- -
- 100%
- +
© Дарья Михайловна Фролова, 2026
ISBN 978-5-0070-8434-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Сказка о заблудившемся Шуршике
В канун Рождества, когда вьюга заметала следы на лесных тропах, а сугробы доставали до нижних ветвей вековых елей, маленький чертик по имени Шуршик окончательно сбился с пути. Он летел из Ледяного Оврага к своим старшим братьям на шабаш у Гнилого Пня, но то ли компас из сосновой шишки сломался, то ли луна спряталась за тучи — оказался он посреди чистого поля, где воет лишь ветер да пляшут снежные вихри.
Замерз бедолага до самых кончиков хвоста. Нос посинел, копытца окоченели так, что и взлететь не мог толком — падал носом в сугроб, только брызги ледяной каши летели.
— Ох, пропаду я тут… — причитал Шуршик, пытаясь согреть дыханием озябшие пальцы. — Ни костра развести, ни погреться. Эх, был бы сейчас котелок с чем-нибудь горяченьким…
Вдруг сквозь вой метели ему почудился странный звук: глухой удар, словно кто-то тяжелый спрыгнул с телеги. А затем — скрип снега под осторожными шагами. Шуршик замер. Из белой круговерти вынырнула высокая фигура в длинном, расшитом звездами тулупе. На голове незнакомки была надета шапка-ушанка с рогами (что сразу расположило чертенка), а за спиной виднелся огромный мешок.
Это была Ведьма Аграфена, местная травница и мастерица на все руки. Она возвращалась домой после обхода дальних хуторов, где лечила захворавшую скотину. Дорогу замело, и она решила сделать привал на старом перекрестке четырех дорог — Месте Силы, которое ведьмы да колдуны уважают.
Аграфена деловито стряхнула снег с валенок, достала из саней небольшой деревянный ящик и поставила его прямо на утоптанный снег. Ящик этот был особенный: внутри лежала бутылка домашней сливовой настойки (которую в народе просто звали «водкой»), завернутая в пуховый платок, чтобы не остыла, и чугунок с еще теплыми пирожками с капустой и грибами. Это было традиционное подношение духам перекрестка и мелкому лесному народцу, чтобы путь был легким.
Шуршик, учуяв аппетитный аромат грибов и спирта, забыл про всякий страх. Его живот предательски забурчал. Он тихонько выбрался из сугроба и, крадучись, как воришка, подобрался к ящику. Заглянул внутрь одним глазком и ахнул. Забыв о приличиях, он сунул в рот целый пирог, обжегся, запил глотком сладкой настойки прямо из горлышка и блаженно зажмурился.
Тепло мгновенно разлилось по всему телу. Жизнь снова стала прекрасной!
Ведьма, которая все это время наблюдала за ним из-под опущенных ресниц, усмехнулась в варежку и громко кашлянула.
Чертик подпрыгнул на полметра вверх от испуга, перевернув бутылку.
— Ты чего безобразничаешь? — строго спросила Аграфена, хотя глаза ее смеялись. — Кто же так угощение принимает? Хоть бы поблагодарил.
— Отблагодарю, Агрофенушка! — пролепетал Шуршик, отряхиваясь от крошек. — Замерзаю я. Совсем заблудился.
— Вижу, что заблудился, горе луковое. Куда ж ты летел-то в такую непогодь?
— К братьям… На шабаш…
— Ну какой шабаш, когда метель? Давай-ка ко мне. Переночуешь, обсохнешь, дорогу покажу. У меня печь натоплена, щи томятся. А то вон какой синий стоишь, смотреть страшно.
Стыдно было Шуршику признаваться, но предложение звучало мечтой. Он кивнул и шмыгнул носом.
Так и поселился Чертик Шуршик у Ведьмы Аграфены. Дом у нее был добротный, на краю леса. И началась у чертика новая жизнь, совсем не похожая на прежнюю кутерьму с братьями.
Утром Аграфена топила баню, и Шуршик помогал ей носить воду из колодца — ведро за ведром. Днем он сидел на теплой печной трубе и следил, чтобы дым шел ровно, а искры не вылетали наружу. А по вечерам помогал Аграфене в ее колдовских делах.
У Аграфены была огромная библиотека старинных книг и рукописей. Свитки постоянно норовили развернуться, страницы переворачивались сами собой от сквозняка, а чернила в чернильнице высыхали слишком быстро.
— Шуршик! — просила ведьма. — Опять книга закрылась! Держи страницу!
И маленький чертенок, используя свои цепкие лапки и силу природной Магии, аккуратно придерживал корешок книги или создавал вокруг стола защитный купол от ветра, пока хозяйка переписывала сложный рецепт зелья для здоровья и долголетия. Он стал незаменимым помощником, хранителем порядка в доме и лучшим другом одинокой ведьмы.
А тот самый перекресток, где они встретились, Аграфена теперь называла «счастливым поворотом». И каждый год в ночь перед Рождеством она оставляла всем со своим другом там угощение в благодарность за то, что их свела там судьба. На угощения прилетали лесные духи и бесята, и устраивали веселую пирушку!
Церковный бес и спасение батюшки
В одном тихом селе, у самой околицы, где вековые липы склоняли свои ветви к земле, а воздух пах медом и скошенной травой, стояла белокаменная церковь. Не новая, с иголочки, но и не ветхая — она помнила еще прадедов нынешних стариков. Служил в той церкви отец Тихон, человек незлобивый, с глазами цвета пасмурного неба и бородой, в которой уже серебрилась ранняя седина. Жил он при храме одиноко, в маленьком домике за оградой, находя утешение лишь в молитве да в вечернем чае с вареньем из крыжовника.
Но пришла беда, откуда не ждали. То лето выдалось на редкость засушливым. Солнце палило так яростно, что даже земля трескалась от жажды. И вот однажды, во время вечерней службы, когда последние лучи заката окрасили витражи в багрянец, случилось страшное. В притворе, где хранились старые еловые лапы для кадила, пошла искра. Быть может, упала свеча, или сухое дерево само решило вспыхнуть факелом — кто теперь скажет? Огонь, почуяв свободу, рванулся вверх по сухим доскам с голодным ревом.
Отец Тихон услышал странный гул, обернулся и увидел стену пламени, пожирающую иконостас. Жар ударил в лицо, заставив отшатнуться. Он кинулся было тушить, схватил ведро, плеснул водой — тщетно. Пламя только рассмеялось ему в ответ, обдав волной раскаленного воздуха. Дым повалил густой, черный, едкий. Он заполнил все пространство, лишая возможности видеть и дышать. Отец Тихон упал на колени, чувствуя, как сознание мутится. Перед глазами поплыли круги, ноги стали ватными. Он понял: это конец. Воздуха больше нет, а дверь отрезана стеной огня. Последнее, что он видел сквозь сизую пелену, был строгий лик Николая Чудотворца на большой храмовой иконе.
А за этим самым ликом, в глубокой тени резной деревянной рамы, жил свой, особый обитатель. Церковный бес. Был он не злой, а озорной — любил путать подрясники, прятать кадило перед службой, скрипеть половицами в пустом храме по ночам, чтобы люди проходящие боялись. Так они и жили: отец Тихон молился, а черт иногда хулиганил. Но то были игры, старая добрая традиция.
Увидев, как падает на пол Тихон, задыхаясь в дыму, черт замер. На мгновение его маленькие глазки-бусинки расширились от ужаса. Это была уже не игра. Это была настоящая смерть.
У беса возникла жалость к этому неуклюжему человеку, который всегда оставлял ему — то чарку водки, то плюшку, то блюдце со сливками после службы. Надо было действовать.
— Ах ты ж… горемычный! — прошипел бесенок, спрыгивая со своего насеста прямо сквозь икону, словно через туманную завесу.
Он кубарем скатился вниз, уворачиваясь от падающих горящих углей. Подбежав к отцу Тихону, который уже лежал ничком, потеряв сознание, черт ухватил его своими когтистыми лапами за ворот рясы. Ткань затрещала, но выдержала. Силища у этого мелкого беса оказалась поистине нечеловеческая. Он потащил тяжелое тело священника по полу, отпихивая ногами тлеющие головешки, пробиваясь к выходу. Глаза слезились от дыма, шерсть дымилась, но он упрямо волок свою ношу, бормоча проклятия огню.
Последним рывком он выволок отца Тихона на паперть, под спасительный дождь, который наконец-то собрался над селом. Капли застучали по горячей крыше, шипя и превращаясь в пар. Священник судорожно вдохнул влажный, прохладный воздух, закашлялся и открыл глаза. Над ним склонилось чье-то смутное, рогатое очертание, которое тут же метнулось обратно в клубы дыма, скрывшись в дверном проеме.
Пожар потушили общими усилиями всей деревни. Церковь выгорела изнутри дотла, остались лишь каменные стены. Но главное — люди были целы. Когда отец Тихон пришел в себя в доме сердобольной соседки, первое, о чем он спросил, было:
— А кто меня вынес?
— Да сам Господь вынес, батюшка, руками ангела-хранителя, — крестясь, отвечала та.
Священник качал головой. Он помнил шершавые руки, хватавшие его за шкирку, и юркую темную тень. Нет, это был не ангел. Это был тот самый шалун, что вечно прятал его ключи.
Начались долгие месяцы восстановления. Мужики таскали бревна, женщины белили стены, каждый старался, как мог. Когда новый иконостас был готов, и на свое законное место вернулась большая икона Николая Чудотворца, священник сделал то, чего никогда не делал ни один священнослужитель.
Вечером, когда все разошлись, он достал из погреба холодную бутыль вишневой наливки и положил на тарелочку свежую плюшку с маком. Он подошел к иконе, посмотрел на суровый лик Святителя, потом перевел взгляд чуть выше, туда, где в тени резных завитков притаилась маленькая фигурка.
— Ну, выходи, спаситель мой, — тихо позвал он.
Из-за иконы осторожно высунулась любопытная черная мордочка с рожками и пятачком.
— Вот тебе, братец, благодарность моя. Не чаял я тебя живым увидеть, думал, сгоришь там вместе со мной. Никогда не забуду, что спас меня от смерти страшной.
Отец Тихон поставил стакан с наливкой и плюшку на аналой под иконой и молвил:
— Знаешь, говорят, «не так страшен черт, как его малюют». А ведь правдивее слов и не сыщешь. Ты мне жизнь спас, не каждый бы человек решился. Видать, в вас, как говорят — нечистых, душа с добром есть.
Черт, осмелев, вылез целиком. Он понюхал наливку, хмыкнул, а затем ловко цапнул плюшку. Усевшись на край аналоя, он принялся уплетать угощение, поглядывая на батюшку с улыбкой. С тех пор так и повелось. После каждой воскресной службы отец Тихон ставил за икону Николая Чудотворца маленькую чарочку и сладкое угощение. Иногда это была плюшка, иногда леденец, а порой блюдечко сметаны или меда. И каждый раз оттуда слышалось довольное сопение.
В деревне удивлялись, почему у батюшки всегда такое хорошее настроение, несмотря на пережитый ужас. А он лишь улыбался в бороду. Он знал один маленький секрет. Он понял простую истину: мир не делится на черное и белое, на святых и грешников. Границы добра и зла порой стираются в огне, и тот, кого принято бояться, может оказаться единственным, кто протянет руку помощи в самую страшную минуту. И хотя бесенок продолжал иногда по старой привычке прятать его ключи и запутывать четки, делал он это по-дружески, напоминая им обоим о том дне, когда они стали кем-то общим и большим, чем просто священник и церковный бес.
Как Асилия и Вихрь поженили колдуна Игоря и ведьму-красавицу Оксану
В дремучем бору, где папоротник цветет огненным цветом лишь раз в году, а луна в купальскую ночь светит ярче всякого факела, на заросшем мхом перекрестке двух лесных дорог встретились они. С одной стороны, из чащи, где пахло сырой землей и озерной тиной, вышла чертовка Асилия — помощница колдуна Игоря. С другой — из вихря сухой листвы и болотных огоньков выкатился Вихрь, юркий и быстрый слуга молодой красавицы-ведуньи Оксаны.
Асилия была духом строгим, но справедливым. В ее обязанности входило следить за котлом с варевом из лягушачьих лапок, вовремя подавать Игорю его любимый посох из корня мандрагоры и отгонять от избушки надоедливых путников. Игорь был колдуном хоть и сильным, но необщительным. Он вечно бормотал заклинания себе под нос, никогда не смеялся и считал, что любовь — это лишь досадная помеха для концентрации магической силы.
Черт Вихрь был ветром, заключенным в плоть: быстрый, озорной и неуловимый. Он служил Оксане — самой прекрасной ведьме в тех краях. Оксана умела варить разные зелья так, что от одного их запаха цветы начинали петь серенады, а сама при этом была холодна как лед. Она отвергала всех женихов — никто ведьме не был по нраву. Вихрь знал — такой гордой красавице нужен в мужья равный по силе и духу.
Асилия и Вихрь встретились ровно в полночь.
— Чего это ты тут делаешь? — первой нарушила тишину Асилия, уперев руки в бока. Ее хвост с кисточкой на конце нервно постукивал по старому пню.
— Да вот, хозяйку выгуливаю, — хмыкнул Вихрь, поправляя невидимую шляпу. — А ты чего не спишь? Твой-то колдун небось опять над своими свитками чахнет?
Слово за слово, и завязалась у них беседа. Асилия пожаловалась на то, что Игорь совсем забыл вкус жизни: вместо меда пьет отвар из мухоморов для ясности ума, а вместо веселья устраивает грозы над соседней деревней.
— А моя Оксанка? — вторил ей Вихрь. — Она такая красивая! Глаза как звезды, коса до пят! Но сердце у нее каменное. Ходит по лесу, травы собирает, а на меня даже не смотрит. Говорит: «Вихрь, не мельтеши!».
Они стояли под полной луной и смотрели друг на друга. Асилия вдруг поняла, что этот вертлявый чертяка ей симпатичен своей неуемной энергией. А Вихрь увидел в строгой чертовке родственную душу — такую же уставшую от одиночества и чужой тоски.
— А что, если… — задумчиво протянула Асилия, щуря желтые глаза. — Что, если мы их… познакомим? По-настоящему?
— Свести? — оживился Вихрь. — Это же гениально! Но как? Они же оба гордые! Игорь ни за что не пойдет к ведьме первым, а Оксана даже на порог его не пустит.
И тогда они придумали план.
На следующий вечер Асилия подлила Игорю в вечерний отвар не только корень валерианы для сна, но и каплю особого настоя из лунных цветов. Колдун выпил зелье и тут же впал в странное состояние: ему стало сниться одно и то же. Каждую ночь он видел во сне прекрасную деву с русой косой, которая пела песни у лесного озера и плела венки из незабудок.
Просыпаясь утром, Игорь был мрачнее тучи.
— Что с тобой? — ворчала Асилия, подметая пол от рассыпанных трав. — Ты какой-то… мечтательный стал.
— Молчи! — рычал колдун. — Мне снятся странные вещи… Я должен найти ее!
Асилия лишь загадочно улыбалась.
Тем временем Вихрь выполнял свою часть плана. Он знал все тайные тропы Оксаны. Когда она отправилась на дальнее болото за редким папоротником (тем самым!), Вихрь поднял такой ураган из комаров и стрекоз, что Оксана сбилась с пути.
— Вихрь! Прекрати немедленно! — кричала она, закрывая лицо рукавом от летящей листвы.
Но ветер лишь усилился и потащил ее прочь от болота — прямо к старой мельнице на краю владений Игоря.
Там уже все было готово. Асилия развесила по кустам светлячков, а сам Игорь (которого чертовка буквально вытолкала из избы) стоял посреди поляны с посохом в руках и хмурился. Он ждал «ту самую» из сна.
Оксана вышла из зарослей орешника, отряхивая платье от паутины. Увидев Игоря, она замерла. Перед ней стоял могучий чародей с пронзительным взглядом.
— Ты кто? — спросила она строго.
— Я тот, кто ищет тебя во сне уже неделю, — неожиданно для самого себя выпалил Игорь. Слова сами слетали с языка под действием чар Асилии.
Оксана удивленно подняла бровь. Никто не смел с ней так говорить.
— Ты заблудилась? Я могу вывести тебя к твоему дому… если ты согласишься выпить со мной чаю из самовара.
Это было неслыханно! Но чары лунного цветка делали свое дело: сердце Оксаны дрогнуло. Она согласилась.
С того дня жизнь в лесу изменилась. Игорь и Оксана стали неразлучны. Они вместе варили зелья (у них получались самые мощные эликсиры удачи), вместе летали на метлах наперегонки с ветром и вместе помогали путникам выбраться из чащи.
Вихрь и Асилия наблюдали за ними со стороны и радовались своему успеху.
Но однажды Игорь решился на серьезный шаг.
— Оксана, — сказал он как-то вечером у костра. — Ты перевернула мой мир вверх дном. Я больше не хочу быть одиноким колдуном в лесной глуши. Выходи за меня замуж!
Оксана лишь рассмеялась своим звонким смехом и бросилась ему на шею.
Свадьбу решили играть на Ивана Купалу — прямо там же, на лесном перекрестке.
В назначенный день лес гудел от гостей: пришли лешие с дарами ягод, кикиморы принесли лучшие водоросли для праздничного стола, а домовые украсили поляну светящимися грибами. Пришли и люди со всей округи, принесли дары, помня, как им и их родным помогали Оксана и Игорь.
Игорь был одет в парадный кафтан из бархата цвета ночи, а Оксана сияла в белом сарафане, расшитом полевыми цветами.
Когда жрец-ворон объявил их мужем и женой и они поцеловались под восторженные крики гостей, случилось нечто невероятное.
Вихрь посмотрел на Асилию. Та стояла чуть поодаль, поправляя венок из ромашек на своих рожках (она все-таки решила принарядиться). Их взгляды встретились над головами счастливой пары.
В этот миг все чары мира словно сконцентрировались в одной точке. Вихрь осмелел как никогда прежде. Он подошел к Асилии и протянул ей лапу.
— Асилия… Ты сегодня невероятно… строга и красива одновременно. Не окажешь ли мне честь?
Асилия сначала хотела фыркнуть и сказать что-нибудь колкое про его вечную суетливость. Но вместо этого она вложила свою когтистую руку в его ладонь.
— А знаешь что? Окажу! Ты мне нравишься, чертяка!
И пока колдун Игорь обнимал свою ведьму Оксану, обещая любить ее вечно среди звездных туманностей, чертовка-помощница Асилия и черт-помощник Вихрь закружились в своем первом танце прямо посреди праздничной поляны.
Так они все и зажили счастливо. Колдун с ведуньей поселились в большом тереме на опушке леса, а их верные помощники — теперь уже муж и жена — продолжали им верно служить. Только теперь у них было гораздо больше поводов для радости: ведь когда любишь сам и видишь счастье других, любая работа спорится, а самый густой лес кажется светлым садом.
Как толстая Фекла похудела
В одной деревне, на самом краю у дремучего леса, жила-была девица Фекла. Была она душой добрая, лицом румяная и смехом звонким обладала таким, что даже воробьи на плетне заслушивались. Одно было горе у Феклы — страсть как любила она сдобные булки. Не просто любила, а обожала до самозабвения.
Как утро начнется — первая мысль о пышке с маком. В полдень — расстегай с рыбой мерещится. А к вечеру так пирогами с капустой объедалась, что еле до лавки доползала. От такой жизни стала Фекла не то чтобы полной, а прямо-таки круглой, словно кадушка. Щеки — алые яблоки, талия — где-то там, за спиной прячется.
И была бы беда невелика, да только в ту пору женихи пошли привередливые. Им подавай стройных, чтоб через забор одним прыжком могли сигануть. Увидят Феклу, поклон отвесят и бочком-бочком от нее отходят. «Феклуша, — говорят, — ты нам как сестра родная! Как же мы на тебе жениться будем? Мы ж тебя поднять не сможем, надорвемся!».
Обидно это Фекле было до слез. Она переживает, плачет тихонько в подушку, а потом идет к квашне — тесто месить.
«Ну их, этих женихов», — думает, а сама каравай огромный из печи тащит. Замкнутый круг получился: чем больше отказывают, тем больше булок ест.
Настал день Ивана Купалы. Вся деревня на луг высыпала: костры жгут, хороводы водят, песни поют. Главная забава — прыгать через огонь парами. Парни девушек выбирают, хватают покрепче — и раз! — через пламя перелетают. Веселье, визг, искры в небо!
Смотрит Фекла на все это веселье из-за кустов сирени. Сердце щемит. К ней никто не подходит. Все ее подружек худеньких уже расхватали. Стоит она одна-одинешенька, огромная, как копна сена, и такая несчастная. Не выдержало сердце девичье — бросилась Фекла бегом в лес, лишь бы никто не видел, как она ревет белугой.
Забежала она в самую чащу, упала на мягкий мох под старой елью и давай слезы лить. Плачет-причитает:
— Ох, доля моя горькая! И красивая я, и добрая, а счастья нету! Никто меня не любит, все стороной обходят… Видать, век мне вековать в девках, пока эти булки меня совсем не задавят!
А надо вам сказать, что в том лесу, в дупле старого дуба, жили три бесенка: Сладушка, Хлавок и Ларшик. Были они создания мелкие, шкодливые, веселые. Услыхали они рев Феклы, переглянулись.
— Чего это она? — пискнул самый маленький, Сладушка, облизываясь. Он был сладкоежкой похлеще самой Феклы.
— Ревет, — глубокомысленно заметил Хлавок, почесывая мохнатую коленку.
— Жалко девку, — вздохнул третий, Ларшик, который был самым ленивым и любил поспать после обеда. — Пропадет ведь. Красивая, а толку? Ее ж ни один парень не поднимет.
Вылезли они из дупла посмотреть. Глядь — лежит гора печали и всхлипывает.
— Эй, Фекла! — крикнул Сладушка. — Ты чего сырость разводишь?
Подняла Фекла зареванное лицо, увидела чертенят, испугаться хотела, да сил нет.
— Замуж хочу, жениха любимого…
— Жениха — это дело поправимое, — деловито сказал Хлавок. — Но тут без Магии не обойтись. Есть у нас план. Поможем мы тебе, но уговор строгий: слушаться нас беспрекословно!
Фекла закивала головой так энергично, что листья с ветки посыпались.
— Согласная я! На все согласная!
Тут и началась у Феклы новая жизнь с бесятами.
Первым делом взялся за дело Сладушка. Он знал толк в соблазнах. Сидит Фекла вечером, чай пьет, а перед ней блюдо с плюшками паровыми. Только руку протянет — бац! Сладушка из-под стола выскакивает, плюшку — цап! И обратно нырь.
— Это мое! — пищит. — Я первый увидел!
Так он ей всю ночь спать не давал, вырывая еду прямо изо рта. Через неделю возненавидела Фекла сладкое хуже горькой редьки. Лишь увидит булочку — сразу тошно становится, Сладушку вспоминает.
Другое взял на себя Хлавок. Гонять он любил. Выгонял он Феклу в поле за земляникой или в лес по грибы.
— Сто ягод собрала — можешь домой идти! — командует.
А сам сидит на пеньке, считает. Фекла ползает по траве, ягоды ищет, наклоняется-разгибается. Целыми днями на свежем воздухе да в движении.
А когда вечер наступал, вступал в силу Ларшик. Его задача была самая важная — режим. Как солнце садилось, он начинал Фекле глаза тереть и зевать во весь рот.
— Спать пора! — басил он. — Никаких ужинов! Сон — лучшее лекарство на свете!
Укладывал он ее строго в девять часов вечера. Никакие уговоры про «чайку попить» не действовали.
Прошло время и наступил праздник — Радогощь (осеннее равноденствие — прим.). На лугу уже начинались гулянья, был пир и жгли костры. Вышла Фекла на деревенский луг. Узнать ее нельзя! Стала она статной, как березка белая. Талия тонкая пояском перетянута, коса толщиной с кулак, походка легкая.
Все парни ахнули. А самый видный кузнец, Прохор, который раньше не смотрел в ее сторону, подошел, шапку снял.
— Феклуша… Неужто это ты? Какая ж ты… лебедушка!
Хотела Фекла смутиться, да некогда было. Подхватил ее Прохор сильными руками, прижал к себе (и удержал!) и повел к самому высокому костру. Разбежались они — и перелетели через огонь так красиво, что вся деревня захлопала.
Свадьбу сыграли богатую. А на почетном месте, за печкой, посадили трех маленьких гостей. Для них всегда стояла отдельная трапеза с наливками ягодными, свежими сливками, горка самых вкусных медовых пряников и разные лакомства.
Потому что добро нужно помнить, кто бы его ни сделал — человек ли, ангел или вот такие три веселых бесенка.
Посвящения в Вальпургиеву ночь
В ночь с 30 апреля на 1 мая, когда грань между мирами истончается до прозрачности, а нечистая сила получает полную свободу, в самом сердце Дремучего Леса, на поляне, начиналось то, ради чего юные девицы целый год учили заговоры и собирали травы.