- -
- 100%
- +
– Конечно, – согласилось Дерево и улыбнулось всеми цветами, плодами и листьями.
Это было единственное дерево во всех вселенных, в ветвях которого жила звезда.
– Мы поэтому все такие… – понял Ле-ле и запнулся. Он хотел сказать «особенные», но постеснялся. – Всё из-за звезды, да, мам?
– Наверное, – сказала мама Люся.
– Вот ещё! – фыркнула Кабадя. – Это вообще какая-то дурацкая сказка, ни о чём.
Но Ле-ле продолжал смотреть в узкое окошко, за которым сквозь ветки Аркаши было видно кусочек неба и раннюю звезду.
– Она о любви, – сказала мама Люся. – Разве любовь может быть ничем? Вот я расскажу вам свою любимую сказку. Только она не из Ёкки-Токки. Я узнала её из человеческой книжки.
– Где это ты взяла человеческую книжку? – удивился папа Орро.
– Под Аркашей сидели мама с дочкой и читали вслух, а я запомнила, – улыбнулась мама Люся и начала рассказывать.
Розовое одеяло (любимая сказка мамы Люси)
Мягко-розовое, нежное, как цветущий персиковый сад, с белыми горошинами, лёгкое, как облако, уютное и тёплое, а какое большое! Но самое прекрасное – это, конечно, кружевная оборка ручной работы. Ах, какое ещё одеяло может похвастаться такой красотой!
Но – увы! – Розовое Одеяло тоже не могло никому похвастаться. Оно лежало в плотном прозрачном пакете в шкафу. Его берегли. Потому что новое. Потому что красивое. Потому что тёплое, лёгкое, с оборкой ручной работы. Потому что бабушка подарила.
В шкафу было темно и душно, а сквозь плотный пакет не было слышно разговоров полотенец и скатертей. Дом, в котором жило Розовое Одеяло, был маленький. Не дом, а так, комната да кухня. В комнате помещался всего один диван. Поэтому, когда приезжали гости, они спали на диване, а хозяева на полу. Матрасов в доме не было, а одеял сколько угодно, и хозяева стелили на пол Старый Спальник и… доставали Розовое Одеяло. Ведь оно такое мягкое! И тёплое! Спать на нём одно удовольствие!
В такие ночи Розовое Одеяло делало всё, чтобы хозяевам снились прекрасные сны. Оно надеялось, что тогда его перестанут убирать в шкаф и можно будет днями напролёт разговаривать со Старым Спальником. О, что это был за Спальник! Потёртый, заплата на заплате, прожжённый в двух местах… С точки зрения всех одеял и покрывал в доме, он был просто уродлив.
«Да, – думало Розовое Одеяло. – Он некрасив. Заплаты пришиты кое-как, наспех, и замок покорёжен… Но где он только не был! Чего только не видел!» И нежное сердце Розового Одеяла тревожно и сладко замирало.
Вся жизнь Розового Одеяла проходила в шкафу, и только когда приезжали гости, его доставали. Поэтому больше всего на свете Розовое Одеяло любило гостей. Ведь только тогда оно могло встретиться со Старым Спальником.
Вот приехали! Суета, радость, чайник кипит! Скоро достанут Розовое Одеяло из плотного пакета, и столько всего сразу обрушится на него: звуки, запахи, цвета, настроения! Вот раскатан и брошен на пол Старый Спальник, и Розовое Одеяло ещё не слышит, как говорят привычное:
– Может, просто на спальнике поспим? Жалко одеяло.
– От балкона дует, дорогой. Ничего ему не сделается за один раз.
Развернули. Встряхнули. «Скорее, скорее», – торопится Розовое Одеяло разгладить все складки и морщинки – о, от долгого лежания в пакете их немало. И вот тёплой волной оно ложится на Старый Спальник.
– Здравствуйте, – тихо шепчет.
Сверху бросают подушки и Клетчатый Плед.
– Фи, – говорит Плед Розовому Одеялу. – Как низко вы пали! Служить матрасом! Это вам-то, с вашими данными.
Розовое Одеяло что-то смущённо бормочет в ответ. А Старый Спальник усмехается. И Розовое Одеяло облегчённо вздыхает – он в хорошем настроении. И всю ночь Старый Спальник рассказывает Розовому Одеялу историю своих странствий. А Розовое Одеяло слушает его, не дыша. Но с каждой минутой растёт тоскливое ожидание. Вот-вот взойдёт солнце, пропоёт будильник, и Розовое Одеяло бережно свернут и опять спрячут в шкаф – подальше от невзгод и потрясений.
Правда, на заре Розовое Одеяло выглядит особенно прелестно, но этот миг так краток, а дни в шкафу, проведённые в ожидании гостей и мечтах о Старом Спальнике, равны вечности! Как бы хотелось Розовому Одеялу быть небрежно свёрнутым и брошенным в угол! Туда, где живёт между своими путешествиями Старый Спальник.
Однажды случилось небывалое. Торопились хозяева, засунули Розовое Одеяло в пакет, убрали в шкаф, да пакет закрыли неплотно. И гости не приезжали долго-долго. И завелась в пакете с Одеялом Моль. Не просто какая-нибудь, а из аристократов. Очень гордилась и цветом, и качеством материала, о кружевной оборке целую гастрономическую поэму сочинила.
– Дело вкуса, – говорила. – Кто-то шарфы и шапки любит, но я – гурман. И это Розовое Одеяло – лучшее, что я в своей жизни ела.
Приехали гости. Только что-то не так в доме. И суета, и радость, и чайник кипит. Но тот, кто ждал гостей больше всех, уже не ждёт.
Расстелили на пол Старый Спальник.
– Может быть, так поспим? Жалко одеяло.
– От балкона дует. Да и что сделается этому одеялу за один раз?
Достали Одеяло. Развернули. Ахнули. Повозмущались. Хозяйка даже всплакнула. На Старый Спальник постелили Клетчатый Плед, укрылись покрывалом и уснули.
Из тех лоскутов, что остались от большого, тёплого, бережно хранимого Розового Одеяла сделали заплатки на Старый Спальник. Он как раз прохудился в трёх местах, когда узнал о судьбе Розового Одеяла. Заплатки нежно сияли мягко-розовым, как цветок персикового дерева, цветом.
– Любовь, любовь! В сказках должны быть битвы, подвиги, драконы и чудовища! Лучше пусть папа расскажет про рыцаря Розмарина! – сказала Кабадя, и близнецы радостно завопили, ведь это была их любимая сказка.
В зарослях шиповника жил да был рыцарь Розмарин. Почему рыцарь, спросите вы? Да потому что отважнее его не было на всём белом свете! А в Толстом Справочнике Геройств написано, что рыцарь – это самый храбрый и великодушный шумс на свете. Розмарин именно таким и был.
И было у Розмарина шесть братьев. Один ленивее и трусливее другого. Честно говоря, они даже не стоят того, чтобы в сказке упоминались их имена, но уж так и быть, упомянем (но только из уважения к рыцарю Розмарину, его отваге и доброму сердцу). Итак, братьев звали: Дурнишник, Грыжник, Щетинник, Хруплявник, Овсюг и Пырей. И не было бедному Розмарину от них житья. Чуть только солнце освещало куст шиповника, на голову Розмарину летели стоны, жалобы и просьбы:
– Ах!
– Ох!
– Опять это солнце спать не даёт!
– Розмарин, занавесь окно!
– Розмарин, свари мне кашу!
– А мне испеки кексы!
– А мне завари чай!
– Розмарин, ах, Розмарин, кого ты слушаешь, брось всё и укрой меня потеплее, я совсем продрог!
И бедный Розмарин бегал между шестью гамаками, выполняя просьбы своих ленивых братцев.
Почему же он был такой добренький, спросите вы? Зачем позволял командовать собой? А ещё рыцарь! Всё дело в том, что Розмарин был самым младшим из братьев, и, как это иногда бывает, старшие помыкали им, давали обидные прозвища и затрещины, заставляли делать всю работу по дому и отбирали сладкое.
Так бы и жил Розмарин до сегодняшних дней, если бы не повстречалась ему однажды на ветке рябины принцесса Земляника. Ах какая она была красавица! Принцесса посмотрела на Розмарина зелёными глазами и сказала:
– Как вы прекрасны! Вы, наверное, принц из далёких земель?
К локтю Розмарина прилипли остатки каши Пырея, а на жилетке красовалось пятно от какао, которое он варил на завтрак Грыжнику, поэтому Розмарин справедливо решил, что принцесса над ним издевается. Но только он успел подумать об этом, как у неё задрожали ресницы, а из прекрасных глаз покатились хрустальные слёзы.
– Ах! Если бы только мне найти доблестного рыцаря, который смог бы победить ужасное чудовище, захватившее мою страну!
– Чудовище?
– Да! Оно сковало своим ледяным дыханием реки, заморозило деревья, и теперь у нас зима, которая никак не кончается! И некому прогнать это чудовище! Мои отец и братья погибли, сражаясь с ним. Ах, я несчастная принцесса! Ах, мои бедные подданные! Бедные мои деревья!
Розмарину стало очень жалко принцессу Землянику, но самое главное – ему ужасно надоело слушать вопли братьев каждое утро и готовить для них завтраки, да и вообще…
– Я спасу вас от этого чудовища!
– Нет-нет-нет, что вы! Вы так прекрасны! И так беззащитны! Чудовище проглотит вас в один момент!
– Ну, это мы ещё посмотрим, – сказал Розмарин.
А про себя подумал, что уж если он столько лет справлялся со своими братьями, то битва с любым чудищем ему по плечу. И вместе с принцессой Земляникой они отправились в её королевство.
Было там и правда очень холодно. Так холодно, что Розмарин моментально вспомнил свой гамак в старом шиповнике, и полосатые гетры, и горячие завтраки – и как-то ему домой захотелось. Но тут принцесса Земляника вздохнула так жалобно, что Розмарин сразу почувствовал себя сильным и храбрым.
В этот самый миг чудище как выпрыгнет на дорогу! Как разинет пасть! Да как пахнёт холодом! Принцесса Земляника – хлоп! – в обморок. А Розмарин посмотрел на чудище, и так оно ему напомнило всех его братьев сразу, что вынул он из кармана сверток с оладушками, которые взял с собой в дорогу, и говорит чудищу:
– Угощайся.
Чудище и угостилось. А что? Думаете, легко всю жизнь камни и серу глотать? Очень оно по домашней еде соскучилось. И пока чудище оладушки лопало, Розмарин воспитательную беседу с ним провёл. Что нехорошо вот так вот целое королевство губить.
– Нехорошо, – вздохнуло чудище. – Только где мне жить-то? Отовсюду гонят…
– Я тут неподалёку пещеру видел, просторную. Можешь поселиться там. А я бы тебе оладушки пёк. Каждое утро.
Как тут было не согласиться?
И стали они жить-поживать. Королевство оттаяло. Розмарин женился на принцессе Землянике. По утрам они вместе пекли оладушки для чудища, которое жило теперь в пещере неподалёку. А братьям Розмарина пришлось научиться самим себе завтраки готовить. Так им и надо.
– Самая дурацкая сказка, которую я только слышал, и никаких подвигов тут нету! Подумаешь, оладушки! – проворчал Дрёма, а Орешек и Черешенка захихикали. – Лучше вообще петь песни, да, мам?
– Ну, пусть Ле-ле споёт свою любимую, у меня от его голоса тесто лучше поднимается, – сказала мама Люся.
Обещание (любимая песня Ле-ле)Дай обнять тебя, Дерево!У тебя такая тёплая кора, вся в трещинках,бугристых родинках и муравьиных тропках.Я прижмусь к тебе, Дерево!Если долго вслушиваться, то можно услышать,как в твоей вышине топчется на ветке сойка,как древние тропинки твоих ветвей зарастают мхом,как шепчутся листья,как плетут гамаки шумсы в своих домиках.Обещаю тебе: солнце будет всегда.Вот этот нежный свет на рассвете,этот белый полуденный знойи яркие краски заката.Возьми за руку тихий вечер и тёплый дождик.Обещаю тебе: мы всегда будем вместе.Я обниму тебя, Дерево!Ты стоишь над обрывом,много-много твоих корней дышит воздухом,и я боюсь, что ты упадёшь.Я буду крепко держать тебяИ внимательно слушать.– Я тоже хочу спеть! – сказала Кабадя и подпрыгнула до потолка.
– Не-е-ет! – застонал Ле-ле, но было поздно, Кабадя уже запела.
Любимая песня КабадиТарим-тра-ля,
Тарим-тра-ля
Сумлум-бу-бум,
Дарим-тра-ва-ва
Прыг-поскок, подскок,
Стоп-кувырок
Тра-ля-ля-ля,
Тюрлим-пур-трёк
Везде-прыг
И везде-шмыг
Пере-реве-мере-кере-салето-морталето-мороко-сим-бум!
История пятая. Великое переселение
Тревожно
– Это всего лишь глупые слухи, дорогой, – сказала мама Люся, – ты же сам говорил, что Шишечка паникёрша.
– Да, но она была так напугана…
Дрёма фыркнул в углу и тут же виновато потупился: всё-таки не дело смеяться над взрослыми. Даже если этот взрослый – тётя Шишечка, которая боится всего на свете.
– Сам посмотри: наше дерево такое крепкое! Да и во всём парке нет умирающих деревьев, с чего же людям пилить их?
– Откуда я знаю! Будто людей можно понять, – проворчал папа Орро.
Вчера по парку ходили серьёзные люди. Таких людей шумсы боятся больше всего. Не детей, которые забираются на деревья, срывают листья, чтобы играть в магазин, и даже ломают ветки на шпаги и луки, нет. Самое страшное – это взрослые люди вроде тех, что ходили по парку вчера: рассматривая, похлопывая то одно, то другое дерево, пока, наконец, один не сказал:
– Петрович, ну, вот это-то точно. И вон то – тоже.
Шумсы не понимают, что значит «это-то точно» и «вон то тоже», но от дурных предчувствий повисают хвосты. Особенно, если деловито похлопали по твоему дереву.
Прилетел ветер южной четверти, но ни один малыш не пророс в парке этой весной. А потом все шумсята стали плохо спать. Ни с того ни с сего пришли тревожные сны, чего весной никогда не бывает. И многие мамы стали паковать сундуки и корзины, а папы отправились на разведку в Почти Сосновый лес, чтобы успеть выбрать дерево получше, и все делали вид, что давно мечтали переехать из этого глухого парка. Мол, в Почти Сосновом лесу и школа лучше, и деревьев много, надо же думать о будущем детей.
– Зачем они поднимают панику? Кто собирается нас рубить? – ворчала мама Люся, которая решила, что будет со своим деревом до конца. – И куда прикажете нам бежать с пятью детьми? Все большие деревья в лесу заняты, конечно: ни одно приличное дерево без шумсов не растёт. Остался какой-нибудь кустарник, да совсем молоденькие, поросль…
– Но что же делать, дорогая? – вздыхал папа Орро, которому ужас как не хотелось переезжать и уж тем более – принимать решение.
– Я останусь здесь до конца! – яростно крикнула мама, закрыла лапками мордочку и расплакалась.
Мама Люся очень любила своё дерево. И у мам сильно развита интуиция.
Миндаль уезжает– Разве обязательно надо уезжать? – тихо спросил Ле-ле.
Они сидели с Миндаль на почке липы, готовой вот-вот лопнуть. Это время – особенное и для дерева, и для шумсов. Они набираются друг у друга сил, делятся самыми лучшими воспоминаниями и заветными желаниями. Лопнувшие почки рассказывают шумсам сказки весны, шумсы дарят деревьям хорошее настроение. Вот только этой весной во всём парке не найдётся ни одного шумса с хорошим настроением.
Миндаль вздохнула и достала из сумочки, которую теперь всегда носила на плече, сложенную в несколько раз газету.
– Вот, смотри.
Ле-ле развернул газету и стал читать.
«Дни нашего парка сочтены! Уже нашлось несколько свидетелей, видевших людей в рукавицах. Да, да, неисправимые оптимисты говорят, что пока не увидят пилу и топор, нет повода для беспокойства, но, спрашиваю я вас, куда мы побежим, когда они придут с топорами и пилами? Где прятаться нам с детьми и стариками? И разве мы забыли историю Ульша Верного, не согласившегося оставить своё дерево, даже когда зубья пилы уже врезались в него? Ульша распилили пополам, но кто из нас готов к такой участи? Кто обречёт на это своих крошек и своих матерей? На свете много парков, лесов и рощ, все деревья не могут быть заняты! Спасайтесь, пока не поздно! Другим деревьям, лишённым шумсов, нужна ваша помощь! Наши уже не спасти».
– Мы – неисправимые оптимисты, – вздохнул Ле-ле, возвращая газету. – Мама сказала, что мы остаёмся здесь, несмотря ни на что.
Миндаль промолчала. Это её отец издавал парковую газету. На маленьком печатном станке в своей раскидистой иве он на листьях подорожника печатал новости, поздравления и истории из Ёкки-Токки. Миндаль верила отцу и его газете.
– Я не могу не поехать, – грустно сказала она. – Ты же знаешь, я в семье старшая, я вместо Дрёмы, и родители рассчитывают на меня.
Да, конечно, Ле-ле знал. Все в парке знали. Первенцами у шумсов всегда рождаются мальчики. Только вот у Шуни и Укропа родилась девочка – Миндаль. Наверное, поэтому она такая необыкновенная. Необыкновенно красивая, необыкновенно добрая, необыкновенно понимающая.
– Не представляю, где можно жить, кроме нашего парка, – вздохнул Ле-ле.
– Мы уезжаем к бабушке, она живёт в берёзовой роще на горе. Папа уже договорился со знакомым грачом, тот перевезёт нас.
– Это далеко?
– На другом краю города.
Ле-ле вздохнул. У него не было знакомого грача, и, наверное, они с Миндаль больше не увидятся.
– Знаешь, это очень хорошая роща, светлая, молодая. Там много пустых деревьев, не знаю почему, но так папа говорит. Может быть, вы поедете с нами? Мы могли бы сначала даже поселиться в одном дереве, пока не найдём ещё. Может, ты поговоришь с родителями?
– Угу, – откликнулся Ле-ле, – поговорю.
Он знал, что родители ни за что не согласятся. Ему было так грустно, что Миндаль уезжает, и казалось, вот-вот вырвется из груди самое печальное стихотворение.
– А если парк уцелеет? Если всё это только слухи? Вы вернётесь?
– Не знаю, – вздохнула Миндаль. – Папа говорит, что ему здесь тесно, что негде развернуться, что он мог бы достичь большего, если бы жил в роще или лесу.
Через два дня на рассвете чёрный грач принял на свою спину семью Миндаль и их ближайших родственников. Это были первые переселенцы. Жители парка провожали их молча, но, когда Миндаль обняла на прощание Ле-ле, он незаметно сунул ей в сумку нежный листочек липы с прощальным, самым печальным стихотворением. Он даже не стеснялся. Ведь они никогда больше не встретятся.
После отъезда семьи Миндаль в парке началась настоящая паника. Шумсы собирали пожитки и седлали синиц, воробьёв и ворон, чтобы улететь подальше от парка, где прожили всю свою жизнь. Тётя Шишечка каждый день приходила к маме Люсе плакать. Она ни на что не могла решиться!
– Всю неделю мы живём на чемоданах! Я не сплю и не ем! О, Небесное Дерево, что же нам делать? Куда бежать? Мне так неудобно без моей любимой кастрюльки для одуванчикового супа! А ты ещё варишь суп?
– Конечно! – с достоинством отвечала мама Люся и доставала из шкафа свои самые красивые чайные чашки.
Всем своим видом она старалась показать, что не собирается трогаться с места.
Соседей оставалось всё меньше, а в один прекрасный день уехала и тётя Шишечка с детьми.
– Мой Папоротник решил остаться! Бросает меня одну с тремя детьми! Какой эгоизм! – плакала она у мамы Люси на плече. – Говорит, что это неправильно – бросать деревья. О, Небесное Дерево, да кто думает теперь о деревьях? Надо бежать, бежать, пока в лесу не разобрали все приличные дома! Я не понимаю, дорогая, почему вы до сих пор не уложили вещи! У тебя дети!
– У нас у всех дети, – грустно улыбнулась мама Люся.
На прощание тётя Шишечка обняла сестру покрепче и прошептала:
– Присмотри за моим Папоротником, он такой непутёвый!
– Присмотрю, – пообещала мама Люся.
Чёрные рукавицыНашёл их Дрёма. Они висели в расщелине, там, где мощный ствол Аркаши расходится на два, потоньше. Рукавицы пахли человеком, болью, страхом и отчаяньем. Дрёма смотрел на них и чувствовал, как внутри него растёт ужас. А ещё он чувствовал, что ничего не может сделать. Вот он – вот рукавицы. Дрёма знал, что это значит – чёрные рукавицы на твоём дереве. Все знали. И не спрятаться, не остановить, не спасти. Дрёма упёрся в рукавицы лапами, лбом, поднажал и сбросил со своего дерева на землю. Теперь они лежали у корней Аркаши, два чёрных пятна, похожие на крылья вороны.
– Мама, – сказал Дрёма, заходя домой, – на Аркаше лежали чёрные рукавицы.
Мама пролила воду из чашки и испуганно посмотрела на Дрёму.
– Я сбросил их на землю.
– Ты же знаешь, что это не поможет. – Мама еле сдерживалась, чтобы не заплакать.
Дрёма кивнул. Он тоже чуть не плакал.
Вечером мама Люся осторожно сказала папе Орро:
– Все уезжают… может, и нам подумать об этом, дорогой?
– Мы никуда не поедем! – тут же закричал папа. – Пусть бегут слабаки и трусы! Я с места не сдвинусь! Что за паника? Увидели пару взрослых людей в парке и сразу в бега! Мне стыдно за вас!
– Дрёма нашёл на Аркаше чёрные рукавицы.
Папа открыл рот и развернулся к своему первенцу:
– Чёрные рукавицы? На Аркаше?!
Ле-ле показалось, что их дерево вздрогнуло и прислушивается.
Что-то разбудило Кабадю на рассвете. Она посидела, свесив лапки с гамака. Хвост её тревожно подрагивал. Потом Кабадя неслышно выскользнула в окно.
Когда-то давно одна из Аркашиных веток улеглась в развилке соседней ивы и лежала там так долго, что вросла в неё. Теперь эту ветку била дрожь. Потому что ива тихо плакала. Это было дерево бабушки Непахи.
Кабадя пробежала по вросшей ветке на плачущую иву и поняла, в чём дело. Внизу, у самых корней, дерево обнимала бабушка Непаха, а у её ног стоял большой, туго набитый саквояж[4]. На бабушке Непахе были шляпа, и дорожный плащ, и перчатки, и даже удобные ботинки для дальних путешествий. Кабадя бросилась вниз. Она споткнулась, упала, вскочила. Ботинки! Никто из шумсов не носит ботинки!
– Бабушка Непаха! Вы куда?!
Бабушка Непаха быстро смахнула слезу, обернулась и сказала сварливо:
– Ну кто из шумсов встаёт в такую рань? Конечно, Кабадя, кто же ещё!
– Куда вы уходите?
– Не твоё дело, малявка, – фыркнула бабушка Непаха. – На-ка, возьми саквояж и проводи меня, раз уж решила путаться под ногами с утра пораньше.
– Мама больше не разрешает мне уходить далеко от дома.
– Можно подумать, ты слушаешься маму! – сказала бабушка Непаха, поправила шляпу и, даже не посмотрев на своё дерево, пошла к воротам парка, раздвигая новорождённую траву.
Кабадя схватила саквояж и бросилась вдогонку. Саквояж был очень лёгкий, будто бабушка Непаха набила его невесомыми осенними листьями. Парк ещё спал. Было тихо, просторно.
– Нас уже начали рубить, – сказала вдруг Непаха. – Видишь? – Она не глядя махнула лапой в сторону забора.
Там лежали спиленные ивы. «Семьи Миндаль, Крыжовника и дяди Шука», – ужаснулась Кабадя и беспомощно посмотрела на бабушку Непаху. Ей стало так страшно, как никогда ещё не было.
– Они сделают здесь автостоянку! Конечно! Что ещё они могут сделать? – шипела бабушка Непаха. – Люди разучились ходить пешком, им больше не нужны деревья и сказки. Им нужны только машины и асфальт!
– Разве можно жить без деревьев?
– В том-то и дело, – усмехнулась бабушка Непаха. – Нельзя! Без деревьев людям будет просто нечем дышать! Они связаны друг с другом гораздо сильнее, чем могут себе вообразить! Но кому это интересно? Ведь есть машины! Люди стали высокомерными и глупыми! Скоро они вырубят все деревья и вымрут сами! Так им и надо!
Кабадя промолчала. Она плохо знала людей, но ей казалось ужасно глупым и несправедливым поступать так с их парком! Она знала, что такое машины. Чтобы попасть в Почти Сосновый лес, надо перебежать огромную дорогу, и, хотя машины ездят по ней медленно и редко, Кабаде каждый раз становится плохо от их рёва и запаха. Страшно представить, что эти машины будут жить в парке вместо деревьев.
– А вчера… – сказала бабушка Непаха, и голос её стал совсем другим. Он задрожал и будто состарился. – Вчера они пришли со своей страшной пилой к моей девочке. Она оказалась крепкой, им не по зубам. Люди провозились до темноты, оставили на её коре уродливые шрамы, но так и не смогли сломить. Я знаю: они вернутся сегодня. Я не могу этого вынести. Я ухожу. Молчишь? Осуждаешь старую Непаху? Конечно, твои сумасшедшие родители будут со своим деревом до конца, но я простая мастерица волшебных свечек. Моё сердце разорвётся на части, если я буду смотреть, как её пилят.
Какое-то время они шли молча. Потом Кабадя спросила:
– Почему вы сказали, что мои родители сумасшедшие? Разве это неправильно – служить своему дереву до конца? Разве не в этом предназначение шумса?