- -
- 100%
- +
Феодора Кантакузина – дочь Иоанна VI Кантакузины и Ирины Асень, жена правителя Османского бейлика Орхана Гази, мать шехзаде Халиля. Родилась около 1332 года. Умерла в 1381 г.
Глава 1
– Феодора! – голос отца звучал громко и несколько взволнованно.
Девушка оглянулась, оторвавшись от чтения.
– Феодора, закончены переговоры, касающиеся твоего брака. Ты выйдешь замуж этим летом.
Слова, которых она боялась все шестнадцать лет своей жизни. Внутри что-то резко упало, принцессу бросило в жар.
– Отец…
– Это не обсуждается. Для Византии твой брак станет соломинкой для утопающего.
Она напряглась. Значит, брак будет политический и совершенно не желанный для неё.
– Кто он? – говорить было трудно, Феодора словно выдавливала из себя слова.
– Османский царёк, называющий себя великим султаном. Орхан Гази.
Теперь что-то внутри не то, чтобы упало, а просто рухнуло в пропасть. Осман! Иноверец! Враг страны! Она хотела что-то сказать, но вместо слов из глаз полились слёзы, а плечи задрожали.
Отец молча развернулся и ушёл. Он не любил женских слёз, был для них слишком суровым, а на деле терялся, не зная, как успокоить.
В голове у Феодоры звучали тысячи проклятий и выражений, которых принцесса точно не должна была знать. Девушка согнулась, словно желая уменьшиться, испариться, и глянула на иконы. «Приснодева, защити!» – прошептала она. Богоматерь с обильно украшенной драгоценными камнями иконы смотрела на неё с жалостью, как будто желая изменить все, и, казалось, что она вот-вот покачает головой и скажет что-то ей в утешение, но икона лишь грустно молчала. Тишина убивала. В этом страшном, поистине мучительном молчании прошли ещё два часа. Зашла её служанка, Анна.
– Госпожа, императрица зовёт Вас.
Ещё хуже. Сейчас будут неискренние соболезнования и объяснения того, что «так надо для страны».
– Скажи матери, что у меня разболелась голова, и я не приду.
Анна помялась в дверях и тихим, нерешительным голосом спросила:
– Это правда, что вас за Великого Турка выдают замуж?
– Великого? Был бы он великим! – Феодора горестно усмехнулась и тяжело вздохнула.
– Что меня ждёт, Анна? Я буду жить в гареме. Какой я буду женой? Пятой? Десятой? Какой позор! Если меня заставят принять ислам, я готова на мученическую смерть ради моей веры.
– Госпожа, прошу Вас! Вы же так молоды и красивы, султан в Вас точно влюбится!
Феодора и правда была красива: золотые локоны, серо-зелёные глаза, тонкие брови и чувственные губы делали её похожей на лесную нимфу, а высокий лоб и румянец на щеках напоминали о том, что ей всего шестнадцать ,и вся жизнь ещё впереди. Но султанская любовь ей был совсем не нужна: уж лучше бы он её ненавидел! Пусть бросит в темницу, пусть выгонит из дворца!..
Феодора уронила голову на руки и зарыдала.
Глава 2
Дня свадьбы Феодора ждала как дня похорон: с постепенно нарастающим ужасом и липкой душащей тревогой она одобряла ткани для платья, выбирала украшения, примеряла одежду, учила османский. О, как же ей хотелось уйти, сбежать, исчезнуть, отсрочить ненавистный день отъезда в Бурсу1! Уже ни пение птиц, ни цветение садов, ни рассвет над Босфором не радовали её; она слонялась по дворцу как призрак, стараясь запомнить каждый свой последний день на родине, каждый фрагмент ускользающего девичества. Если бы только можно было умертвить свой рассудок хотя бы на час! Мысли… Они преследовали Феодору, крутились в голове, не давали покоя, и она раздирала в кровь ладони, чтобы хоть что-то, пусть то была бы боль, отвлекало её от этого кошмара. Чем ближе была свадьба, тем было хуже. Но время шло, и ненавистный день настал.
Отъезд был поистине торжественным. Феодору с родителями и сёстрами провожала огромная толпа со всех уголков Константинополя: радостным гулом приветствовала семью правителя, кидала монеты и лепестки роз, выкрикивала пожелания счастья вступающим в брак. Затем невеста взошла на корабль, оправлявшийся в Селимбрию2. Путь, прошедший в попытках сдержать слезы. И вот, они прибыли. Какой же фальшивой была радость придворных, какими же омерзительной была их лесть, как же принцессе хотелось исчезнуть, повернуть все вспять, да хоть начать жизнь с чистого листа!
– Приплыли. Флот из тридцати кораблей, кавалерия… Взгляни, Феодора, какая роскошь! Ты ждёшь встречи с мужем? – её младшая сестра радостно задавала вопросы и тянула за руку Феодору, а та с нарастающим ужасом смотрела на прибывшую делегацию.
– Варвары… Умереть бы сейчас! – процедила сквозь зубы девушка.
– Что?
– Конечно, я жду нашей встречи, Ирина, – она ответила с натянутой улыбкой, сдерживая гнев и слёзы.
С причалившего судна сошёл посол, приглушая невесту взойти на корабль. Последний миг на родной земле вместе с семьей… Шаг. Вдох. Судно отчалило, и плеск волн словно расчертил её жизнь на две половины.
На другом берегу её ждал богато украшенный трон, завешенный занавесками, и толпа придворных. Женщины с закрытыми тканью лицами накрыли её голову алой фатой с золотистыми узорами. Принцесса взошла на трон. Вокруг на коленях стояли темнокожие евнухи с факелами. Словно по взмаху волшебной палочки заиграла музыка, и они поднялись с колен и закружились в танце вокруг невесты. К трону сквозь толпу продвигалась процессия. Впереди шёл высокий длиннобородый мужчина, в тюрбане и длинном кафтане. Он должно быть, был красив в юности, но годы и слезы, которые не были пролиты суровым мужчиной, наложили на него свой отпечаток. Горделивый, статный, он производил впечатление жесткого и прагматичного человека. Один из евнухов вынырнул из хоровода и шепнул на ухо Феодоре:
– Это и есть ваш муж, госпожа. Султан Орхан Гази.
У невесты внутри все похолодело. Как хорошо, что за фатой не видно слез! Она уже ненавидела его – всей душой ненавидела. Одна мысль о том, что этот варвар мог прикоснуться к ней, приводила её в ужас, а ведь он имел законное право на это!
Жена. Как горько и отвратительно звучит это слово. Со всех сторон сыпались поздравления, сливались в гул, и для Феодоры они были что голоса демонов в аду. Но вот и конец. Мужчины стали молиться, а её повели во дворец.
Прошёл час, а может и больше. Она лежала на роскошном ложе и смотрела в потолок, надеясь, что все это сон.
Евнух, обратившийся к ней на празднике, несмело заглянул в покои.
– Султанша, вас ждёт повелитель.
Она подняла на него взгляд, и все невыплаканные за сегодняшний день слёзы встали комом в горле, да так, что ответить была не в силах. Молча встала, с мольбой взглянула на него и отправилась на верную смерть – смерть души.
Феодора шла по длинному коридору и тихо шептала молитву.
«Приснодева, защити!» – девушка вспомнила, как говорила эти слова ещё дома, после известия о свадьбе. Казалось, прошли годы…
Раскрылись двери. Султан стоял посреди комнаты, спиной к ней. Феодора прекрасно знала, что она должна опуститься на колени и поцеловать край его одежды, но она продолжала стоять прямо.
– Здравствуй, хатун3, – она впервые услышала его голос. Он был гулким, раскатистым и, наверное, обычно напоминал гром во время летней грозы, но сейчас в нем чувствовались нотки грусти и раздражения.
Он подошёл к ней, заглянул в глаза и взял за подбородок. От этого прикосновения по телу пробежала обжигающая волна. Хотелось вырваться, сбежать и никогда не видеть этого отвратительного, слишком старого для неё человека.
Но паника не давала сделать ни шагу, произнести хотя бы слова.
– Не надо… не надо, пожалуйста, молю!.. – прошептала она. Орхан не обратил внимания на ее слова.
Мгновение, и принцесса уже лежит на ложе, а султан нависает над ней, гладит её бёдра и снимает одежду. Как отвратителен этот миг! Она перед ним и в одеяниях совсем нагая, сгорающая от ненависти и стыда, а что теперь? Она вспомнила легенду об Аполлоне и Дафне. Как она понимала несчастную нимфу сейчас, как хотелось ей обратиться в лавровое дерево!
Его дыхание обжигало, мутный взгляд разрывал на части, а боль от каждого его движения заставляла тихо стонать. Ненавидела. Плакала в душе, не показывая слез, ибо они уже все высохли; стискивала зубы и мечтала о самой мучительной смерти для этого человека. Но сил ударить, вырваться не было, словно ее парализовало, словно она – не она, и не в своём теле. Боль нарастала, и она начинала задыхаться, не смея заплакать, находясь в ужасе от происходящего. О небеса, хоть бы это было не наяву!..
Издав стон, он рухнул на кровать и долго смотрел на неё, ожидая, что та начнёт беседу. Наконец, сказал:
– Спасибо. Можешь идти.
Она тихо встала с ложа, и, сама себя не узнавая, попятилась к двери. Еле-еле дошла до комнаты. Упала и зарыдала, как в далеком детстве, когда умерла от чумы её близкая подруга. Только вот не было рядом няни, что могла бы утешить. Никого не было. В слезах прошёл час, второй, третий. Глаза отекли и уже не могли открыться, но легче не становилось ни на каплю. Какой же грязной, павшей она себе казалась, как отчаянно подавляла естественное чувство жалости к себе!
В дверь постучали. Кажется, уже утро. Раздался голос служанки.
– Феодора хатун, султан Орхан хан шлёт вам подарки!
Глава 3.
Она приняла подарки, не понимая, что с ней происходит: гордость сменилась апатичным смирением, а эмоции притупились, уступая место равнодушию. Мир уже не был таким, как раньше. Слоняясь по огромным покоям как призрак, она чувствовала себя совершенно грязной, никчёмной и отяжелевшей. Снова расцарапывала руки в кровь, надеясь почувствовать хоть на миг боль физическую, а не душевную.
Дни проходили в раздумьях и воспоминаниях о прошлом. Ночами она раз за разом возвращалась к эпизоду ненавистной близости.
Начала носить широкие штаны и платье до лодыжек, тюрбан с пером и изумрудами или круглую шапочку-фотазу4, укладывала волосы по-турецки. Зачем? Сил сопротивляться обстоятельствам не было. Она полнела с каждым днём и отекала по утрам, становилась все более пышной, как и окружавшие её одалиски. Лицо ее было теперь сероватого цвета, ещё бледнее, чем раньше, и она больше напоминала труп, чем живого человека.
Из покоев почти не выходила, да и кому она была нужна? Но вскоре случилось то, чего она боялась больше всего – стало плохо утром. Нет, этого не могло быть. А на следующее утро ее вновь стошнило, а потом опять и опять… И что только она не делала, как ни пыталась и убедить себя, что съела что-то не то, главная калфа5, навещавшая её раз в несколько дней, не могла не заметить ее изменений в её самочувствии. Позвали лекаршу.
Пышная, пышущая здоровьем Хатиджа совмещала в себе профессии главного врача гарема и акушерки. Наверное, ее было бы не отличить от остальных женщин, если бы не какой-то тёплый, родной запах, напоминающий об объятиях матери, и звонкий жизнерадостный голос. Она улыбалась приветливо, и, пожалуй, была единственной женщиной в гареме, не разучившейся смеяться. Осмотр был болезненным и неприятным. Встав и встряхнув руки, лекарша сказала:
– Поздравляю, госпожа. У Нилюфер-хатун и Аспорчи-хатун появилась соперница! Дай Аллах, шехзаде6 родится, – она засмеялась, и смех ее напоминал водопад.
Феодора вздрогнула. Мысль никак не умещалась в голове. Беременна. Беременна ребёнком тирана, её насильника! И он, этот ребёнок, никогда не увидит ее родных краев, не услышит песен ее родины, не будет говорить на ее языке. Он будет ей чужим, и она чувствовала, что в каждом движении, в блеске глаз, она будет узнавать Орхана. Но что ей было делать? Идти к ведьме, избавляться от плода? Если узнают, то смерти не миновать. А жить предательски хотелось, хоть и смысла в этом не было, но, ведь когда лишаешься всего, последним умирает желание жить. Никто на самом деле не хочет умирать, даже если все очень, очень плохо; просто хочется избавиться от всех проблем разом, и единственное чудесное избавление, приходящее на ум – смерть.
– Феодора-хатун, да что же вы не радуетесь? Такое счастье, такая радость!
– Я беременна от моего насильника. Убейте меня, прошу! – голос был слабым и дрожащим, она словно истлевала, находясь в гареме.
– Не говори глупостей, хатун, – в покои зашла высокая, статная женщина, на ней было темно-синее энтари7, расшитое золотыми узорами, – не надо устраивать трагедию. Отныне это – твой супружеский долг. Детство закончилось. Привыкай.
Феодора с трудом сдерживала слёзы. Теперь пришло осознание того, что жертвой она ни для кого не была, ведь Орхан – её законный муж и может делать с ней все, что захочет.
Женщина в синем вошла в покои, и все склонили головы. За нею следовала свита из евнухов и служанок.
– Ты уже месяц в гареме, а так и не выходила из комнат. Сегодня жду тебя у себя. Хотя бы с другими жёнами познакомишься, – она развернулась и хотела уже уйти, как внезапно сказала, не поворачивая головы:
– Запомни, хатун, плод, что ты носишь, важнее тебя и твоей жизни. Не смей делать глупости. Не смей, – она окончательно удалилась, и служанка закрыла за ней дверь.
Хатиджа наклонилась к Феодоре и прошептала: «То была сестра султана, Фатьма-хатун. Она гаремом правит. Очень влияет на нашего повелителя.»
Глава 4
Шикарные покои, угловой диван, стоящий по периметру. На нем восседает роскошная, как и всегда, Фатьма-хатун в серебристых струящихся шальварах8 и бордовом энтари, расшитым цветами. На ней жемчужное колье с крупным бриллиантом. Яшмак9 не закрывает лица. О чем думает эта женщина? Сложно сказать. На лице её печать суровости и строгости к себе, к близким, ко всему миру. Она, несомненно, умна, красива, да к тому же – принцесса. Завидная партия, но только волосы её уже совсем седые, а счастья она так и не испытала. Свадьба, вдова, свадьба, и снова вдова. Она в чём-то понимала Феодору, но опуститься до того, чтобы выражать сочувствие какой-то гяурке10, пускай и принцессе – да ни за что!
В команту вошла женщина, тихо произнеся:
– Госпожа, Ваши племянники желали увидеть Вас.
– Входи, Аспорча, входи. Детей отправь спать. Феодора придёт, – сказала Фатьма, прекрасно зная, что её собеседница все время прикрывает своё любопытство детьми.
Аспорча скривилась, как будто почувствовала смрад, и высокомерно произнесла:
– Зачем? Пусть сидит в своих покоях. Она же принцесса, как никак, к чему ей с рабами-иноверцами встречаться?
– Замолчи. Вы для меня равны. К тому же она беременна, скоро станет султаншей не на словах. И чтобы без выходок, поняла? – наверное, Аспорче Фатьма благоволила куда больше, чем Нилюфер, и последнюю за такие слова та бы хорошо проучила, но с матерью шехзаде Ибрагима вела себя куда миролюбивее.
Ох, Аспорча! Как же она была глупа и горделива, и непонятно, что нашёл в ней султан – красотой и умом та не отличалась. То ли дело первая жена, Нилюфер – черноокая, с волосами смоляного цвета, аккуратным носиком и строгим овалом лица. И цены бы ей не было, если б не острый язык, хотя, она была уверена, что и с языком бесценна.
В бирюзово-золотистом платье и высокой короне – хотозе11, напоминающей два рога, обмотанных парчой, Нилюфер вошла в покои Фатьмы и поцеловала ей руку.
Нилюфер жила на острове Диапорос и была счастлива. Когда это было? Она потеряла счёт времени. Помнила только своё имя – Холофира да шелест волн и горячий песок.
Попав в плен к пиратам, она узнала, что такое боль, страх, тоска, ненависть; попробовала на себе плеть, голод, лихорадку. И все, что осталось у Холофиры, – её невинность, доброта, любовь к ближнему своему. И это отняли у неё, продав в султанский гарем. Средь сотен конкуренток она пробилась ввысь, привлекла внимание султана и завоевала его любовь, родила двоих сыновей, стала первой женой в гареме. Теперь нежная детская улыбка сменилась горестной насмешливой усмешкой, надменным голосом, горделивой осанкой. Она не склоняла головы ни перед кем, и, должно быть, за это и получила от судьбы в подарок сотни врагов.
– Где же наша гостья, Фатьма-хатун?
А тем временем Феодора сидела в своих покоях, надеясь, что о ней все забудут. Но надежды были напрасны: первой о своей госпоже вспомнила служанка, Эмине-хатун.
– Госпожа, Фатьма-хатун звала вас к себе. Следовало бы пойти.
– Зачем? Чтобы они глумились надо мною, чтобы призывали закрыть рот, не вспоминать о том, как он был груб, как отвратителен? Ни за что! Он… Орхан сломал мне жизнь, унизил, растоптал меня! А теперь я должна льстить его родственникам? Да пусть уж лучше я умру!
– Феодора-хатун, успокойтесь, прошу вас. Госпожа рассердится, если вы не пойдёте.
– Пускай.
– Все решат, что вы струсили.
Эмине была не глупа, ей сразу удалось узнать слабые места своей госпожи.
Феодора резко подняла голову. Сломали, унизили, сравняли с землей? Пусть! Несмотря ни на что, в душе она оставалась дочерью византийского императора, и трусость являлась для неё самым худшим пороком.
– Принеси фиолетовое платье. Я быстро соберусь.
…Она прошла мимо распахнувших двери евнухов, провозглашающих её имя, вошла в покои Фатьмы и слегка поклонилась, как бы оказывая почтение, но в то же время напоминая, что кланяться ей должны они. Живот крутило, руки замёрзли – она сильно переживала.
– Проходи, Феодора, – тон голоса сестры султана давал понять, что разговаривает она с простой гяуркой, а не с принцессой.
Аспорча окинула её презрительным взглядом, а Нилюфер усмехнулась. Ещё бы – разве это соперница для неё? Раздавленная гаремом, жалкая, дрожащая, она не представляла опасности для Нилюфер. Родила порфирородного сына? Пускай! Она и дня не проживёт султаншей, слишком слаба.
Феодора села и сложила руки на коленях.
– Мне не нравится твоё имя, уж слишком оно… Не знаю, как и сказать…
Фатьма на секунду задумалась и, презрительно усмехнувшись, сказала:
– Ты теперь будешь Эфтандис.
– Я не сменю веры, – уверенно и твёрдо ответила Феодора. – Не сменю.
– Тебя никто и не заставляет. Думаешь, кому-то нравится ломать язык об твоё гяурское имя? Её назвали так красиво, а она хоть бы поблагодарила! – визгливым от возмущения голосом прикрикнула Аспорча.
Новоиспеченная Эфтандис набрала воздуха в лёгкие, чтобы что-то сказать, но тут же остановилась. Понимала, что ничем хорошим это не кончится.
Фатьма благосклонно улыбнулась.
– Надо радоваться, Эфтандис-хатун. Была у нас ваша тезка, Теодора, так сам Аллах теперь не ведает, что с ней да как. Султан Орхан с ней брак политический заключили, но с повелителем она не была, как только планы военные обрушились, он её выслал, – сказала Нилюфер.
«Какая счастливая!», – подумала принцесса.
– Могу ли я уйти? Хатиджа-хатун прописала мне больше отдыхать, – отчаянно выкручивалась Феодора, которой было совсем неуютно среди этих дам.
Должно быть, у Фатьмы был арсенал из тысячи улыбок, обозначавших недовольство, презрение, возмущение, удивление и изредка – радость. Сейчас она извлекла из своего запаса одну, выражавшую некую жалость с нотками ненависти.
– Что же, Эфтандис-хатун итак скоро покинет нас. Она отправляется с повелителем на её родину по случаю победы императора Иоанна, её отца, в Гражданской войне. Ступай, хатун. Хорошенько отдохни.
Глава 5.
На родину! Она не верила сама себе. Домой! Хоть на три дня, пускай, лишь бы оказаться дома!.. Она вновь увидит места, где выросла, где была счастлива, юна и довольна жизнью. Как же она была счастлива! Чадо в утробе, кажется, тоже было довольно и пиналось так, что Феодора еле сдерживалась, чтобы не вскрикнуть.
Она начинала любить своего ребёнка, любить нежно, но пока неуверенно, как бы опасаясь своих чувств. Радовалась его толчкам и шевелениям, гадала, чем он будет похож на неё.
Внезапно в голову пришла мысль, что она просто не сможет вернуться с родных земель в этот чужой, враждебный дворец, наполненный змеями, а не людьми. Не сможет, вот и все! Подумала о том, как будет плакать в ночь перед отъездом, и в носу защипало. Неужели отказаться, не ехать? Нет, нет, решительно нет, она отправится повидаться с семьей, нанесёт визит своей ушедшей юности.
Дорога была долгой. Сначала султанша тряслась в душной карете с решётками-кафесами12 на окнах, мечтая побывать на свежем воздухе, потом взошла на палубу корабля, но и тут ей не дали остаться, а приказали спуститься в каюту, подготовленную для неё. Орхан стоял на палубе и отдавал кому-то приказы. Что же, уж лучше сидеть в тёмной комнате, чем находиться рядом с ним.
Яшмак – поистине удивительная вещь. Ты можешь видеть всех, но никто не сможет разгадать твоих эмоций. Это то, что было нужно сейчас Феодоре, ведь переживания переполняли её. Радость смешалась с грустью, тревогой, страхом и раздражением. Как хорошо, что прозрачная ткань скрывала в своих складках её чувства!
И вот наконец-то прибыли! Она дома, дома! Кутаясь в ферасе13, принцесса спустилась по трапу и оказалась на родной земле.
Остальная дорога была недолгой и перенеслась легко. Дворец встретил её привычным шумом и снованием слуг.
Их повели в тронный зал. Как хотелось сорвать яшмак при виде отца, закричать: «Я дома, папа! Вот она я!», броситься ему на шею, но Феодора почувствовала, что не может, что она уже другая.
Приём был холодным и официальным. Никто не улыбался. Неужели это она привезла из ненавистной Бурсы грусть и скорбь?
Служанки проводили её в комнату. Не в ту, где она жила когда-то, а в чужие гостевые покои, холодные и пустые. Оставшись наедине с собой, она предалась мыслям. Кто она – Феодора или Эфтандис? Какой дворец – её настоящий дом? В Бурсе или в Константинополе? Как бы ни ненавидела она султана и все, что с ним связано, она никак не могла не понять, что здесь она уже чужая, и сама стала другой, и от этого было невыносимо горько. Где та смеющаяся, нежная девочка, радующаяся каждой мелочи? Куда делась улыбка с её лица, куда пропали романтические мечтания?
И словно не было больше мыслей. Отныне это не ее дом. Прошлое уходило, как утекает вода сквозь пальцы того, кто набрал ее в руки. Она больше не Феодора. Никто и никогда не сможет лишить её воспоминаний, но… она уже совсем другая, иная. Эфтандис представлялась ей сильной, смелой и жёсткой, была образом её мечтаний о другой себе, щитом от жестокого мира. Но невозможно было стереть мечтательной и нежной Феодоры, и новая она была слиянием своего прошлого и настоящего.
Эфтандис встала с постели, борясь с собой. Надо действовать. Она чувствовала, что не может здесь оставаться, что боль и горечь одиночества, желания вернуться в прошлое сводят её с ума. Подозвав к себе Эмине, она попросила слабым голосом:
– Эмине, с нами приехал тот евнух, что отводил меня к султану?
– Да, госпожа.
– Пойди и приведи его.
Прошли минуты, показавшиеся часом. Наконец евнух вошёл к ней в покои.
– Султанша.
Она сцепила пальцы в замок и спросила:
– Как зовут тебя? Ты ведь представлял мне султана на свадьбе и после отводил к нему.
– Али-ага, госпожа.
Эфтандис сняла с пальца массивный перстень с изумрудом и протянула его Али.
– Возьми это. Просто возьми, хорошо?
Евнух остолбенел. Чтобы госпожа, султанша разговаривала с ним в подобном дружеском тоне, обращалась к нему как к человеку? Невозможно.
– Я… я просто хочу, чтобы хоть кто-то здесь был мне другом. Пожалуйста! – сказала она надрывающимся голосом.
– Госпожа, мой долг служить вам…
– Не надо служить. Будь рядом. Ты – единственный, кто в этом дворце не смотрит на меня с ненавистью.
Оторопевший Али-ага, не найдя, что ответить, кивнул, поклонился и, получив разрешение, вышел из покоев.
Через три дня Эфтандис встречала рассвет в своих покоях в Бурсе. Теперь он не казался ей менее прекрасным, чем рассвет над Босфором.
Глава 6
В каморке было темно. Ага14 сидел, массируя виски.
Али. Когда он получил это имя? Когда прошёл через боль, лезвие ножа и огненный песок, в который закапывали их, проданных в рабство мальчиков-мавров, пока они умирали? Или когда его купили как вещь на невольничьем рынке, когда отправили в султанский гарем быть бесполым существом и влачить своё жалкое существование? Он уже не помнил. Он забыл свой дом, руки матери и смех братьев. Да и что мог помнить несчастный евнух, которого увезли из дома в три года?
Али никого и никогда не любил. Он – вещь, предмет, раб, а у рабов чувств не бывает. Так всегда говорил ему главный евнух, жестокий до крайности, отправлявший мальчишку за малейшие проступки на фалаку15.
Ни мужчина, ни женщина, никто. И тут… прикосновение тёплых рук Эфтандис, отдававшей ему перстень, тёплые слова, просьба – впервые за всю его жизнь во дворце – просьба, а не приказ…