Хуже и быть не может 2

Глава 1. Интересный случай

Бросив скучающий взгляд на мониторы, Валера отхлебнул кофе из большой керамической кружки. Тоска. Наблюдать за психами, занятие совсем не интересное, нудное и однообразное, до ужаса. Первые дни, еще было туда-сюда. Все, вроде, в новинку. Даже, иногда, смешило, как эти чокнутые, ходят, как лунатики. Смотрят безумными, ничего не соображающими глазами. Иногда и учудят чего-нибудь. То разденется кто-то догола, и потом бегает от санитаров, тряся своими причиндалами. То потасовку в столовой затеет какой-нибудь шиз. Глаза вытаращит, орет, кидается едой, посудой, а когда ловить начнут, забьется под стол или опять же бегает кругами, на стену пытается запрыгнуть. Санитары, конечно, быстро такого нарушителя дисциплины скрутят. Навешают, как следует, для профилактики. Успокоительный укол, смирительная рубашка, и в палату. Они, санитары, ребята крепкие, суровые. С ними особо не пошутишь. Каждый, как медведь гризли. Метра под два, лица как у боксеров тяжеловесов, а ручищи, как гири. Такой прибьет, как муху, и не заметит. Тут другим и нельзя работать. Все же психлечебница для особо-опасных сдвинутых. Для всяких убийц и маньяков, которых суд признал невменяемыми и, вместо зоны, сюда направил, лечить свои съехавшие мозги. Валера вздохнул. Полтора года в этом заведении, сделали службу охранником, для него ненавистной. Вроде и делать особо ничего не надо. Сиди себе и смотри на экран. Наблюдай, все ли в порядке в царстве тронутых. А чего может быть не в порядке? Все время одно и то же, изо дня в день. Утром вывели их из палат, кого на процедуры, кого, так, на утреннюю «прогулку» по коридорам до спортзала. Зарядка, если можно так назвать невразумительное махание руками и ногами, кто во что горазд, в течение десяти минут. Потом завтрак в столовой. «Отличившихся» кормят в палате. А тех героев, кто, к примеру, впал в буйство, вместо завтрака накачают новой порцией препаратов, и они лежат себе, спокойненько, как овощи на грядке, не думая больше ни о каких подвигах, да и вообще ни о чем. Потом, тех кто не буйный и не агрессивный, ведут в «комнату отдыха». Кто рисует, кто какую-то хрень строит из конструктора, кто просто сидит, тупо глядя в одну точку, или сам с собой разговаривает. Дебилы, одно слово. Некоторые кучу народа замочили, а теперь, вон, на диванчике сидят, и домики из пластмассовых деталек собирают. Прямо, тишь, гладь, да божья благодать.

А потом еще доктор вызывает к себе, то одного, то другого. Беседы беседует. А о чем с ними говорить, если они не в себе? Ведь, невменяемые, абсолютно. Кого ни возьми. Вон сидит, смотрит в окошко, через решетку, вроде, с виду, нормальный парень. А как с ним кто заговаривает, он смотрит голубыми наивными глазками и с такой улыбкой милой говорит: «Раз, два, три, четыре, пять, иду искать. Ты плохо спрятался! Вижу, вижу!» – и потом облизывается, и зубы скалит, как дикий зверь, может еще рычать начать, одно слово, псих. Серега из предыдущей смены, рассказал, как-то, что этот голубоглазый любитель пряток, пятерых замочил, прежде чем его повязали. Они ему одноклассника напоминали, который над ним в школе издевался. Интересно, а сам одноклассник живой, или он его тоже, того? Нужно будет поинтересоваться у Сереги при случае. Не то, чтоб очень интересно, но все же. А вон, еще кадр. Сидит, ухмыляется. Целыми днями ухмыляется. Убивал девушек по вызову. Сын очень богатой тетки, у которой целая сеть магазинов, ресторанов и еще бог знает чего. Сынуля пристрастился к наркоте, денег-то мамаша ему не меряно давала на карманные расходы. А у него, видать, всегда с головой не в порядке было. Вот этот наркоман и начал представительниц древнейшей профессии мочить. Как этот, как его, Джек Потрошитель. Только сыну богатой мамы нравилось их сначала помучить, как следует, понаблюдать за страданиями. Ублюдок! А потом, когда крыша совсем поехала, у него видения начались. Голоса всякие, которые ему, якобы приказы отдавали. Тогда, он решил и мамашку свою замочить. Тут уж она и решилась кровиночку свою ненормальную сдать в руки закона. Теперь, вон, оборудование всякое, новейшее, дорогущее в лечебницу поставляет. Беспокоится за сыночка. Хоть и зверюга, и псих, а родная кровь, сынок. Валера отвернулся от экрана, глаза бы его всех этих придурков не видели. Мимо поста охраны, быстрым шагом, прошел доктор, который беседы беседует с психами-маньяками, пытается до их мозгов завернувшихся достучаться. Валера был уверен, что доктор и сам немного того. Со сдвигом. Ну, так не мудрено, с такими пациентами, однозначно, сам психом станешь. Целый день эти бредни слушать и искать в них какой-то смысл и ответы на вопросы.

– Здравствуйте, Семен Андреевич! – поприветствовали Валера и его напарник Леха, спешащего на работу психиатра.

– Здравствуйте! – на ходу бросил доктор и скрылся за углом больничного коридора.

– Сколько раз, говорил ему, что он должен расписываться в журнале, когда приходит, а ему хоть бы хрен, – ухмыльнулся Леха, – я уж рукой махнул, на этого малахольного. Такой же сдвинутый, как и его подопечные. Надеюсь, в свободное время, людей не кромсает на куски, как они.

Леха заржал над собственной шуткой, живо представив интеллигентного Семена Андреевича, бродящего по улицам с тесаком, в поисках очередной жертвы. Велера взглянул на часы, висевшие на стене, прямо над мониторами. Всего час двадцать с начала смены прошло. То есть, еще почти семь часов до момента, когда можно будет покинуть этот, в прямом смысле слова, дурдом. Господи, скукотища-то какая! За полтора года ни одного мало-мальски интересного случая или происшествия. Нет, на такой работе, рехнуться можно, от однообразия. Может, подать рапорт и куда-нибудь в торговый центр податься в охранники или, в полицию пойти. Можно даже подучиться. Что угодно, только не смотреть по нескольку раз в неделю на лица дебилов, повернутых на убийствах, истязаниях и другой подобной страшной мерзости. Да и сама атмосфера медучреждения, прямо скажем тягостная, давит на психику. Не совсем уж как в фильмах ужасов про психушки, но все же. Прыгать от радости, заступая на очередную смену, точно не тянет.

Ход мыслей охранника нарушило появление в коридоре лечебницы весьма аппетитной особы женского пола. Повариха Нина, дама, что называется, с формами, одетая в белоснежный халат и белую накрахмаленную косынку, плыла в свете, ярко освещавших помещения дурдома, ламп дневного света, как большой белый корабль, ведомый вперед опытным, знающим свое дело капитаном. Пышные бедра, тесно обтянутые халатом, плавно покачивались при каждом ее шаге. Бюст колоссальных размеров призывно колыхался, пробуждая в головах скучающих охранников нескромные, весьма откровенные и волнительные мысли. Нина, неизменно, привлекала взоры всех сотрудников медучреждения. Действуя, как магнит, манящий своими прелестями взгляды мужчин, не способных противостоять соблазну, хоть мельком взглянуть на все великолепие, которым природа щедро одарила миловидную, вечно хохочущую толстушку. Да плюс к тому, остальные, немногочисленные женщины сотрудницы лечебницы, являли собой особ малопривлекательных и уж никак не жизнерадостных. Как же тут устоять, когда в не уютной, унылой обстановке, напоминающей, даже не больницу, а скорее, тюрьму, мимо тебя, вдруг, проплывает такой лакомый кусочек?

–Привет, Нинок! – Крикнули Валера и Леха, непроизвольно поворачивая головы в сторону проплывающей мимо красоты. Повариха победно задрала подбородок повыше и на пару секунд задержалась рядом со стеклянной перегородкой, за которой сидели охранники.

–Привет, привет! Ну, что, орлы, все сидите, задницы протираете? Уж, небось, мозоли натерли на своих пятых точках-то, от усердия? – хмыкнула Нина. – Не надоело? Смотрю на вас, каждый раз и прямо сердце болит. Здоровые лбы, а черт знает, чем занимаетесь. – Пренебрежительно сказала повариха, вытряхивая из длинной пачки тонкую дамскую сигарету. – Ну, я пошла. А вы сидите, сидите. Смотрите, еще геморрой заработаете, вдобавок, к мозолям. – Закатившись звонким смехом, Нина поплыла в сторону входной двери.

Валера слегка привстал с места и вывернул голову вбок, провожая фигуристую повариху плотоядным взглядом. Так бы и съел ее, прямо. Уж такая эта Нинка вся аппетитная, ух!

– Смотри, шею не сверни! – крикнула аппетитная Нинка, от самой двери. Ей даже не требовалось поворачиваться в сторону охранника, что бы убедиться, что он на нее «пялится». Все они были одинаковые. Все мужики примитивные, озабоченные существа. Почти все думают только об одном, за редким исключением. Таким редким исключением был доктор. Степан Андреевич. При воспоминании о докторе, сердце Нины, каждый раз, сладостно замирало и сжималось в пышной груди в малюсенький пульсирующий комочек. «Божечки, какой мужчина! Интеллигент! Воспитанный, умный. Не то, что эти, кобели, тьфу!».

«Вот, зараза! Как на спине у нее глаза. Знает, что посмотрят на нее. Ух!» – усмехнулся Валера, усаживаясь на свое место, после того, как повариха скрылась за дверью. Прямо свет в окошке в противной работе. Глаз отдыхает, сердце радуется и начинает качать кровь в ускоренном ритме. И остальные части тела, тоже не остаются равнодушными к этакой красотище.

После перекура, Нина, проходя мимо охранников, сжалившись над здоровыми лбами, бессмысленно протирающими задницы, бросила на ходу:

– Эй, болезные, я там, пирогов напекла. Придите, кто-нибудь. Угощу, а то ведь похудеете, не дай бог, от такого напряжения. – Звонкий заливистый смех вновь наполнил больничный коридор.

– Нинок, чего ж ты такая жестокая женщина? – хохотнул Леха.

Промаявшись еще минут двадцать, Валера поднялся с места.

– Пойду, схожу за пирогами, – сказал он напарнику, – присмотри тут…

Леха махнул рукой.

– Да, ладно, прямо сейчас все психи разбегутся, пока ты до столовой дойдешь, сидят и ждут, когда же ты свой пост покинешь. Иди уже, а то Нинка все пироги доктору своему любимому скормит, известно, для кого старается. Мне с мясом, – крикнул он вслед Валере, уже во всю спешащему, не столько за пирогами, сколько сменить обстановку и лишний раз полюбоваться шикарной Нинкиной фигурой.

– Ну, что? Оголодал?! На, держи. Лехе, вон, с мясом, он, сладкие не любит. А тебе, и тех и тех положила. – Подавая Валере пластиковый контейнер, объясняла Нина. Валера, глубоко вдохнув, аромат, идущий от Нинкиного гостинца, даже причмокнул губами. Вкуснота!

– Ох, Нинок! Сокровище, ты, а не женщина! И готовишь и сама такая вся… – неотрывно глядя на пышный бюст, нахально выкатывающийся из выреза белого халата, проговорил Валера. Дыхание у него участилось, пульс зашкалило. Нина сердито зыркнула на не в меру ретивого поклонника.

– Смотри, глаза-то совсем повыкатываются, не соберешь потом, – насмешливо сказала она. – Ишь, уставился. Забирай пироги и топай. Ухажер нашелся.

Не в силах совладать, с охватившими его чувствами, Валера, проигнорировав слова предмета своей страсти, протянул, подрагивающие руки к возбуждающе-манящим телесам.

– Сейчас, как дам, мало не покажется! – прикрикнула Нина, замахнувшись поварешкой, на объятого страстью охранника. – Тоже мне, разошелся! У меня рука тяжелая, не сомневайся – враз вылетишь отсюда, похотливый кобелина! Ой, глазки-то блестят! Иди уже!

Тяжело вздохнув, Валера взял контейнер с пирогами и поплелся к выходу из столовой. Нет в жизни счастья, ну да ладно, хоть поедя сейчас с Лехой. И то радость.

– Давай, давай, Ромео! Все одним местом думаете, – крикнула повариха, вслед незадачливому воздыхателю. – Сокровище, а не женщина! – передразнила она и закатилась в очередном приступе неудержимого хохота. – Ой, не могу! Чего только не придумают, лишь бы своего добиться.

Степан Андреевич, разложил перед собой на столе истории болезни пациентов лечебницы. Предстояла процедура отбора нескольких кандидатур на повторное психиатрическое освидетельствование. Какие-то умники, там наверху, решили, что, раз пациенты проходят лечение с применением новейших методик и препаратов, то, оно непременно должно давать результат и, по крайней мере, хотя бы часть этих самых пациентов, должна излечиться. И те, кто излечился, могут вновь, став психически здоровыми, превратиться в законопослушных членов общества. Как сказал бы человек, не имеющий отношения к медицине, из сумасшедших, стать нормальными.

Шиш, вам! Сказал бы на это Степан Андреевич Любомиров, психиатр, с почти двадцатилетним опытом врачебной практики. Не станут эти люди нормальными, вменяемыми и, самое главное, не представляющими опасности для остальных граждан никогда в жизни. Пусть не совсем профессионально, зато, честно. Любомиров знал это, совершенно точно. И никто не смог бы переубедить его в обратном. Невозможно! Если мозг человека устроен так, что ему доставляет удовольствие причинять боль, видеть мучения и совершать насилие, то, хоть какие методики не применяй, какими пилюлями его не пичкай, таким он и останется. Выйдет «на волю», перестанет пить лекарства, и привет. Малейший срыв, случайный толчок, потрясение, и все. Вновь, вернется тот прежний, убийца, насильник, садист, психопат, одним словом тот кем он был до того как попал в лечебницу. Все годы лечения окажутся пустой тратой времени.

В кино часто показывают, как психолог или психиатр, гуманист, человеколюбец и «врач от бога», не жалея сил, пытается, путем постижения сути проблемы, проникновения в разум пациента, превратить какого-нибудь маньяка-убийцу в белого пушистика. Чушь! Любомиров такие фильмы считал полным бредом, предназначенным исключительно для непосвященных, легковерных. Для любителей историй о чудесных исцелениях и врачах, умеющих творить чудеса, на уровне самого господа бога. Чудовище, оно и останется чудовищем, сколько ты не старайся, и чего ты ни делай. Кто-то скажет жестоко, непрофессионально, врач должен исполнять свой долг, «сражаться» за пациента, верить в благополучный результат своего лечения. Нет, нет, и еще раз нет. Степан Андреевич категорически не был согласен с этим. В любой другой области медицины да, но не в психиатрии. Своих пациентов он рассматривал, исключительно, как подопытных кроликов, материал для научных исследований. Работая с ними, наблюдая, беседуя, он пытался разобраться в самой природе возникновения отклонений в психике. Понять, что именно приводит к появлению этих отклонений. Откуда и по какой причине у отдельных человеческих особей возникает непреодолимая тяга совершать чудовищные вещи, в качестве получения источника наслаждения и удовлетворения. Помочь им излечиться он не пытался. Те, кто уже находились в стенах данного заведения и других подобных ему, были безнадежны. Они не должны были покинуть стен своих лечебниц никогда. Они, по мнению Любомирова, были даже не больны, в общепринятом смысле этого слова. Все дело в том, что их мозг работает не так, как у большинства людей. Другое восприятие мира, другие наклонности и потребности. И, с этим ничего уже не сделаешь. Своей главной задачей психиатр считал понять, причину, почему же мозг этих представителей человечества «настроен» именно так и можно ли заранее предугадать и предотвратить возникновение подобных случаев. Искал способ «предотвращения пожара», до того момента, когда пламя уже разгорелось, что бы поглотить и уничтожить все вокруг себя.

Лет двенадцать назад, Любомирову, впервые, предложили участвовать в освидетельствовании «излечившегося». Пациент, много лет, проведший в клинике, попал в нее за убийство двух студентов, однокурсников. За годы лечения, убийца, признанный невменяемым и отправленный в одну из психиатрических лечебниц строгого режима, превратился в удивительно спокойного, благообразного человека. Говорил, выступая перед комиссией, тихо, спокойно. На вопросы отвечал рассудительно, и, как решили все члены комиссии, искренне, с сожалением и раскаянием о содеянном им злодеянии. После недолгого совещания, все, единогласно пришли к мнению, что пациент, достаточно времени провел, пусть не в тюрьме, но, все же, в заключении. Человек излечился, переродился и превратился во вполне достойного члена общества. Любомиров и все остальные с уверенностью поставили свои подписи на медицинском заключении, сообщавшем, что пациент здоров и готов покинуть медучреждение и вернуться к нормальной жизни. Спустя два месяца, благообразного мужичка доставили обратно, в клинику, залитого с ног до головы кровью двух очередных жертв. Два члена общества были убиты тем, кто сам только-только вновь стал его частью, благодаря решению врачебной комиссии, допустившей роковую ошибку. Во взгляде и поведении, ни осталось ничего, от того тихонького, примерного, полного раскаяния и грусти человека. Безумие плескалось в глазах через край. Лицо, перемазанное кровью, выражало радость и торжество. Психиатр не был человеком слишком впечатлительным. За годы врачебной деятельности он чего только не насмотрелся. И на местах преступлений бывал, и ужасы сотворенные безумцами видел много раз. Но данный случай тяжело отразился на нем. Любомиров винил себя, винил остальных врачей, входивших в комиссии. Винил тех, кому пришла идея, пересмотреть решение суда. Ошибка врачей и чиновников обошлась, ни много ни мало, в две жизни. Два, ни в чем не повинных человека, не имевших к этой истории никакого отношения, были зверски убиты безумным животным, оказавшимся достаточно хитрым и изворотливым, что бы ввести в заблуждение кучу народа и вырваться из своей клетки на свободу. А сколько судеб родственников, друзей затронули эти две бессмысленные и страшные смерти? Сколько страданий тем, кто остался жить с сознанием потери, принесла допущенная ошибка?

Была даже мысль, оставить практику. Прошло какое-то время, Степан Андреевич немного отошел, успокоился. Но, раз и навсегда, сделал для себя вывод, никогда, даже мысли не допускать, что настоящий психопат может перестать быть психопатом. Не может, такова его сущность и с этим ничего не сделаешь. Хирург, допустивший ошибку, рискует потерять пациента. Ужасно, печально, но от этого никто не застрахован. Врач не господь бог. Он такой же живой человек, как и все остальные и, порой, ошибается. Но психиатр допустивший ошибку, может стать ответственным за жизнь, не одного, а множества людей. Степан Андреевич сделался противником проявления мнимого гуманизма. Выпустить на волю больного «большим» психозом, это все равно, что запустить часовой механизм бомбы замедленного действия. Рано или поздно, она обязательно рванет, и степень разрушения произведенного ей предсказать заранее нельзя.

И, вот сейчас ему вновь, необходимо предоставить на рассмотрение комиссии истории болезни тех кто, излечился и готов покинуть лечебницу. «Черт-бы побрал этих работников Министерства. Мало маньяков разгуливает на свободе, так давайте еще дополнительно выпустим парочку тех, кого удалось поймать и изолировать от общества», – сердито думал Любомиров, глядя на истории болезней, самых, на его взгляд безобидных пациентов. К сожалению, совсем уж безобидных, среди них, не было. В данном заведении не содержали тихих помешанных, которым чудятся зеленые человечки или, кто без особого вреда для других, мнит себя Наполеонами, секретными агентами и пришельцами с других планет. Тут, все больше, душегубы и злодеи, с куда более страшными фантазиями и желаниями, которые они, к тому же, имеют привычку претворять в жизнь.

Раздался стук в дверь и в кабинет заглянул Саша Шереметьев, старший санитар сегодняшней смены. Выражение лица у него было удивленное, что само по себе было странно. Работавших здесь, мало чем можно было удивить. Уже всякого насмотрелись, ко всему привыкли.

– Степан Андреевич, – обратился Саша к доктору, – тут, знаете, какое дело?

– Какое? – без особого воодушевления и интереса спросил психиатр. Кто-то из пациентов тронулся? Смешно, смешно, есть чему удивляться.

– Ваш «Интересный случай» заговорил. Целую речь толкнул. – Лицо санитара расплылось в ухмылке. – «Говорить» и «врач», сказал. Я так понял, он встречи с Вами требует.

Любомиров оторвался от историй болезней и замер. Вот, теперь, он, действительно взглянул на бритоголового двухметрового санитара, с явным интересом. Вот, это да! Пациент, на которого Любомиров возлагал столько надежд и столько времени бился, впустую, наконец, заговорил. Психиатр испытал, даже, некоторое волнение.

– Вот, что, – стараясь говорить спокойно, сказал он, – минут через десять, приведите его ко мне. Надеюсь, ему сегодня никаких препаратов еще не давали?

Саша покачал головой.

– Так, обхода еще не было. А он же спокойный, Вы же знаете. Так, что, ничего не давали. Трезв, как стеклышко! – хохотнул Саша.

Когда дверь за санитаром закрылась, Любомиров, в спешном порядке, начал подготовку к встрече с разговорившимся пациентом. Первым делом он убрал бумаги. Затем задернул шторы и слегка приглушил свет. Он давно уже понял, что «интересный случай», как он сам его назвал, а потом выражение приклеилось к пациенту как прозвище, не любит яркого света. Он его нервирует и раздражает.

Пациент из четырнадцатой палаты находился в клинике почти два года. По сравнению с большинством, он как раз, был вполне безобидным. Совершил одно убийство, и то, в состоянии аффекта, а не ради получения наслаждения или еще каких-то извращений, ни о каких других совершенных им злодействах не было известно, и Любомиров считал, что их и не было. Не тот типаж. В данном учреждении «интересный случай» оказался, не из-за самого преступления, а из-за странного, практически невменяемого поведения во время и после ареста. Вообще, все обстоятельства его дела были очень странными, и многое, а точнее почти все, так и осталось загадкой. Даже имя, как самого пациента, так и его жертвы, остаются неизвестными, и по сей день. Так, что весь персонал лечебницы, с легкой руки доктора, называл загадочного пациента «интересный случай». За все время пребывания в клинике, он не сказал ни одного слова. С другими пациентами не общался, да они и сами сторонились его, казалось, даже, что его, как будто побаивались. Даже самые агрессивные, склонные устраивать «склоки» и задирать других, старались не приближаться к загадочному обитателю 14-й палаты. С персоналом он тоже на контакт не шел. Когда кто-то обращался к нему, смотрел, как будто сквозь человека, не замечая его. Вел себя тихо, спокойно. Ни разу не сделал попытки нарушить дисциплину, проявить агрессию. В общем, примерный псих. Только очень-очень странный, даже для такого заведения, где не странных, вообще, не держат, он был страннее некуда. Во время многочисленных «бесед» с Любомировым, «интересный случай», неизменно, сидел с отрешенным видом, глядя перед собой немигающим взглядом. Степан Андреевич, был убежден, что подобное поведение пациента, не признак того, что он является умственно отсталым. Любомиров, даже не был, уверен что у странного пациента, вообще имеет место расстройство психики. Возможно, конечно, мизантропия, так как пациент абсолютно замкнут и ведет себя как настоящий отшельник, не желающий идти на контакт и подпускать к себе кого либо. Но, в остальном, доктор считал, что он вполне вменяем и прекрасно соображает и осознает все, не через призму собственного безумия, а как любой нормальный человек. Просто он не такой, как остальные. Он другой. Не в плане нарушений и отличий в работе мозга, а во всем. Отчего-то при мысли об «интересном случае», у Любомирова, каждый раз возникало, сравнение с пришельцами. Возможно, профессия накладывает отпечаток и у психиатров тоже возникают странные фантазии. В любом случае Любомиров воспринимал пациента из четырнадцатой как загадку, которую тщеславие и самолюбие психиатра поставило себе целью разгадать, во что бы то ни стало.

Естественно, Степан Андреевич не кричал на каждом углу о собственных взглядах, далеких от общепринятой медицинской этики, что больные тяжелыми формами психозов неизлечимы. Подобное заявление запросто могло поставить крест на карьере. Но, хоть он и не ставил себе невыполнимых, как он считал, задач по исцелению пациентов, он, как человек достаточно тщеславный, всегда страстно желал совершить какой-нибудь прорыв, сказать новое слово в психиатрии. Что в наше время, когда уже существует куча самых разнообразных теорий, методик и способов лечения сделать, совсем не так просто. И вот, когда появился странный пациент, не похожий ни на одного из тех, с кем до этого сталкивался психиатр, он понял, что это его шанс. Нужно только подобрать ключик. Верный подход. И, возможно, ему удастся, наконец, достичь желаемой цели. Постичь, что-то, чего не удавалось до этого ни одному другому врачу. Любомиров терпеливо шел к своей цели. Время от времени, он «приглашал» молчаливого пациента на встречи, пытаясь, разными способами, пробиться, сквозь стену отчужденности и молчания. До сегодняшнего дня, прямо скажем, безрезультатно. Но Степан Андреевич, не опускал рук. Дело, которому он посвятил свою жизнь, не терпело суеты и поспешности. Он готов был ждать. И он ждал. Как оказалось, не напрасно.