целое столетие… Значит, мне уже не шесть? И даже не шестнадцать? Сколько же? В четыре раза медленнее развивалось моё тело, значит, за сто лет я дорос только до 25, плюс шесть исходных – стало быть, мне сейчас тридцать один год!

Что же это за опыты? Этот вопрос мелькнул в голове и тут же его вышиб другой – более насущный: чьи мысли теперь насаждают мой мозг? Никогда в моём сознании не появлялось столько отчётливых образов, такого количества связных идей и уж тем более я не отличался раньше склонностью к анализу ситуации!

Я стал аккуратно осматриваться. Глаза теперь слушались меня, чего я не мог сказать об остальном организме.

Мой ещё несколько осоловелый взгляд обшарил всё, что попадало в поле зрения. Содержали меня в саркофаге, больше всего походящем на душевую кабинку – он был из стекла, видимо специально максимально прозрачным, чтобы более выгодно представить экспонат. Положить меня никто не потрудился – видно, так и простоял я всю сотню лет на каком-то странном материале, отдалённо напоминающем батут или водный матрас (чужая мысль в моей голове снова нашла ответ – это профилактика пролежней на пятках!) Руки расставлены в стороны, ноги тоже не по стойке смирно (всё та же профилактика). Уверен, мне проводились и проводятся до сих пор гигиенические процедуры… как они меня кормят? Неплохо бы поесть.

В ту же секунду мигнула жёлтым светом лампочка. Я увидел её боковым зрением. С лёгким жужжанием заработал мини-насос, с деликатным чавканьем по трубке, проходившей через ротовую полость (вероятно, в желудок) поползла белая каша, чувство голода постепенно исчезло… Это что же, они умеют читать мои мысли? И, кстати, ОНИ – это кто?

Взгляд поймал провод, идущий от виска к небольшому монитору внутри саркофага. По экрану непрерывно бежала зигзагообразная линия – вот так они выглядят, мои мысли, в графическом изображении и так система узнаёт о моих желаниях. А если я захочу в туалет? Страшно даже подумать… А чего тут думать – из под ткани, которой обернуты бёдра, тоже торчит трубка.

Что ж, тут мило и в меру уютно, но провести ещё сотню лет в холодильнике (забыл сказать – было до ужаса зябко!) не хочу! Надо как-то выбираться.

Легко говорить! А вы когда-нибудь пробовали что-нибудь сделать чужими руками – ну скажем, увидев в окне дома напротив полуобнажённую девушку, удавалось ли вам силой мысли снять с неё всё то, что снять так хочется? Вот теперь представьте: вы, проходя мимо, вдруг видите её – такую доступную и такую желанную, вы готовы ворваться к ней в квартиру и овладеть ею прямо в коридоре, но вы же приличный гражданин, вы не станете этого делать, но и ничто вуайеристическое вам не чуждо, поэтому чтобы всё-таки получить необходимое удовольствие вам хочется, чтобы она немедленно сняла лифчик! Тут же, у окна, да ещё сделала это, стоя к нему лицом, а не спиной и даже не боком. И вы стоите, молите небеса, чтобы она рассталась с этим абсолютно ненужным сейчас предметом одежды или пусть бы хоть одна бретелька опустилась с плеча. Вы понимаете, что желание это тщетное, а возбуждение спонтанное и совсем неуместное, но страсть поработила вас, плоть ваша сильнее совести и вы кричите всей силой мысли и безрассудства: сними ты этот проклятый лифчик! И вам даже уже кажется, что он немного съехал от её движений, и что вроде правая молочная железа показалась из-под плотной тканевой чашечки, вам даже мнится, да нет же – вы уверены – сейчас бретелька оборвётся! Ну же, ну же!.. А девушка задёргивает штору, а потом вы видите её тень и снова фантазируете – вы согласны увидеть даже очертание вожделенной груди, лишь бы это всё-таки случилось! И вот, когда вы уж совсем отчаиваетесь, тень её, наконец расстёгивает замки, вы точно видите, что девушка обнажилась, а потом – йес! – она вспомнила, что на подоконнике у неё лежит стопка белья, среди которого есть чистые трусики и они ей непременно нужны именно сейчас, она отдёргивает штору, роется в белье, не подозревая, что на неё смотрят (ведь она всего на секундочку выглянула в окно!) и ты понимаешь, что стоял не зря и только успокаиваешь бунтующую совесть и рассказываешь ей, что девушки прекраснее в этой жизни ты не видел ни разу…

Так же было и у меня сейчас – огромных усилий стоило мне заставить двигаться затёкшие руки, разработать ноги и привести их в лад с мыслями. Спасибо хоть держали меня не на цепях, а на лёгкой привязи – так только, чтобы руки не оторвали верёвок под силой собственной тяжести, поэтому узлы сдались сразу, как только рука стала сопротивляться им с живым человеческим усердием.

Дальше встал законный вопрос: как открыть дверь? Надеяться на то, что она просто так откроется изнутри, не приходилось… Но, на всякий случай, я постучал по прозрачной створке, потолкал вперёд и даже пнул ногой (скорее для того, чтобы удостовериться в полной функциональной готовности нижних конечностей). Результата ни одно из действий не принесло. Рядом с дверью призывно мигал маленький глазок. Я наклонился к нему и глянул внутрь.

– Идентификация сетчатки, – раздался голос внутри кабинки, – выход запрещён.

Идентификация сетчатки? Что это? Я снова глянул в глазок.

– Образец сетчатки в базе не обнаружен, – бесстрастно поделился результатами сканирования голос.

Не обнаружен… А откуда бы ему взяться в базе? Вряд ли доктор Бондарев и его последователи предусмотрели своевольные отлучки для своего подопечного… Интересно, а с другой стороны двери тоже есть такой сканер? Странно требовать от сумевшего войти повторного подтверждения личности на выходе… Значит, система защиты несовершенна и её установщики решили подстраховаться. Но мне от этого ни холодно, ни жарко… Вернее, мне теперь скорее холодно… Если сканер сетчатки не принёс желаемой свободы, остаётся ждать тех, кто будет проводить мне какой-нибудь туалет…