Кёнигсбергские цветы

Глава 1

Сентябрь. Утро выходного дня. Маленькое уютное кафе на окраине города. Я выбираю самый дальний столик. Так, чтобы меньше посторонних глаз и меньше голосов, но у окна. Обязательно у окна, чтобы видеть серые тучи, низко нависшие над городом, чтобы видеть дождь и лица… Тоже кстати серые. Так почему – то всегда бывает, когда непогода. Мой блокнот для стихов, телефон, что там ещё… дежурная улыбка для официанта и самое обычное для сентября настроение. Капучино с миндальным сиропом в красивой бордовой чашке греет пальцы моих рук и душу. Мелькают мысли, цепляясь одна за другую.

Я хочу уехать из этого тоскливого, вечно дождливого города. Он мне осточертел. Перед глазами встают картинки солнечной Италии с лазурными пляжами и загорелыми улыбающимися итальянцами. Но это только мечты. Неосуществимые мечты.

Там за окном дождь. Мелкая такая морось, очень типичная для Калининграда. От этой мороси хочется поскорее убежать и спрятаться в нежный май… ну или теплый плед, до него всё же ближе.

Смотрю в окно, мелькают лица по-сентябрьски хмурые. Все. Все, кроме неё.

Под навесом стоит старая сухонькая старушка лет восьмидесяти, а под ногами у неё тёмно – зелёные пластмассовые вазы с белыми садовыми розами. Крупные бутоны все усыпаны капельками дождя. И так приятно смотреть на этот «летний привет» в непогожий осенний день.

Я любуюсь цветами, а старушка тем временем заботливо поправляет их, одаряя каждый цветок своим вниманием и любовью. На её лице улыбка, совершенно неуместная улыбка. Неуместная этой погоде и этой обстановке. Да и вообще эта картина – старая улыбающаяся женщина, окружённая садовыми розами, кажется мне вырезанной из какой-то советской сказки. Думая об этом я улыбаюсь, и случайно встречаюсь глазами с ней.

– Ты зачем их срезала, – строгий голос мамы обрушивается на меня, – Зачем цветы срезала, спрашиваю? Куда ты их опять собралась нести?

Я застыла с белами розами в руках.

«Вот же чёрт», – пронеслось у меня в голове. Думала, удастся пробежать незаметно, но от мамы так сложно что-то утаить, особенно если это касается её розария.

– Мамуленька, ну это в последний раз, честное причестное. Обещаю, – взмолилась я.

– Ох, не знает об этом отец, вот спустил бы он с тебя шкуру, если бы узнал, куда ты бегаешь. Когда же эти фашисты сгинут к дьяволу, и их недоношенный отпрыск тоже.

Так мама говорит о Гюнтере и его семье. Гюнтер – парализованный немецкий мальчик, живёт через два дома от нас. Около года назад была массовая депортация оставшихся немцев. Область покинули почти все, за исключением семьи Гюнтера. Думаю, они бы и счастливы были уехать, но из – за болезни Гюнтера не могут.

Я мало знаю о его болезни. Они почти об этом не говорили, а я и не хотела расспрашивать. Знаю только, что в его состоянии вряд ли он пережил бы дорогу. Ему нужно беречь себя, нельзя простужаться. И то, что для обычного человека просто насморк, для него могло быть дорогой на тот свет.

Семья Гюнтера плохо говорит по-русски, а если и говорит, то только со мной. Я единственный человек, который заходит к ним в дом. И я понимаю почему: многие русские ненавидят их, видят в них нацистов, а они в свою очередь боятся и презирают русских. Но они не нацисты. Немцы – да, но не нацисты.

Моя мама разбила розарий почти на руинах. Когда мы приехали везде были руины. Но первым её делом была посадка куста роз. Маленькие росточки вместе с родной землёй, завёрнутые в узелок, мама везла из Подольска, нашего прежнего дома.

Розы… Как же они были неуместны среди развалин старого города и послевоенной боли. Но мама сказала: «Хватит боли и слёз, война закончилась». И посадила розы. Один кустик, потом другой, третий. И так за несколько лет наш сад стал самым красивым в округе.

Однажды Марта (это мама Гюнтера) залюбовалась нашими цветами. Издалека я видела, как её глаза сияли нежностью и тоской. Какой-то своей тоской, мне совсем не известной.

На следующее утро я, украдкой от мамы, нарвала небольшой букет белых роз. Мне было очень страшно, но больше всего на свете я хотела подарить ей эти цветы. Ещё до восхода солнца я подошла к их калитке. Я хотела положить цветы на её крыльцо, и убежать незаметно. Я вся дрожала, ведь тогда я считала, что совершаю самое страшное преступление на свете – подарить цветы врагу, немке.

«Да что же это со мной»? – подумала я, и только собралась бежать со всех ног домой, как увидела мальчика – подростка в инвалидном кресле. На вид ему было лет четырнадцать. Красивые, огромные синие глаза, были так неестественны на его бледном лице. Он замер и с удивлением таращился на меня, потом еле слышно начал звать маму.

Тут уж я рванула, что было мочи. Цветы я выронила по дороге, мне было вовсе не до них. Я летела как стрела, и уже через минуту я стояла в своём дворе, пытаясь отдышаться. Руки и ноги у меня тряслись, словно я только что увидела призрака.

Наверное, так оно и было. Гюнтер и его семья были уже призраками в павшем Кёнигсберге, и совсем чужими в новом Калининграде. «Фашисты», «враги», «немецкие свиньи» – были уже привычные слова в их адрес. И мне, тринадцатилетней девчонке было не понятно, как они за эти несколько лет после оккупации умудрились выжить. Пережить бомбёжки, страшный голод и холод, и продолжать выживать каждый день, чувствуя себя чужаками в своём родном городе.

Как бы не было им тяжело, они не могли уехать. У Гюнтера был полный паралич рук и ног. Он прекрасно соображал и говорил, но двигать мог только головой.

С того самого дня нашей первой встречи, я думала только о нём. Мне было не важно, почему этот мальчик в инвалидном кресле. Важно мне было совсем другое.

Я не спала всю ночь. Огромные синие глаза не давали мне спать. Я проваливалась в сон, а потом проваливалась в них и просыпалась, но и на яву я тоже их видела. «Кто же он? Почему я никогда раньше его не видела»? – крутилось у меня в голове.

Через несколько дней, снова на рассвете, я опять пошла на это «преступление». Я нарвала букет из пяти цветов, но на этот раз уже не для Марты, а для мальчика с большими сапфировыми глазами. Как же красиво в рассветном солнце на лепестках роз переливались капельки росы. Словно россыпь брильянтов на нежных цветах. Моих любимых белых розах, с такими крупными и ароматными бутонами.

Я подошла к калитке немцев и открыла её. Гюнтер сидел на том же самом месте. Он наблюдал, как я босыми ногами, с букетом белых роз подкрадываюсь к их дому.

Я, смущаясь, протянула ему цветы. Тогда ещё я не знала, что он их взять не может.

– Чего тебе? – спросил он.

– Я… Я просто хотела подарить цветы… Твоей маме… Они ей кажется понравились, – еле слышно пробормотала я.

И тут же на пороге появилась Марта, и она мне улыбнулась. Я протянула ей цветы, и глаза её вдруг расширились от удивления и увлажнились. Такие же огромные и синие, как у него. Казалось, она вот – вот расплачется.

Она неловко взяла цветы и пробормотала: «Danke… Danke… Спасибо». Потом она замешкалась, словно не зная, что делать с цветами и такой ранней, совсем нежданной гостьей. А Гюнтер смотрел на меня уже с удивлением и любопытством, а не со злобным презрением, как минуту назад.

– Варя, Варька, где же носит – то тебя с самого утра, – услышала я сердитый голос мамы.

И я убежала, помахав им рукой на прощание. Я знала одно и точно: я обязательно к ним вернусь, ведь с этого самого утра семья Гюнтера больше не была для меня страшными фашистами, а стала простой немецкой семьёй, пострадавшей также от войны, со своими болями и потерями. В один миг они перестали быть для меня не чужаками…

«Мои руки… Мои дрожащие руки на чашке капучино. Это же мои руки… И это тоже самое кафе… И дождь за окном и старуха… Стоп. А где же старуха с белыми розами»?

Я в недоумении. Что со мной произошло? Беру сумочку и иду в туалетную комнату. Мысли путаются. Умываю лицо холодной водой, смотрюсь на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрит девушка с испуганными зелёными глазами, слегка взлохмаченными каштановыми волосами.

«Это я… Всё хорошо… Это я».

Глава 2

Весь остаток дня я думала о случившемся. Да и как я могла не думать. Ведь вот так вот просто, посреди белого дня я оказалась девочкой – подростком в послевоенном Калининграде. Словно я посмотрела фильм, но сама я была в нём главной героиней.

Что же это было за видение? Может я потихоньку схожу с ума? Может так и есть. В последнее время столько навалилось проблем. И ещё эта осень, которая всегда приходит неожиданно. И этот дождь… Дождь…

«Но секундочку, я не могу быть сумасшедшей. Ведь сумасшедший, как и алкоголик, в болезни не признается. А я могу признаться, что попахивает шизофренией. Ну случилось видение… ну что здесь такого. Может это просто всплыла в памяти картинка из давно просмотренного фильма», – мысли, словно беспокойные пчёлы роились у меня в голове. Но постепенно я успокаиваюсь.

На следующее утро я просыпаюсь с ощущением, что и вовсе ничего не было. Водоворот событий и повседневных дел захватывают меня, потихоньку вытесняя из памяти пережитые моменты.

«Память штука странная, – мысленно философствую я, отлынивая от работы. – Ведь мы же ничего не забываем. Просто события нашей жизни накладываются одно на другое, как бы вытесняя их в глубины сознания. Но оно всё равно уже в тебе. И рано или поздно, при определённых обстоятельствах, воспоминания врываются в нашу жизнь, как непрошенные гости».

– Аня, проснись уже, – коллега по работе слегка толкает меня рукой, невольно возвращая в реальность.

А реальность – это небольшой бухгалтерский офис в строительной компании, где я тружусь рядовым бухгалтером уже пять лет. Если честно, свою работу я тихонько ненавижу, и себя заодно за трусость уйти отсюда.

В кабинете пусто, все уже разошлись. Я смотрю в монитор компьютера, откуда на меня с вызовом смотрит недоделанный отчёт.

«Ну и ладно, завтра я тебя доделаю. Время ещё есть», – мысленно показываю я ему язык, усмехаюсь и собираюсь домой.

В фойе здания меня догоняет Вера, моя коллега по работе, только что «вернувшая» меня из мира грёз.

– Куда теперь, как планируешь провести вечер?– с улыбкой спрашивает она.

– Да, в общем никак, домой, – отвечаю я ей, не горя желанием общаться.

– Скучная же ты… Мне бы твои двадцать восемь лет и свободу. Ох, я бы зажгла, – с мечтательным видом добавляет она.

– Ты бы зажгла, – не без сарказма отвечаю я ей.

Вера смеётся. У неё двое детей и муж моряк, которого она видит несколько месяцев в году. В основном она одна с детьми. Думаю, потому она и грезит выбраться потусить и «зажечь» хотя бы на одну ночь.

Мы прощаемся у автобусной остановки, я сажусь в свой автобус, который мчит меня через весь город в мою небольшую, но уютную квартиру на берегу озера.

Глава 3

– Папа, папочка, пожалуйста, не надо, – кричу я.

– Дрянь ты малолетняя, немецкая шлюха… Я разучу тебя раз и навсегда ходить к этим нацистам.

Отец, что есть силы, бьёт меня розгой. Я убегаю, пытаюсь оградиться от него мебелью, но он беспощаден. И вот я уже вся исполосована ярко – алыми, горящими линиями. Я плачу и кричу, но он совсем меня не слышит. Словно вся его боль, вся ненависть и злость к фашистам сосредоточена в его руках, и вся она разом обрушивается на меня.

– Олег, оставь её. Она сполна получила, – говорит мама, и смотрит чуть виновато.

Это она рассказала отцу, что я хожу к Гюнтеру. Она тоже их ненавидит. Также как и все. Но именно сейчас я понимаю их как никогда. Ведь также как на меня сейчас, на них все эти годы не раз обрушивался гнев и ненависть. Война сделала человеческие сердца жесткими и черствыми. Видевшие смерти близких и родных, сами чудом уцелевшие, люди с большим трудом могли принять немецкую вдову с двумя детьми, живущую теперь уже на их земле.

Отец иногда выбивал из меня «дурь». Дурь – это хождение в дом к немцам. Но хватало меня на несколько дней, а потом я снова убегала к ним. За несколько недель мы очень подружились.

У Марты есть ещё одна дочь, её зовут Ева. На вид ей лет семнадцать, и она совсем не похожа на маму и брата. Глаза у неё светло – голубые, словно мутные, волосы белые, всегда аккуратно завязанные в небольшой пучок на голове. У Марты же и у Гюнтера волосы тёмно – русые, а кожа бледная и тонкая, казалась никогда не знавшей загара.

Несмотря на уже совсем не юный возраст, у Марты не было ни одного седого волоса, да и выглядела она невероятно молодо. Мне она напоминала дам девятнадцатого века, которых я видела на картинках в книгах. На ней всегда было длинное платье, красиво облегающее её стройную фигуру. Одевались они очень бедно. Я часто видела на их платьях аккуратно пришитые заплатки, но всегда их одежда была безупречно чистой.

Марта держалась с каким-то аристократическим достоинством, несмотря на то, что работала она поломойкой в городской библиотеке. И что меня удивляло больше всего, что за все эти годы, после оккупации, её никогда не пытались изнасиловать, или причинить другой физический вред. Хотя в ту пору такие случаи часто бывали.

Конечно же, были и другие, те, кто видел в оккупированных немцах, прежде всего таких же людей. Многим из них помогали, делились едой, давали возможность заработать. Мои родители к их числу не относились.

В сторону Марты сыпалось много злых и презрительных слов, часто они были и от моего отца, но она всегда молчала, и лишь смотрела виновато и с такой тоской, словно в одном её взгляде была мольба о прощении за те ужасы, к которым она была причастна по – неволе, только потому – что по своей национальности являлась частью адской нацистской машины.

Ева и Гюнтер никогда не покидали своего дома и небольшого участка земли вокруг него. Ева всё время возилась в огороде. Сажали они всё, что удалось бы вырастить. У них был картофель и укроп, кабачки и огурцы. Около крыльца росли низкорослые бархатцы.

У них даже были две курицы, которых чудом удалось сохранить в тот страшный голод. Иногда курочки несли яйца, и Ева заботилась о них как о родных детях. Она рассказывала, что при переселении в этот дом к ним часто приходили с проверкой русские, было даже нападение мародёров, и в эти моменты она спешно прятала кур у себя в шкафу.

До оккупации они жили в просторной квартире в самом центре города. Марта работала учителем младших классов, а отец Гюнтера и Евы был профессором в университете. Он погиб в конце сорок четвертого. После зверских пыток его убил эсесовский офицер, за то, что он прятал в подвале своего дома еврейских детей, спасая их от Холокоста.

Смерть ждала бы и Марту с детьми. Гитлер не прощал предательства, но уже начиналась волна оккупации, и до вдовы профессора просто не успели добраться.

С того момента, как пошли слухи о приходе русских в Кёнигсберг началась хаотичная и спешная миграция немцев. Все, кто мог бежать, бежали сразу же, не дожидаясь оккупации. Немалая часть и осталась, но ненадолго.

После британской бомбардировки пришли советские войска. Оставшихся в живых немцев выселяли из своих квартир в подвалы и мансарды, кто-то ютился в разрушенных домах. Депортировать сразу всех возможности не было, а нужно было селить советские семьи, приехавшие для того, чтобы поднимать и возрождать этот край, ставший теперь частью могучей страны. Потому у немцев в большей степени была плачевная участь. Многие умирали от холода и голода, многие от начавшихся болезней. Те первые послевоенные годы унесли жизни тысячи местных жителей.

Позднее немцев стали брать на работу. Если те конечно хотели работать прислугой или вкалывать в полях и на стройках. И большинство оставшихся немцев охотно соглашались на это, и до самой депортации трудились наравне с советскими работягами.

Марте и детям просто невероятно повезло. Она говорила, что Господь всегда рядом и заботится о них.

Во время бомбардировки она не покинули своей квартиры, да и как это можно было сделать с мальчишкой в инвалидном кресле. Куда им было бежать? Еву она выгнала прятаться в бомбоубежище, а сама осталась с Гюнтером. Но чудесным образом их дом уцелел после бомбёжки.

Когда пришли русские их определили переселить в подвал того же дома, разрешили взять всё самое необходимое, в том числе запасы продуктов. В их квартиру сразу же поселили три советские семьи. Но Марта понимала, что сын не сможет выжить в сырости и темноте подвала, и она пошла в Советское Управление.

Она рассказывала, как страшно ей было туда идти, но если бы она этого не сделала, Гюнтер не прожил бы в подвальном помещении и недели.

И снова случается чудо. Уже старенький советский офицер проникся рассказом немецкой вдовы, которая на ломанном русском пыталась ему объяснить о болезни сына, и о том, что мальчик не выживет в подвале. Марта молила застрелить её прямо здесь, если он не сможет ей помочь, ведь она не вернётся домой смотреть, как умирает её ребёнок. Офицер уверил её, что сделает всё возможное и отправил домой. И через несколько дней им дали старый полуразрушенный после бомбёжки домик.

В доме было две комнаты и просторная кухня. От прежних жильцов им осталось немного мебели и печь. А самое главное – вокруг домика была земля. Благодаря ей-то они и выжили.

Через время Марта устроилась на работу и была очень этому счастлива. Сначала она получала купоны на продукты, как и все в то время, а потом небольшие деньги.

Поначалу соседи их дичились, обходили семью «фрицев» стороной. Но со временем они привыкли к скромной женщине с двумя детьми – подростками. Их не обижали, но и особо никто с ними не разговаривал. Никто, кроме меня.

Я просыпаюсь в три часа ночи в ледяном поту. Опять эта история, но теперь уже во сне. Я включаю в комнате свет, и, пытаюсь успокоится.

«Это сон… Это всего лишь сон», – говорю я самой себе.

Глава 4

Сегодняшний день был очень тяжёлым. Я буквально пребывала в состоянии не выспавшейся лошади. Когда скачки вроде бы уже начались, а ты, озираясь, пытаешься понять: куда и зачем.

Из – за этого кошмарного сна спать я уже не ложилась. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной снова всплывала вся эта история.

Вера помогла мне справиться с отчётом, иначе я бы просто полетела с работы. Слишком много промахов в последнее время, а босс ошибок не прощает, благо грозит мне это увольнением, а не расстрелом.

После того утра в кофейне, я никак не могу прийти в себя. Что же со мной происходит? Чем больше пытаюсь понять, тем больше запутываюсь.

Наконец мой сонный рабочий день заканчивается, и я выхожу в солнечный сентябрь. На дворе «бабье лето», и так приятно погреться в ласковых лучах убегающего тепла, а потом снова нырнуть в межсезонье. Погода в Калининграде щедра на дожди и туманы. Потому такие вот солнечные деньки осенью особенно приятны.

Я хочу немного прогуляться, а заодно и проветрить голову. Такой день не хочется упускать, наблюдая его из окна офиса, а потом маршрутного автобуса.

Уверенно и неспешно шагаю по знакомым мне улицам. Листья уже начали опадать, и я как ребёнок шарпаю ногами, поднимая в воздух шелестящую листву.

Я вспоминаю привидевшуюся мне историю. И мне, почему – то, становится очень радостно. Радостно солнцу и этому тёплому дню, и девочке Варе, и мальчишке с большими синими глазами. Я чувствую внутри себя влюблённость, и тепло разливается по всему моему телу.

Пройдя несколько улиц, озираюсь по сторонам, и понимаю, что я совсем рядом с тем самым кафе, где на прошлой неделе увидела старушку с цветами. Всего два квартала и я там.

Не раздумывая, я иду туда. Зачем? Мне и самой не понятно. Наверное, я как преступник, хочу вернуться на место преступления.

Внутри меня больше нет тревоги, только тихая радость и наслаждение моментом. И, тут на перекрёстке, на том же самом месте, я вижу её. Белый платок с зелёно – золотыми цветами, укрывает её голову, лицо, усыпанное морщинками и приветливая улыбка. И конечно же розы. Белые, с огромными ароматными бутонами.

От этой картины я впадаю в оцепенение и не могу пошевелиться. «Да что это со мной, это всего лишь старушка, продающая цветы. И никакого не имеет она отношения к моим видениям», – мысленно пытаюсь я сама себя успокоить. И, не раздумывая, ныряю в свой страх. Подхожу к ней, сама не понимая, что скажу и для чего мне это вообще. Старуха поднимает на меня свои голубые выцветшие глаза и протягивает букет из пяти роскошных белых цветов.

– Милая, это тебе. Всего двести пятьдесят рублей, – с улыбкой говорит она.

Ничего не отвечая ей, достаю кошелёк из сумочки и нахожу там названную сумму.

– Цветы – это не только красота в вазе. Это ещё и большая радость, – словно между делом произносит она. – Знаешь, как порой цветы зажигают глаза, и не только у женщин, но и у мужчин.

После этих слов она заливисто рассмеялась. Я улыбнулась ей в ответ:

– Спасибо, бабушка, но эти цветочки я покупаю для себя. Мужчинам я цветов не дарю.

– А я когда – то дарила. Как же давно это было. Словно в другой жизни. Каждую неделю я приносила мальчишке вот такой букет из пяти белах роз. И если бы ты только видела, какие у него были глаза, как святились они радостью, – после этих слов она хитро улыбнулась и посмотрела мне прямо в глаза, и я снова оцепенела, но теперь уже по – другому поводу.

Какие же у него глаза. Господи, почему же у него такие невероятные глаза? А когда я приношу ему розы, они становятся ещё красивее, словно радостный свет исходит от них, и я не могу ими налюбоваться. Я понимаю, что мои цветы – это единственное, что делает его жизнь радостнее. И не только его.

Когда я прихожу к ним, Марта и Ева оживают и начинают суетиться. Они всегда хлопочут вокруг меня, приглашая в дом, предлагая поочерёдно то чай, то яблоки. А однажды, специально для меня Марта купила какао. Это же такая роскошь. И конечно же для меня не секрет, что вся эта суета вокруг соседской русской девочки только из-за него. Просто теперь, когда я прихожу – он улыбается. Он, наконец, улыбается.

Примерно три раза в неделю, до рассвета солнца, чтобы никто меня не увидел, я украдкой пробираюсь к полуразрушенному дому моих немецких друзей. И едва открыв калитку, встречаю Гюнтера. Он всегда и неизменно на одном и том же месте. Каждое утро он встречает рассвет на крыльце своего дома. И, пожалуй, это единственный ритуал в его жизни, который соблюдается в любое время года и при любой погоде. Даже если на улице пасмурно и солнце вряд ли появится целый день, он всё равно его ждёт, зная, что где-то там за тучами оно взойдёт. Непременно взойдёт.

Марта и Ева просыпаются очень рано, поднимают и одевают Гюнтера, а после вывозят его на улицу. Когда холодно они укутывают его в плед. А с восходом солнца они все вместе скромно завтракают в доме. Потом все расходятся по своим делам. Дела Гюнтера – наблюдать за Евой и бросать в её адрес шуточки, когда она ковыряется в их огородике, или убирает в доме, где всегда царит идеальная чистота.

Ещё у них есть кошка – Гренка, прибившаяся к ним после их переезда в этот дом. Марта посчитала кошку добрым знаком, и, не раздумывая, приютила её. Любимое место Гренки – колени Гюнтера. Несмотря на то, что он не может её погладить, она всё равно забирается к нему на колени и часами там спит. Да он и не возражает.

Я никогда не остаюсь у них на завтрак. В целом время моего пребывания в доме Марты составляет двадцать пять – тридцать минут. За это время мы с Гюнтером вместе смотрим на восход солнца, немного говорим. По – русски он говорит лучше остальных членов семьи, и язык ему очень нравится. Иногда, с помощью Евы, он даже немного читает русскую литературу. И это мы тоже с ним порой обсуждаем.

Я всегда пытаюсь шутить, хоть это и крайне плохо у меня получается. Но главная моя цель, чтобы Гюнтер улыбался, потому что когда он улыбается в моей груди и внизу живота начинают звенеть колокольчики. А когда я ухожу домой, я оставляю эту улыбку в своей памяти и в своём сердце до нашей следующей встречи. Самое важное для меня – это его улыбка и радость в его больших сапфировых глазах.

У Марты тоже есть своя цель. Она всегда пытается пригласить меня в дом, угостить хоть чем – нибудь, чтобы улыбалась я. Но это совсем не к чему, ведь я и так всегда рядом с ним улыбаюсь. Это кажется мне таким непривычным и странным, но я не могу ничего с собой поделать. Улыбка приклеивается к моему лицу, стоит только мне увидеть его.

Совершенно не ожидая этого, я стала лучиком солнца в их доме. Ведь для Марты и Евы, кажется, на целом свете не было никого важнее и дороже Гюнтера. И я, самая обычная советская девчонка, делала радостным их любимого человека. И пускай эта радость была всего на двадцать пять – тридцать минут.

И вот я снова вижу выцветшие голубые глаза старухи, протягивающей мне цветы, и мои трясущиеся руки, неловко берущие их.