Секрет опричника; Преступление в слободе
- -
- 100%
- +
– Кто?
– Мужчина в бежевом костюме. Окладин его фамилия.
– Вы не могли ошибиться? – как можно плотнее прижал я телефонную трубку к уху.
– Нет, – твердо сказала женщина. – Это был Окладин.
– Он вас видел?
– Наверное, нет, я в это время была в служебном помещении, заметила его через открытую дверь.
– А когда он вернулся в гостиницу?
– Этого я не знаю. Может, тут простая случайность, но я все-таки решила сообщить вам…
Только теперь мне стало понятно, почему утром Зинаида Васильевна поглядывала на Окладина с таким странным, испуганным выражением лица. Как мне поступить в этой ситуации? Прямо спросить Окладина, зачем он ночью выходил из гостиницы? Но скажет ли он правду? Ведь сам историк даже не обмолвился о своей ночной прогулке. Значит, у него есть какие-то основания скрывать ее. Но какие?
Мои спутники дожидались меня в вестибюле. Когда я рассказал им о появлении чернобородого в гостинице и о его безуспешной попытке проникнуть в триста седьмой номер, Пташников поскреб пальцем подбородок и решительно заявил:
– Мы заберем свои портфели и поднимемся к вам. Если чернобородый опять придет, лучше быть вместе. Видимо, этот авантюрист действительно на все способен.
Окладин кивнул в знак согласия, не проронив ни слова.
Я постарался поблагодарить за заботу о моей безопасности как можно безразличней, но в душе был благодарен Пташникову – встреча с чернобородым и впрямь могла закончиться самым неприятным образом.
О том, что ночью Зинаида Васильевна видела Окладина, выходящего из гостиницы, я промолчал, так и не решив для себя, имела ли его ночная прогулка какое-то отношение к истории с чернобородым.
Ключом открыв дверь, я вошел в свой номер. Горничная еще не убирала здесь, моя постель осталась незаправленной, стулья и кресло сдвинуты со своих мест, на тумбочке и столе беспорядок. Все было как утром, однако я не мог избавиться от ощущения, что после моего ухода здесь кто-то побывал.
Достал из-за кровати свой «дипломат», раскрыл его. Ничего не пропало, но мне показалось – вещи лежат как-то по-особому аккуратно. Я такой аккуратностью не отличался.
Сел на кровать, еще раз огляделся по сторонам. На душе было тревожно, словно в комнате находился посторонний человек и внимательно следил за мной. Гнал эти мысли от себя, но не мог от них избавиться.
Заметил – дверца тумбочки, на которой ночью лежало золотое кольцо, приоткрыта. Я хорошо помнил – утром, прежде чем отправиться в кремль, захлопнул ее. Это укрепило меня в подозрении, что чернобородый побывал здесь.
Когда пришли Окладин и Пташников, я поделился своими подозрениями с ними. Краевед отнесся к моим словам всерьез, а Окладин язвительно проговорил, усаживаясь в кресло:
– Еще немного – и вам начнет казаться, что за вами следят. Всех начнете подозревать, каждого встречного.
Я смутился – историк попал не в бровь, а в глаз. Только не знал Окладин, кого я подозревал кроме чернобородого. А может, догадывался, потому так и сказал, чтобы отвести от себя мои подозрения?
– От чернобородого можно всего ожидать, – вступился за меня Пташников, присев на краешек стула. – Если он не побоялся прийти в гостиницу, не побоится и в комнату проникнуть…
Разговор опять зашел о чернобородом. Бесцеремонность, с которой он действовал, просто удивляла, нельзя было предугадать, на какой следующий шаг он решится. Но Пташникова по-прежнему больше всего поражала та уверенность, с которой наш странный попутчик ориентировался в событиях шестнадцатого века.
Зазвонил телефон. Трубку снял Окладин, молча выслушал, что ему сказали, и протянул трубку мне.
Я был уверен, что звонит Марк, но ошибся.
– С вами говорит ваш бывший сосед по номеру, – услышал я запомнившийся мне голос чернобородого. – Сегодня ночью я в спешке оставил в комнате золотое кольцо, дорогое и очень памятное для меня.
– Кольцо? Да, я нашел его на тумбочке…
– Замечательно. Я нахожусь неподалеку от гостиницы и сейчас зайду к вам. Надеюсь, вы не уйдете?
Я растерялся, не зная, как поступить. Марка рядом не было, Окладин и Пташников вряд ли могли дать мне дельный совет, хотя по их напряженным лицам было ясно – они поняли, с кем именно я разговариваю по телефону.
– Алло, вы слышите меня? – сразу насторожился мой бывший сосед, и в его голосе прозвучали жесткие, металлические нотки. – Почему вы молчите?
– Видите ли, я не знал, что вы позвоните… Думал, вы уехали… Не знал, как поступить с вашим кольцом. Наверное, вещь очень ценная.
– Надо было отдать его дежурной по гостинице.
– Не догадался.
Чернобородый почувствовал неладное.
– Кольцо у вас или нет?
Я оттягивал время, чтобы принять какое-то решение. Вспомнил – с вокзала Марк хотел проехать в городское отделение милиции, и сказал:
– Я отдал ваше кольцо в милицию.
– Что?!
– Зайдите в городское отделение милиции, вам его вернут.
– Спасибо, так и сделаю, – зло, сквозь зубы, произнес чернобородый и сразу закончил разговор.
Буквально в ту же секунду в комнату вошел Марк. Я все еще держал в руке телефонную трубку, из которой доносились короткие, как морзянка, гудки.
Марк с удивлением оглядел наши лица: укоризненное – Пташникова, ироническое – Окладина, растерянное – мое. Спросил, что случилось. Положив трубку на рычажки телефонного аппарата, я сбивчиво объяснил ему, кто звонил, что я посоветовал чернобородому.
– Умнее ничего не придумал? – взорвался Марк. – Надо было под любым предлогом задержать его здесь, в гостинице, до моего прихода. Зачем ты послал его в милицию?
– Я хотел перезвонить, чтобы чернобородого задержали там.
Марк покрутил указательным пальцем у виска:
– Ты считаешь его за ненормального?
Было ясно – ненормальным Марк считает меня, хотя прямо и не сказал этого. Свою ошибку я понял, как только чернобородый повесил трубку, но оправдываться не стал, набросился на Марка:
– На моем месте ты сам бы растерялся. Приди он за кольцом – что бы я делал, как задержал его? Ты мог и вечером заявиться.
Лишний раз убедился я, что нападение – лучший вид обороны, Марк больше ни в чем не упрекал меня.
– В милицию он не пойдет, это ясно. Но предупредить надо…
Пока Марк звонил в городское отделение милиции, я, переживая свою промашку, сидел на кровати, как на скамье подсудимых. Окладин и Пташников старались не глядеть в мою сторону.
Марк и в детстве был отходчивый. Увидел, какой у меня подавленный вид, и постарался успокоить:
– Ладно, еще не все потеряно. Главное – чернобородый не уехал из Александрова, а значит, сегодня ночью может повторить попытку проникнуть в церковь. Я получил разрешение устроить там засаду. Хочешь принять участие?
Я подумал – не шутит ли Марк? Однако он смотрел на меня строго и требовательно, как боец со знаменитого плаката, призывающего вступать в Красную армию.
– Ну, согласен? – поторопил Марк с ответом.
– С удовольствием, но какой от меня прок?
Марк присел на кровать рядом со мной, так объяснил свое неожиданное предложение:
– Тут будет важен психологический момент – чернобородый увидит тебя и решит, что его преследовали от самой Москвы. Думаю, это обстоятельство подействует на него, и на допросе он будет откровенней, не станет запираться.
Пташников от возбуждения соскочил со стула:
– Тогда и нас берите! Мы тоже знаем чернобородого в лицо!
Горячность краеведа вызвала у Окладина снисходительную усмешку, но сразу же его лицо приняло деловое, озабоченное выражение. Смахнув с безукоризненно чистых брюк невидимую пылинку, историк промолвил:
– Мне сегодня обязательно надо быть в Ярославле – завтра с утра в институте лекция.
– Позвоните, чтобы перенесли.
– Не вижу в этом необходимости, – сухо возразил краеведу Окладин и добавил нравоучительным тоном: – На мой взгляд, такое мероприятие, как засада, не для нас с вами. Впрочем, вы, Иван Алексеевич, если никуда не спешите, можете остаться.
– Я остаюсь! Можете рассчитывать на меня в любой, даже самой опасной ситуации, – сказал Пташников Марку.
Тот с трудом сдержал улыбку – вид у щуплого краеведа был боевой и задиристый, словно у молодого петушка.
– Думаю, дело обойдется без драки. Если арестуем чернобородого, будете присутствовать при его предварительном допросе. Мне не хотелось бы сразу же вести его в милицию. Все больше убеждаюсь – здесь случай особый…
В словах Марка чувствовалась недосказанность, какая-то неуверенность. Обстоятельства дела, в котором мне пришлось принять невольное участие, явно выходили за рамки рядовой милицейской операции, иначе, подумал я, арестованного чернобородого моментально доставили бы в отделение. А Марк прежде хочет с ним о чем-то поговорить. Вряд ли в обычной ситуации так должен был действовать сотрудник милиции. Возможно, он даже пошел на нарушение каких-то служебных инструкций, потому так и нервничает. Но что скрывает Марк?
Оставалось одно – терпеливо ждать, как события будут разворачиваться дальше.
До наступления ночи было еще несколько часов, целая вечность. Марк посоветовал нам с краеведом выписаться из гостиницы – он договорился с Ниткиным, дом которого стоял на территории Александровского кремля, что этот вечер мы проведем у него.
Пташников попытался еще раз убедить Окладина остаться, но тот был неумолим. Я заметил, что настойчивость краеведа не нравится историку. Обменявшись адресами и телефонами, мы простились с ним, и он торопливо ушел на вокзал.
Втроем спустились в ресторан, чтобы пообедать. Оркестр еще не играл, народу было немного, но догадавшись, что мы не спешим, официантка подавала на наш стол в последнюю очередь, сначала обслуживая самых нетерпеливых.
Я вспомнил разговор с Зинаидой Васильевной. Следует ли рассказать Марку, что ночью Окладин тоже зачем-то выходил из гостиницы?
Словно бы между прочим поинтересовался у Пташникова, как он провел ночь, не заснет ли у Ниткина, пока мы с Марком будем сидеть в засаде.
Чем-то мой вопрос показался Марку странным, он внимательно посмотрел на меня и опять склонился над тарелкой.
– Удивительно! – охотно ответил мне Пташников, продолжая жевать неподатливый шницель. – Обычно на новом месте долго не могу заснуть, сотню раз перевернусь с боку на бок, а тут сразу отключился, словно снотворного выпил. Если бы утром Михаил Николаевич не разбудил, еще бы спал. Это вы у нас по ночам любите разгуливать, – беззлобно подковырнул меня краевед.
Упоминание снотворного сразу навело меня на мысль – неужели Окладин пошел на крайность и усыпил краеведа, чтобы с какой-то непонятной целью, тайком от него, выйти из гостиницы?
Взвесив все обстоятельства, я решил пока не говорить Марку и Пташникову о странной ночной прогулке историка – сначала надо было самому разобраться, что к чему. А больше всего я рассчитывал на арест чернобородого, до которого, как мы надеялись, оставалось несколько часов.
Кто знал тогда, что человек, назвавшийся в гостинице Бусовым, приготовил нам новый сюрприз.
Глава шестая. Свидетельские показания
Ниткин жил в двухэтажном кирпичном доме вроде бы и не очень старой постройки, но таком заброшенном на вид, что казался древнее церквей, возведенных на территории Александровского кремля еще во времена Ивана Грозного. В серых стенах с обвалившейся штукатуркой темнели узкие, будто топором прорубленные окна, над облезлой крышей торчали закопченные печные трубы, над залатанной фанерой дверью покосился ржавый навес.
По шаткой деревянной лестнице со скрипучими ступеньками мы поднялись на второй этаж, в темном коридоре с трудом нашли дверь в квартиру Ниткина – и словно попали в другой дом, в другой мир. Мне подумалось, что такие ухоженные и уютные квартиры бывают только в хороших, дружных семьях.
Войдя в квартиру и неуверенно осмотревшись по сторонам, Пташников осторожно поинтересовался у встретившего нас Ниткина:
– У вас такой порядок, что сразу чувствуются женские руки. Где же хозяйка?
Мне самому легко представилось, как в прихожей появляется опрятная радушная старушка с добрым морщинистым лицом – жена Ниткина. Но этого не случилось.
– Хозяйка в Москву уехала, с внучкой нянчиться. Сын у меня после армии в столицу подался, поближе, как он сказал, к цивилизации. Там и женился на москвичке…
Мне послышалась в голосе Ниткина горечь. Видимо, не все ладно было и в этой семье.
– Так что порядок у меня относительный, – сменил Ниткин тему разговора. – Без хозяйки и дом сирота. Но голодными вас не оставлю. Прежде чем уехать, жена столько всего наварила и напекла – холодильник битком набит. Вот мы его сейчас и разгрузим, мне одному все равно столько не съесть.
Не слушая наших заверений, что мы плотно пообедали в ресторане, Ниткин усадил нас за стол.
– Вот именно – пообедали. А у меня будете ужинать, – добродушно проворчал он и ушел на кухню.
Квартира у Ниткиных была небольшая – прихожая, две смежные комнаты и кухня, добрую половину которой занимала неуклюжая печь с плитой.
Над покрытым белой скатертью широким столом висел старомодный абажур с кистями, к стене прижался обшарпанный книжный шкаф и более современный, полированный сервант с посудой, между ними втиснулся диван с валиками.
Над диваном, под стеклом в большой раме, висели фотографии родственников Ниткиных. Чаще других на них красовался темноволосый скуластый парень с веселыми глазами: возле гоночного велосипеда, на мотоцикле, за рулем новенького легкового автомобиля.
На последней фотографии выражение симпатичного лица парня было и лукавым и вместе с тем горделивым – знай, мол, наших, собственной машиной обзавелся.
Заставленные кактусами окна квартиры Ниткиных выходили на территорию кремля. Солнечные лучи в последний раз высветили кресты на Троицком соборе и погасли, к окнам подступили синие сумерки.
В церковь Марк решил идти в полночь – появляться раньше не имело смысла, а позднее можно было нос к носу встретиться с чернобородым.
Свое обещание Ниткин сдержал – приготовленного им ужина хватило бы на десяток голодных мужчин, а он все расстраивался, что нет жены, которая угостила бы нас «по-настоящему».
Мы искренне успокаивали гостеприимного хозяина, однако при этом я подумал про себя, что его жена уехала в Москву весьма своевременно, – ее присутствие стеснило бы нас, а особенно, наверное, Пташникова, который, как мне показалось, не был большим любителем женского общества. Я не спрашивал старого краеведа, но почему-то был уверен, что он убежденный холостяк.
Подав на стол кофе в таких больших кружках, что из них впору было пить квас, Ниткин спросил, почему вместе с нами не пришел Окладин.
– У него с утра лекции, очень торопился в Ярославль, – объяснил Пташников, мелкими глотками с удовольствием отпивая кофе.
Ниткин поставил свою кружку на стол:
– Какие могут быть лекции в воскресенье?
– Действительно, ведь сегодня суббота, – чуть не поперхнулся Пташников. – Как я сразу не сообразил? И Окладин хорош, не мог придумать более подходящей отговорки.
Однако Марк быстро, с какой-то непонятной поспешностью нашел другое объяснение поступку историка:
– Михаил Николаевич из отпуска едет, целый месяц в календарь не заглядывал, вот и ошибся – решил, что завтра понедельник. Со мной такое тоже бывало.
– Вроде бы Окладин не тот человек, чтобы потерять счет дням, – недоверчиво заметил я и опять, в который раз, вспомнил сообщение Зинаиды Васильевны о ночной прогулке историка.
– Это точно, – согласился Пташников. – Наверное, у Михаила Николаевича не только каждый день, но и каждый час на год вперед расписан. Я думал, такими пунктуальными только немцы бывают.
– Жаль, что он не нашел возможности зайти ко мне, – огорченно произнес Ниткин. – Хотелось узнать, как у него обстоят дела с докторской диссертацией. Вам он ничего не говорил?
– Когда? Мы только вчера познакомились с ним в электричке, – сказал Пташников.
– Ах, вон как! Тогда все ясно. Как я понял, Михаил Николаевич сходится с людьми трудно, вряд ли он поделился бы этой историей при первой же встрече.
– А что за история? – простодушно спросил Пташников. – Нам вы ее не расскажете?
Не трудно было заметить, что разговор об Окладине всерьез заинтересовал Марка, он не спускал с Ниткина глаз. А тот, как было видно по выражению его лица, уже раскаивался, что завел этот разговор, однако оборвать его тоже не нашел возможным.
– Буквально за несколько дней до защиты докторской диссертации ее основные положения, составляющие суть работы Окладина, были опубликованы в одном зарубежном журнале, выходящем на русском языке, – переломив себя, сказал Ниткин.
Я ожидал чего угодно, только не этого, да и Пташников не мог скрыть изумления:
– Как диссертация Окладина могла очутиться за границей? Кто ее выкрал у Михаила Николаевича?
– Трудно сказать, фамилия под статьей стояла никому не известная. Или псевдоним.
– Возможно, Михаил Николаевич догадывается, кто это сделал? – полувопросительно произнес Марк, а я, взглянув не него, еще раз удивился, с каким повышенным вниманием он отнесся к сообщению Ниткина.
– Его об этом уже спрашивали, но он молчит, – объяснил Ниткин. – Хотя авторство Михаила Николаевича никто не ставит под сомнение, от защиты диссертации он отказался.
– Но почему? – воскликнул Пташников. – Если Окладин знает имя мошенника, он мог прямо на защите публично разоблачить его.
– Вот этого я и сам не могу понять, – вздохнул Ниткин. – Может, из элементарной щепетильности, не захотелось грязи касаться?
Это объяснение прозвучало неубедительно, но свое мнение я оставил при себе. Хотел спросить Ниткина, откуда вся эта история с диссертацией Окладина известна ему, но он опередил меня:
– Я Михаила Николаевича давно знаю, а месяц назад он ехал в дом отдыха, остановился в Александрове и зашел в наш музей. Вот тогда я и узнал от него эту историю.
– Видимо, его интересовал какой-то конкретный вопрос, на который он мог получить ответ только у вас в музее?
Прежде чем мне ответить, Ниткин помолчал и неуверенно произнес:
– Точно не могу сказать. Сначала он поработал в нашем музейном архиве, потом вместе со мной осмотрел строения, возведенные в Александровском кремле еще до Ивана Грозного. Помню, мы с ним заспорили, но тогда он тоже на электричку заторопился.
«Наверное, выяснил, что ему требовалось узнать, потому и ушел», – подумалось мне. Но что именно интересовало его здесь? Не связан ли первый приезд Окладина сюда с тем, что произошло сегодня ночью?
Оказалось, что мои подозрения, о которых я никому не говорил, разделяет Пташников:
– Странно, почему Михаил Николаевич ни слова не сказал нам, что был здесь совсем недавно?
Я пожал плечами и опять поймал на себе взгляд Марка, и на этот раз вступившегося за Окладина:
– Просто забыл. Что тут может быть странного?
Было видно, что это объяснение не удовлетворило Пташникова, да и мне оно показалось слишком простым и наивным. Конечно, забыть остановку в Александрове Окладин не мог, тем более когда опять был вынужден задержаться здесь. И он обязательно обмолвился бы об этой остановке, если бы у него не было серьезного повода скрыть от нас с краеведом свое недавнее пребывание здесь.
И тут мне в голову пришла мысль, которая буквально обожгла меня. Я спросил Ниткина, какими именно строениями на территории кремля интересовался Окладин, – спросил, почти уверенный, что он назовет церковь, где хранились Царские врата из Новгорода.
Однако ответ Ниткина не подтвердил моих подозрений:
– Пожалуй, в первую очередь – Троицким собором.
– Что-то я не заметил сегодня, чтобы Михаил Николаевич проявил к этому собору особое любопытство, – буркнул под нос Пташников.
Я подумал о том же, но Ниткин сделал вид, будто не расслышал замечания краеведа:
– Троицкий собор на протяжении нескольких столетий был главным храмом Александровского кремля – в нем хранились старинные книги в богатых окладах, драгоценная церковная утварь, самые почитаемые иконы. Есть предположение, что в подклете собора захоронены дочери Ивана Грозного от Марии Темрюковны Черкасской. В этом же соборе Грозный венчался с Марфой Собакиной, которая вскоре умерла при странных обстоятельствах, потом – с Марией Нагой, последней из многочисленных жен Грозного. Можно сказать, что со смертью в Угличе ее сына Дмитрия на Руси началось Смутное время.
– Гибель здесь, в Александровой слободе, царевича Ивана – вот что стало причиной Смуты! – возразил Ниткину Пташников. – Ни слабохарактерный Федор, ни эпилептик Дмитрий не могли быть полноценными наследниками русского престола. Убив царевича Ивана, Грозный подписал смертный приговор своей династии.
Ниткин в сомнении покачал головой. И только тут я подумал, что рядом со мной сидит человек, всю жизнь проживший на том самом месте, где произошло это загадочное преступление, о котором зашла речь в пригородной электричке.
Воспользовавшись паузой в разговоре, я спросил Ниткина, что он думает о причинах этого убийства.
– Слишком мало сохранилось свидетельств, которые позволили бы сделать окончательный вывод, что случилось в тот злополучный день.
– Окладин убеждал нас, что объяснение характера и поступков Ивана Грозного надо искать в его душевной болезни, – не отставал я от Ниткина. – Вы согласны с этим утверждением?
– Ставить диагноз – дело медиков, а я к медицине никакого отношения не имею. Как, впрочем, и Михаил Николаевич.
Тогда я вспомнил утверждение нашего странного попутчика:
– А как вы смотрите на версию, что царевич Иван погиб в результате заговора?
Ниткин опять уклонился от прямого ответа:
– Здесь, в Александровой слободе, в то время все было возможно, даже заговор. Но определенно сказать нельзя. Вероятно, убийство царевича Ивана так и останется одной из неразгаданных тайн русской истории.
Я не мог смириться с этим бесстрастным выводом.
– Тебе по-прежнему не дают покоя лавры Шерлока Холмса? – вполголоса спросил меня Марк, догадавшись, о чем я подумал.
Это был запрещенный прием, удар ниже пояса – Марк помнил, как в школе я зачитывался приключениями знаменитого английского сыщика, как однажды в сочинении даже назвал его своим любимым героем, чем вызвал праведный гнев учительницы литературы.
Чтобы не вызвать новых насмешек Марка, я вынужден был прекратить «допрос» Ниткина, однако загадка убийства здесь, в Александровой слободе, царевича Ивана продолжала меня интересовать. Кто же все-таки прав? Чернобородый, объяснявший смерть царевича следствием раскрытого заговора? Ниткин, считающий, что подлинные причины этого преступления невозможно раскрыть? Пташников, который допускал возможность заговора, или, наконец, Окладин, твердо уверенный в том, что всему виной душевное заболевание Грозного?
Я еще раз пожалел, что среди нас нет Окладина – столкновение разных мнений и могло бы высечь искру, которая осветила бы темную тайну убийства царевича Ивана.
В это самое время Окладина вспомнил и краевед, который спросил Ниткина, что же конкретно заинтересовало историка в Троицком соборе.
– У Михаила Николаевича вызвало сомнение утверждение одного из современных историков, что Троицкий собор возведен еще в пятнадцатом веке, при Юрии Звенигородском – сыне Дмитрия Донского, что он построен вскоре после знаменитого Троицкого собора в Троице-Сергиевом монастыре теми же мастерами или, по крайней мере, по велению того же заказчика. Михаил Николаевич считает такую датировку несостоятельной, поскольку вся архитектура нашего собора и его декоративные элементы, по его мнению, свидетельствуют, что он был возведен после завершения строительства кремлевских соборов в Москве. Он твердо считает, что сооружение нашего собора было закончено в декабре 1513 года.
– Откуда вдруг такая точность? – удивился Пташников. – Строители оставили Михаилу Николаевичу сдаточную документацию?
В глазах Ниткина промелькнула улыбка.
– Вы почти угадали. В рукописном служебнике Троице-Сергиева монастыря, в так называемом Трефолое, он обратил внимание на приписку на полях о том, что «лета 7022 декабря в 11 день священна бысть церковь Покрова пресвятыя Богородицы в новом селе Александровском, тогда ж князь великий и во двор вшел». По нынешнему исчислению от Рождества Иисуса Христа это произошло в 1513 году. Церковью Покрова Богородицы наш собор назывался до середины семнадцатого века и только потом, когда здесь учредили монастырь, переименовали в Троицкий. Упоминаемый в приписке великий князь – московский князь Василий Третий, отец Ивана Грозного, который превратил Александрову слободу в свою охотничью усадьбу и затеял здесь большое строительство.
– Если верить этой приписке, то получается, Окладин прав? – вопросительно посмотрел Пташников на Ниткина.
– Возможно, в 1513 году Троицкий собор был только перестроен, о чем и осталась запись в Трефолое, автору которой было важно сообщить, когда Василий Третий обосновался в своих новых хоромах. Высказывалось предположение, что в перестройке собора участвовал знаменитый итальянский зодчий Алевиз Фрязин – создатель Архангельского собора Московского Кремля. Но Михаил Николаевич категорически отрицает это. Он доказывал мне, что Троицкий собор и та церковь, куда вчера ночью пытались проникнуть, построены почти одновременно в начале шестнадцатого века и чуть ли не одним и тем же русским мастером, который талантливо использовал опыт итальянских зодчих.